Глава 5. Схватка с собой.

С каждым днём мне становилось всё труднее скрывать от Гоши свои мысли. Он делился со мной новыми успехами, а я в это время прокручивала в голове одно-единственное — как мне самой вернуться в девяносто седьмой год. Мы с Гошей всегда были предельно честны друг с другом, и именно поэтому мне было так мерзко на душе. Ощущение, что я что-то утаиваю — или, хуже того, лгу, — разъедало меня изнутри. Впервые за всё время нашей дружбы я не могла выговориться ему. В горле стоял тяжёлый, почти физический ком недосказанности. Иногда мне казалось, что даже во сне я стараюсь молчать, чтобы ни одна живая душа — даже образы из моих снов — не узнала о моём секрете. Каждый день я обрушивала на себя лавину ненависти. Я злилась, тревожилась, изматывала себя мыслями о том, что обязана молчать. Стоило мне раскрыть правду — и весь мой мир, все мои надежды рухнут. В разговорах я лишь кивала и соглашалась с Гошей, как та собачка на панели автомобиля, что кивает в такт движению. Привыкнуть к этому было невозможно. Мои внутренние демоны рвались наружу, и я не могла их усмирить — даже на мгновение. Они разрывали моё естество, выли в глубине сознания. Мне становилось тяжело смотреть Гоше в глаза, слушать его, говорить с ним… но другого выхода у меня не было. Совесть — страшная сила. Она заставляет уничтожать себя собственными руками. От сплетен можно скрыться, от людской злости — убежать, но от самого себя — никогда. И тогда остаётся лишь молчать и сгорать изнутри. — О чём ты думаешь? — однажды спросил Гоша, когда мы вечером сидели дома. — Ни о чём, — отстранённо ответила я. — Брось, ты сама не своя. Что случилось? Я почувствовала, будто меня схватили за горло, лишив дыхания. Во рту пересохло, и я осознала, что сейчас придётся солгать. — Правда, ни о чём… — проговорила я запинаясь. — Ты не хочешь мне рассказать? — в его глазах мелькнула печаль, будто я нанесла ему обиду. Но я знала: если скажу правду, обижу куда сильнее. Я не решилась ни лгать вновь, ни признаться. Просто уставилась в пол, чувствуя, что сама загнала себя в угол. — Да что с тобой? Я же вижу, что что-то не так, — настаивал он. — Гош, ты же знаешь… я бы сказала, если бы могла. Просто сейчас это не важно. Пожалуйста, не дави, — я выдохнула, — тем более, я не смогу отказать тебе в разговоре. Он нахмурился, коротко хмыкнул, но спорить не стал. — Ладно. Скажи, если понадобится помощь. А мне было нужно не просто его участие, а сведения об аппарате. Нужна была выгода. И от осознания этого меня передёрнуло. Как я могла признаться, что всё, над чем он работает, я хочу использовать только для своих, эгоистичных целей? Я казалась себе чудовищной. Оправдания не существовало. В случае, если мой секрет раскроется, — меня ждёт справедливый, и потому жестокий, приговор. Мысли о том, что я могу выбрать не его, а свою цель, душили меня удушливым, тлетворным запахом. Вести войну с самой собой тяжело, ведь победитель известен заранее. И хотя голос разума твердил: «Молчи», совесть снова и снова хлестала меня безжалостной плетью. Держаться мне помогала лишь призрачная надежда. Слабый огонёк всё ещё теплился внутри, не позволяя углям совсем погаснуть. Я ходила, словно во сне, временами не понимая, что реально, а что нет. Мысль о том, что у Гоши может не получиться, не существовала для меня вовсе. Это казалось таким же невозможным, как падение луны на землю. Я даже не представляла, каким будет само путешествие во времени, и что со мной станет, оказавшись в этом далёком, чужом для меня научном мире. Но одно знала точно — мысль о провале просто не могла прижиться в моей голове. В очередной вечер, когда Гоша вновь пришёл домой с опозданием, он был неузнаваем. Я никогда прежде не видела его таким — рассерженным, напряжённым, словно внутри него бушевал шторм. Гоша был не из тех людей, кто позволяет гневу овладеть собой, а потому эта его сторона была для меня новой и пугающей. Я не знала, как себя вести. Он вошёл, держа в руках сумку, до краёв наполненную бумагами и папками. Раньше я её не видела, как, впрочем, и того, чтобы он приносил что-то подобное домой. Я смотрела на него стеклянным взглядом, наблюдая, как он меряет шагами комнату, время от времени тяжело вздыхая, словно пытаясь удержать себя от резких слов. Вдруг он резко вскинул руки и повысил голос: — Нет, ну ты представляешь?! — Что? — робко спросила я, всё ещё ошеломлённая. — Они хотят вмешаться в экономику Америки и Китая! — О чём ты говоришь? Кто «они»? — Сегодня было совещание, — продолжил он, ходя из угла в угол. — И мне… ну, как «сказали»… скорее приказали — ускорить процесс создания аппарата. Потому что им нужны тестовые запуски в Америке и Китае. Они собираются использовать его, чтобы «исправить» настоящее. Даже не будущее — настоящее. В этот момент я ясно осознала, каким бы он увидел меня, если бы я тогда решилась рассказать правду. Эта мысль мгновенно охладила моё желание быть с ним честной. — Но ведь именно этого ты опасался с самого начала… — с тихой грустью сказала я. Я любила Гошу всем сердцем и искренне переживала за него, но в глубине души всё ещё прятала свои корыстные намерения, словно цепных псов, которых боишься выпустить на свободу. Он опустился рядом со мной на диван, устало посмотрел в глаза и тихо произнёс: — Они платят. Я не могу оставаться в тени своей идеи. Это — вся моя жизнь. — И моя! — вырвалось у меня прежде, чем я успела себя остановить. Я замерла, словно ошпаренная, краем глаза видя, как он поднял голову и впился взглядом в моё лицо. Собрав остатки смелости, я встретила его взгляд. — Ты делаешь нечто великое, Гоша, — произнесла я, чувствуя, как в груди поднимается волна искренности. — Этот аппарат — прорыв не только нашего века, но всех веков, что знало человечество. Я болею за тебя, и мне по-настоящему важно, чтобы ты достиг своей цели. В этих словах не было ни тени лжи. Впервые за долгое время я смогла сказать ему правду, не исказив её. Он лишь тепло посмотрел на меня, а потом коротко сказал: — Спасибо. Его взгляд опустился вниз, он посидел так ещё несколько секунд, а затем резко поднял голову, уставился в потолок и, будто вынырнув из ледяной воды, тихо произнёс: — Я согласился. Только тогда я заметила, как странно ярко блестят его глаза. Лишь спустя мгновение поняла — это были слёзы. — Я знаю, почему ты хочешь, чтобы я согласился, — сказал он. Я не решилась ответить. — Мне искренне жаль, что твоего отца нет с нами, — продолжил Гоша. — Я всегда сочувствовал тебе. Но это случилось… и время не вернуть. Всё. Меня раскрыли. Оправдаться я была не в силах. Я чувствовала себя загнанным зверем, которого ведут на убой. Моя судьба казалась уже решённой, и я ничего не могла с этим поделать. — Но ты же знаешь, как вернуться в прошлое, — выдохнула я. — Почему ты видишь в этом что-то плохое? Неужели тебе никогда не хотелось что-то исправить? — Конечно, хотелось. А кому нет? — он горько усмехнулся. — У каждого есть якорь из прошлого, который тянет его вниз. Но нельзя… понимаешь? Нельзя что-либо менять. — Почему? — перебила я. — Потому что последствия непредсказуемы. — Его голос стал твёрдым. — Одно дело — съесть вместо одного яблока два. Это, возможно, ничего не изменит. А ты хочешь изменить жизнь человека. И не только его… Это слишком серьёзное вмешательство. Как ты не поймёшь? От того, что твой отец снова будет жив, мир может сильно измениться. — Мне и моей семье станет лучше! — воскликнула я. — Ты не можешь знать наверняка, — он покачал головой. — Ты смотришь только со своей стороны. Гоша положил руку мне на плечо. — Я понимаю твою боль. Понимаю твоё желание всё исправить. Но так нельзя. Мы не можем просчитать последствия… они могут оказаться куда страшнее, чем ты думаешь. — Но ведь можно хотя бы попробовать! — голос мой дрожал. — Как ты можешь говорить, что понимаешь мою боль, если отказываешься помочь и облегчить её? — В этом и невыносимость, — тихо сказал он. — Прости, но я не могу тебе помочь. Спокойной ночи. Он поднялся и ушёл в свою комнату. А я ещё долго сидела в полутёмной, плохо освещённой комнате, чувствуя, как изнутри меня сжигает пламя. Странно, но после признания мне стало… легче. И именно это ощущение делало всё ещё гаже. Лёгкость казалась предательством — я испытывала отвращение к себе за то, что на сердце стало проще, в то время как Гоше было невыносимо. Я видела, как ему тяжело мириться с реалиями, как он буквально наступает на горло самому себе. Любой учёный его уровня был бы счастлив, получив все условия для исследований. Любой… но не он. Гоша был не просто другим учёным — он был другим человеком. Я никогда не видела его таким подавленным, как после того разговора. У него всегда было готовое решение для любой проблемы, он всегда чётко знал, чего хочет. Но не в этот раз. Он всё чаще приходил с работы и сразу ложился спать, а утром — молча уходил. Я пыталась вывести его на разговор, но при слове «работа» его лицо мгновенно темнело. Так прошло три месяца. Иногда я не видела его по несколько дней: он уходил, пока я спала, и возвращался глубокой ночью. Сначала я ждала его, но потом поняла, что мои редкие фразы приветствия ему больше не нужны. Чувство вины росло. Мне казалось, что я предала его, раскрыв свою истинную мотивацию. Постепенно я начала сама избегать его — просто потому, что стыдилась смотреть в глаза. Спустя ещё месяц он стал появляться дома лишь пару раз в неделю, даже в выходные уходил куда-то. Я не знала — куда, и не могла спросить. Я ненавидела себя за тот вечер. Гоша ни разу не намекнул на мою вину, но именно это молчание резало сильнее, чем любые упрёки. Я скучала. Чувство потери прожигало меня изнутри — будто сердце вырвали без наркоза. Так дальше продолжаться не могло. Пусть я и поступила ужасно, я была обязана спросить: нужна ли я ему… или моя помощь. Была уже половина второго ночи, когда ключ повернулся в замке. Сердце бешено заколотилось, будто мне вкололи адреналин. Я на секунду подумала, что не стоит говорить с ним глубокой ночью… но тело само поднялось. — Не спишь? — монотонно и безэмоционально спросил он. — Нет. Я ждала тебя. — Ну всё, я дома. Можешь ложиться. — Он снял обувь и уже шёл в свою комнату. Я встала у него на пути. Мы не были так близко друг к другу уже пару месяцев, а мне казалось, что прошла целая жизнь. Он молчал. Я впервые не могла прочитать его эмоций — передо мной был человек со стеклянным взглядом. — Поговори со мной, пожалуйста, — мой голос дрожал. — Мне это очень важно. — О чём? — спросил он ровно. — Что с тобой происходит? Я волнуюсь. Мы почти перестали разговаривать, мы как чужие. Я боюсь потерять тебя. — Я просто много работаю. Приходится чем-то жертвовать. Эти слова ударили, как молния. — Я очень устал. Хочу спать. Извини. Он прошёл в комнату и закрыл дверь. Я осталась стоять, не в силах пошевелиться. Горло сжало, слёзы подступили. Но я не могла так оставить. Подойдя к его двери, я замерла на секунду… и всё же открыла. Гоша сидел на кровати, снимая брюки. — Объясни мне, что мне делать? — слова вырвались сами. — Оставить тебя? Но как? Я не представляю свою жизнь без тебя. Я скучаю… по нашим разговорам, встречам, твоим рассказам. Я скучаю по тебе. Вернись ко мне. Он сидел спиной, и, к моему облегчению, заговорил: — Всё это время я чувствовал себя одиноким. Казалось, что от меня всем нужна только выгода… даже тебе. Почти полгода я жил не для себя. И не знал, кому выговориться. Даже тебе не мог сказать. Он повернулся. — Впервые в жизни я не смог убить в себе эмоции. Ты была нужна мне. С первого дня. Я думал, что могу рассказать тебе всё, но боялся, что ты — одна из них. Одна из тех, кто не понимает моих целей. В тот вечер, когда ты призналась… я не знал, что сказать. И с каждым днём это накапливалось, отравляло меня. В комнате повисла тишина. Я подошла и села рядом, взяв его за руку. — Прости меня, — тихо сказала я, глядя на наши ладони. — Прости за то, что причинила тебе боль, за то, что позволила усомниться во мне. Я всегда была и буду на твоей стороне. Просто твоё изобретение стало для меня путеводной звездой… я обезумела. Прости. Он помолчал, а затем выдохнул: — Выходит, всё это время мы оба были безумны. И ты горела моей идеей так же, как и я. Гоша положил свою руку на мои. — Я рад, что мы оба безумны… и живём этой идеей. Я не должен был отворачиваться от человека, который так болеет за меня и мои цели. Той ночью мы с Гошей ещё долго разговаривали — о том, что произошло за это время, о мелочах, о больших переменах, о том, что болело и радовало нас. И всё это время я не могла поверить своему счастью: я снова говорю с ним. Не пустые фразы, не натянутые реплики, а настоящий разговор. Жизнь постепенно возвращалась ко мне. Гоша всё ещё задерживался на работе, но каждую ночь я ждала его, как раньше, и одна лишь мысль о том, что увижу его, согревала меня изнутри. В этой войне с недосыпом я безоговорочно проигрывала: на работе стала вялой, растягивала выполнение заданий, утратила всякий интерес. Новые проекты не увлекали, всё казалось серым и ненужным. Я жила от вечера до вечера, когда можно будет вернуться домой. В моей жизни осталась только одна страсть — аппарат. Однажды вечером, вернувшись домой, я вдруг отчётливо поняла, насколько сильно мне осточертела моя повседневность. Мой разум был полностью поглощён изобретением Гоши, и обычные рабочие обязанности казались чем-то посторонним и бессмысленным. Одна мысль о том, что я вынуждена выживать, стискивая зубы с понедельника по пятницу, заставляла мою кровь закипать. Это перерастало в тихое бешенство, в ощущение, что я живу чужую жизнь. Стрелки на часах щёлкнули на полночь. Я металась по квартире, не находя себе места. Где же Гоша? Мне жизненно необходимо было поговорить с ним, узнать, на какой стадии его работа. Но в ту ночь он не вернулся. Пришло короткое сообщение: он останется в лаборатории и будет дома лишь к вечеру следующего дня. Так я осталась один на один со своим безумством. Это была мучительная ночь. Спать не хотелось, отвлечь себя было нечем. Я прокручивала в голове бесконечные сюжеты нашей встречи с отцом. Думала о маме — о том, как сильно смогу её осчастливить. Она пережила слишком многое, слишком часто жертвовала собой ради нас, детей. Я поражалась человеческой способности адаптироваться, находить в себе скрытые силы. Мама перестала жить для себя в тот самый вечер, когда отца не стало. Она с поразительной стойкостью и почти беззвучным мужеством приняла новые реалии. Это было страшное время — бандитизм расцветал, человеческая жизнь ценилась дёшево. Я часто думала: что может подтолкнуть человека к убийству? Каждый хоть раз в жизни испытывал ярость, в которой готов был мысленно «стереть» кого-то с лица земли. Но одни остаются в мыслях, а другие переходят черту. Неужели всё решает лишь момент, крошечное «щёлканье» внутреннего тумблера? Я пыталась честно ответить себе: смогла бы я? Нет. Не смогла бы. Не хватило бы во мне той злости. И… я знала последствия. И снова думала о маме — как не хочу причинить ей боль. В последнее время мы стали реже созваниваться. Жизнь заполнилась новыми событиями, и каким-то образом они вытеснили из неё звонки маме. Это было неправильно. И вот в ту минуту я вдруг ясно поняла: я хочу услышать её голос прямо сейчас. За окном предательски светало. Я взяла телефон: 6:17 утра. Я написала начальнице, что плохо себя чувствую и возьму выходной. Знала, что независимо от её ответа на работу не поеду. Я поеду к маме. Через пятнадцать минут я уже мчалась в родной дом, боясь, что она уйдёт на работу, и я её не застану. На привычной лестничной площадке я коснулась дверной ручки, и всё внутри сжалось от воспоминаний. Я дома… В ванной шумела вода, на кухне вполголоса говорил телевизор, а тёплый запах кофе окутал меня, как объятие. — Ой, ты чего? Что-то случилось? — мама стояла в дверном проёме в мягком халате, с влажными прядями на висках. Её глаза расширились от неожиданности. Она, казалось, не менялась десятилетиями. Я забывала её возраст, видя всё ту же молодую, искреннюю, любящую женщину. Тяжёлая жизнь не сумела наложить на неё свой отпечаток. Она все также прекрасна. Я бросилась к ней, обхватила руками, как в детстве. — Ничего не случилось, мама… Я просто соскучилась. Очень соскучилась. Это были, пожалуй, самые искренние слова, что я произносила в жизни. Мама крепче прижала меня к себе, и мир на мгновение остановился. Через пару минут я уже была погружена в её утреннюю рутину: на кухне играло утреннее шоу, мама у плиты рассказывала истории с работы, а я резала летний салат. И понимала, как же мало мне этого — простого, тёплого общения с ней. Её смеющиеся светло-голубые глаза, словно две прозрачные льдинки, были уникальны — таких не было ни у кого в мире. — Ты можешь сегодня не идти на работу? — тихо спросила я, перебив её рассказ. Она обернулась, в её взгляде мелькнула тревога: — Почему ты просишь об этом? — Я очень хочу провести с тобой день, — сказала я, чувствуя, как к горлу подкатывает тяжёлый ком. Мама села напротив, кивнула и сказала, что попробует взять отгул. Эти слова наполнили меня теплом и силой. Всё вокруг стало светлее… особенно она. После завтрака и привычных разговоров о житейском мы перешли в комнату и продолжили беседу. Река воспоминаний и историй увлекала нас бурным течением, и время будто перестало существовать. Но мама видела — что-то тревожит меня. Она умела чувствовать людей, как никто другой. Казалось, её голубые, почти прозрачные, словно огранённые алмазы, глаза способны проникнуть в самую глубину души. В этом и был её дар — видеть то, что другие скрывают даже от себя. — О чём ты хочешь поговорить? — спросила она, глядя прямо в мой внутренний мир. Я не смогла ответить. Казалось, рот был полон битого стекла, и каждое слово, которое я могла бы сказать, стало бы болью. Я знала: разговор об отце отбросит её в то скорбное прошлое, куда я не хотела её снова погружать. Мама взяла мою руку, и я почти физически ощутила любовь, исходящую от тепла её ладоней. Мой взгляд невольно упал на фотографию отца — ту самую, которую она хранила с особой бережностью. Как бы ни менялась эта комната, снимок всегда находился на своём месте, на прикроватном столике. — Хочешь поговорить о нём? — мягко спросила она. — Да, — выдохнула я, сухо, почти беззвучно. — Я расскажу тебе всё, что ты захочешь знать, — сказала она, заметив мою заминку. — Иногда мне кажется, будто тот кошмар был сном. Но он был явью… И я долго не могла поверить, что в жизни так бывает. Она замолчала, а потом продолжила уже тихо, словно боялась потревожить память: — То время было ужасным. Первый год я просыпалась по ночам, и слёзы просто впитывались в подушку. Я не была готова к этому… да, наверное, к такому нельзя быть готовой. Моя жизнь разделилась надвое, и пришлось учиться жить по новым правилам. Иногда скорбь парализовывала меня — я могла часами лежать, не понимая, где нахожусь: с вами, с ним или между мирами. Она на мгновение замолчала, и я видела, как в её взгляде промелькнули образы прошлого. — Но именно ты и твоя сестра возвращали меня в реальность. Я жила и живу ради вас. Материнская любовь давала мне силы, и я не могла позволить себе сойти с рельс. Я смотрю на вас и вижу, как мы с ним отражаемся в вашей жизни, в ваших лицах, в ваших глазах. И это даёт мне веру, что я всё сделала правильно. Что я справилась. — Это правда, мама, — сказала я. — Я не могу представить, кто бы справился лучше. В тот вечер мы потеряли его… но ты спасла нас. Ты — лучшая мама. Мы обменялись одобрительной улыбкой, и она подошла к окну. — Столько людей каждый день проходит мимо этого места… и даже не знают, что там произошло, — сказала она. — А я за все эти годы лишь пару раз осмелилась туда подойти. Слишком больно. Всё, что мне остаётся, — украдкой смотреть в ту сторону и каждый раз возвращаться в тот кошмар. — Как думаешь, что было бы, если бы он тогда не вышел из квартиры? — тихо спросила я. — Он был бы рядом, — ответила она, и в её голосе звучала усталость, но и какая-то тихая нежность. — Этого мне хватило бы. Мы проговорили почти до ночи — о прошлом, о настоящем, о том, что осталось между строк. Когда я возвращалась домой, внутри было странное чувство: легче… и одновременно тяжелее. Всё стало яснее. Я знала одно — я должна вернуться в прошлое. У меня нет другого выхода. Я обязана это сделать.