Глава 2. По закону. По совести?

Тоша оказался прав: я действительно выросла красивой девушкой. Хотя, признаться честно, до шестнадцати лет я этого вовсе не замечала. Переломный момент наступил, когда я впервые начала чувствовать на себе взгляды. Особенно — мужские. С тех пор я безошибочно ощущаю, когда кто-то смотрит на меня, даже если этот взгляд пронзает меня со спины. Называйте это как хотите — шестым чувством, комплексами или даже нарциссизмом, — но эта странная способность не раз помогала мне в жизни. С детства я была атлетична и сообразительна. Это про меня говорят: «не в коня корм». Правда, сегодня сообразительность заметно преобладает над физической формой. Телесную силу я унаследовала от отца, а гибкость ума — от мамы, которая с ранних лет развивала во мне нестандартное мышление и тягу к творчеству. Мы с ней участвовали в конкурсах, что-то шили, пели, сочиняли. Но самый главный дар, который она мне передала, — это способность чувствовать ложь. Словно внутренний счетчик мгновенно выдаёт ошибку, когда «дебет не сходится с кредитом». Я почти физически ощущаю фальшь, и меня моментально охватывает странное беспокойство. Ложь — это особое пространство. Попытка спрятаться в ином мире, убежать от настоящего. А настоящее у многих из нас — не то, о чём мы мечтали. Совершенно иное во мне заложила бабушка. Я хорошо помню, как она часто плакала, вспоминая моего отца — своего сына. Сквозь слёзы она говорила о жестокости судьбы, о несправедливости мироустройства. В шестнадцать лет я не знала, как устроен мир, но её боль разделяла — хотя бы отчасти. Целиком разделить её было невозможно: в ней было слишком много боли, больше, чем может вместить мир. Именно тогда я впервые задумалась о жизни и смерти. Бабушка верила, что всем управляет Бог, и только Он властвует над нашей судьбой. Я верила ей. Но внутри меня росли противоречия: А может, мы берём на себя слишком много? Может, мы — не больше чем побочный продукт эволюции? Нам просто повезло чуть больше, чем птицам, рыбам или насекомым? Может, мы — лишь набитые костями мешки, и в конце не будет ни ада, ни рая. Ни света, ни встреч с близкими. Просто... ничто. Не слишком ли мы самовлюблённые создания, если думаем, что в момент нашей смерти к нам придёт Бог или Дьявол, чтобы лично увезти нас в иное царство? Не слишком ли это высокая честь для эволюционной единицы? Я отчётливо помню момент, когда моя вера рухнула. Весенние каникулы у бабушки. Мне — шестнадцать. Я сижу перед маленьким столиком с иконами и фотографиями отца. Смотрю в лица на снимках и думаю: Почему Бог не защитил его в ту ночь? Если Он действительно любит нас всех, почему позволил этим людям убить его? Если Он всемогущ, почему не остановил страшное? Я опустилась на колени и решилась на поступок, который сегодня может показаться наивным, даже смешным. Я умоляла Бога вернуть мне отца — в обмен на мою душу. Я просила слёзно, отчаянно, с такой истерической силой, что в какой-то момент почувствовала, будто проваливаюсь в бездну. Это оказался обморок. Очнулась я от резкого, ударившего в нос запаха — так я впервые узнала, что такое нашатырный спирт. Надо мной склонилась бабушка, и её слёзы падали мне на щеки. На миг мне показалось, что это она оплакивает меня. Но, взглянув на столик, я с болью увидела всё те же фотографии отца. Он не вернулся. С того дня я перестала молиться. Я поняла: если я хочу чего-то — я должна идти и добиваться этого сама. Но мысль о том, что я могу вернуть отца, не исчезла. Наоборот, внутри меня проснулся неведомый источник силы. Я не знала как и когда, но была уверена: я смогу. Наверное, это можно счесть глупостью подростка, но тогда это стало моей целью. Моей миссией. О папиной смерти в нашей семье старались не говорить. Эта тема была слишком болезненной. Любая попытка расспросить о событиях той ночи была равносильна сыпанию соли на открытую рану. Поэтому я осторожно, месяц за месяцем, год за годом, по крупицам собирала детали. К двадцати годам у меня сложился почти весь пазл. Не хватало лишь нескольких кусочков, но картина уже вырисовывалась. Это были 90-е. Страшные, голодные. Сентябрь 1997 года — эпоха, как будто покрытая плёнкой старой VHS-кассеты. Мой папа был обычным строителем. Честная работа, одна из немногих, которая в те времена хоть как-то оплачивалась. На фотографиях он смеётся с товарищами на фоне серых панельных «коробок», в которых однажды кто-то будет жить, любить, воспитывать детей. Два года назад родилась я. Отец решил сменить машину на более вместительную — для семьи, для поездок на дачу. Он купил салатовую «Ниву». Именно это яркое пятно стало причиной, по которой убили человека. Сына. Мужа. Отца. Покупателей подсказал сосед. Уверял, что ребята хоть и молодые, но надёжные. Это были двое парней около двадцати лет и девушка — семнадцати. В назначенное время папа вышел во двор показать им машину. Он сел за руль, девушка — рядом, парни — на заднее сиденье. Всё выглядело как обычная сделка. Но в какой-то момент один из парней достал нож и перерезал отцу горло. Девушка обыскивала карманы, искала что-то ценное. Не найдя ничего, они решили просто забрать машину. Самое ужасное — он всё слышал. Был жив. Зажав руками шею, он сумел выбраться из машины. Дополз до дома. Стучал в стены, звал на помощь — но уже не мог говорить. И никто не вышел. Никто даже не открыл окно. Люди боялись. Я не виню их… но больно осознавать: если бы помощь пришла раньше — была бы надежда. Хотя бы надежда. Когда нападавшие поняли, что свидетелей слишком много, они сбежали. А мой отец остался умирать. Один. Брошенный, как срезанный цветок. Как нечто ненужное. Он умер в луже собственной крови под чужими окнами. Скорая лишь констатировала смерть. Именно её огни я помню на потолке. Именно её сирена до сих пор звенит у меня в ушах. Потом были суды, экспертизы, бесконечные допросы. Боль, отчаяние. Слёзы. Вся семья будто ушла под воду — тяжёлую, вязкую, ледяную. Люди приходили — даже те, кого мама не знала. Все, кто когда-либо знал отца, пришли проститься. Это было чёрное время. Мама осталась одна, с двумя детьми и без работы. Отец всегда говорил, что не позволит ей работать до изнеможения. Он мечтал, чтобы она улыбалась, была счастлива. Она рассказывала, как к нам приходили друзья папы — приносили еду, деньги. А однажды появилась группа незнакомых мужчин в кожаных куртках. Они не представились, лишь сказали: «Мы узнали. Хотим помочь». Принесли деньги, одежду, американский шоколад — тогда почти недоступный. Позже я поняла, что это были люди из криминального мира, так называемые «братки». Возможно, то, что сделали с отцом, считалось «не по понятиям». Мы не знаем, кто они были, но их помощь позволила нам выжить. Суд вынес приговор: 9 и 12 лет строгого режима для парней. Девушка пошла как свидетель — она «всех сдала». По закону — справедливо. По совести? По совести — нет. Эти сроки уже прошли. Возможно, они сейчас живут, дышат, строят планы. А у моего папы — надгробный камень. Холодный. Безмолвный. Мама сама отмывала машину от крови. Слёзы застилали ей глаза, разум был отключён. Потом она отвезла салатовую «Ниву» на заброшенную стоянку — и больше не возвращалась. Не могла. Не хотела. Эта машина стала слишком ярким пятном. Слишком болезненным. Она пережила всё — как воин. Как женщина, которую невозможно сломать. И я часто спрашиваю себя: девять и двенадцать лет — это справедливо? Может, для закона. Но не для сердца. Не для меня. Они живут. А у моего папы — могила.