Глава 6. Письмо из будущего.

Прошёл месяц после моей поездки к маме. С тех пор мы почти каждый вечер созванивались по видеосвязи. Разговаривали о прошедшем дне, делились мелочами. Иногда она рассказывала истории о папе — короткие, но всегда пропитанные теплом. Однажды мама поведала о их первом свидании. Отец пригласил её на прогулку зимой. Она, конечно, надела всё самое лучшее и — тайком от бабушки — взяла её латвийские сапоги на платформе, редкость и роскошь тех лет. Они договорились встретиться в метро. Каково же было её удивление, когда отец появился в окружении шумной компании… с огромным рубчатым обогревателем в руках. Он без тени смущения сказал, что все едут на дачу до завтра. Дорога будет долгой, но они успеют засветло. Мама, сама не понимая почему, согласилась. К вечеру они приехали в холодный дом, не топившийся с зимы. Пока тепло медленно разливалось по комнатам, они сидели рядом с обогревателем и говорили до утра. Лишь под утро мама, борясь со сном, обнаружила фатальную ошибку: мягкая подошва латвийских сапог отпечатала на себе рубцы нагревательной решётки. Вернувшись домой, она решила познакомить отца с бабушкой… и получила нагоняй не только за внезапный отъезд, но и за сапоги. Но с того дня они уже никогда не расставались. Чем старше я становилась, тем чаще задавалась вопросом — способна ли я на такую любовь, которую можно пронести сквозь десятилетия? Ответа не было. Я жила, просыпалась, двигалась вперёд, но всё чаще спрашивала себя: это жизнь или лишь существование? Однажды, тёплым вечером, мы с Гошей гуляли по парку, и я спросила: — Ты любил когда-нибудь так, что был уверен — это навсегда? — Конечно, — без колебаний ответил он. — И кто это был? — удивилась я. — Много кто, — усмехнулся он, заметив мой взгляд. — Семья, друзья, мой аппарат… даже девочка из детского сада, у которой на кровати была нарисована такая же бабочка, как у меня. И, конечно, ты. Я хотела уточнить, но он мягко перебил: — Ты думаешь, моя любовь несерьёзная? Понимаешь, у любви нет категорий. Мы либо любим, либо нет. Всё остальное — условности. Его слова застряли во мне. И тут он вдруг сказал, словно не в силах держать в себе: — На следующей неделе первый тест. Я мгновенно оживилась: — Что будете отправлять во времени? Гоша перешёл на тон, в котором звучала сдержанная научная страсть: — Три объекта с разными физическими параметрами: лист бумаги, яблоко и камень. Это контрольная группа. Бумага — малый вес, высокая площадь поверхности, проверим, как аппарат справится с объектами, чувствительными к турбулентности при перемещении. Яблоко — органика, средняя масса, плюс проверка на сохранность структуры клеток. Камень — инертный объект с большой плотностью. Так мы увидим, как аппарат работает с разной массой, текстурой и внутренними характеристиками вещества. — А как поймёте, что всё получилось? — спросила я. — Мы выбрали события, зафиксированные на фото, — пейзажи, животные в природе, никаких людей. И да, — он немного улыбнулся, — один тест будет личным. Я отправлю лист бумаги самому себе… на день раньше. Если в день теста он окажется в моем задуманном месте, эксперимент удался. — И что на нём будет написано? Он замялся: — Скажем так… надпись лирична и важна только для меня. Но если я её увижу, я пойму, что всё сработало. Я почувствовала, как между нами повисла особая, почти электрическая тишина. Мы продолжили вечер, но внутри меня уже кипело ожидание. Дни до теста тянулись мучительно медленно. Ночь перед запуском мы провели в разговорах — смеялись, волновались. Было ощущение, будто мы стоим на пороге эпохи. Утром, провожая его, я смотрела, как он идёт по улице, — и мне казалось, что люди рядом не понимают, кто проходит мимо них. Он был солнцем нашей науки. Повелителем времени. Весь день я не находила себе места. Телефон молчал — сотрудники оставляли его в сейфе, чтобы исключить утечку данных. Я прокручивала в голове все варианты исхода, но от мысли о неудаче отмахивалась, как от дьявола. Когда уже стемнело, телефон завибрировал. «Буду дома через 35 минут». Сердце выстрелило в горло. Я знала — он смог. …Дальше всё было как в кино: лифт, шаги, объятия, смех, крики радости. Он открыл дипломат и достал слегка пожелтевший листок с надписью: «Даже Луна хочет исправить ошибки». Эти слова знали только он и… тот, кто их напишет в будущем. — Аппарат сегодня не сработал, — сказал он. — Но я уже знаю, что однажды сработает. Значит, я ещё пошлю это письмо себе. Я смотрела на него, и в этот момент поняла: он верит в свою работу так, как верят в чудеса. И эта вера — сильнее любого результата. Мы заказали еду на дом, поужинали, а потом разошлись по спальням. Но сон не приходил. Я лежала на спине, уставившись в потолок, и снова и снова прокручивала в голове одну и ту же мысль: «Если бы я смогла вернуть отца… если бы это получилось… он был бы жив уже сейчас». Это «если бы» выжигало меня изнутри. Оно тянуло за собой череду фантазий и догадок, подменяло реальность. Я представляла его улыбку, его голос, как будто он всё это время был рядом — просто за закрытой дверью, которую осталось чуть-чуть приоткрыть. Но вместо двери передо мной стояла стена. Глухая, холодная. Только под утро, обессиленная, я провалилась в короткий, тяжелый сон. И тут же будильник разорвал моё укрытие из темноты. Семь утра. Предательский звук возвращал меня в реальный мир, где я так и не смогла ничего исправить. Пока не смогла. Почти месяц Гоша дорабатывал аппарат. Я же с каждым днём всё сильнее убеждала себя: у меня ничего не выйдет, если уже не вышло. Я стала для самой себя и строгим судьёй, и палачом. Два чувства рвали меня на части. Первое — бездонное опустошение, нашёптывающее, что пора отпустить идею, забыть, смириться. Второе — упрямая надежда, заставлявшая снова и снова мысленно прокручивать все возможные варианты, искать лазейку, верить, что всё ещё можно изменить. По теории Гоши, если бы что-то получилось, мы уже увидели бы результат. Но отца всё ещё не было рядом. Значит ли это, что моя затея обречена? Логика говорила «да». Сердце — «нет». Надежда ускользала, как вода сквозь пальцы. Я оставалась наедине с собственными демонами, которые точили меня изнутри. Они отнимали у меня силы, аппетит, сон. С каждым утром становилось всё труднее подняться с кровати. Боль от собственной беспомощности глушила во мне всё, даже желание просто открыть глаза. В какой-то момент я поняла: я больше не могу. Не могу просыпаться и делать вид, что живу. Я написала заявление на увольнение. Отработать даже один полный день стало для меня пыткой, непосильной ношей. Одним вечером в мою спальню тихо постучали. Я не спешила открывать — сил не было даже на это. Но потом услышала его голос. — Я вижу, ты себя изводишь, — сказал Гоша, стоя в дверях и переминаясь с ноги на ногу. — И я места себе не нахожу от того, что ты не позволяешь мне помочь. В комнате стояла тишина — плотная, вязкая, почти живая. Казалось, если прислушаться, можно услышать, как в жилах течёт кровь. Гоша замер у порога. Он не решался переступить эту невидимую грань, будто опасался, что одно неверное движение разрушит хрупкое равновесие моего молчания. Я лежала неподвижно, словно каменная статуя, изваянная из отчаяния и бессилия. Слова, даже если и приходили, распадались в голове на осколки, не складываясь в фразы. Я разучилась говорить — или просто боялась. — Я не прошу тебя вставать, — тихо начал он. — И не жду исповеди. Я хочу только одного — чтобы ты не сдавалась. Он сделал шаг, потом ещё, и сел рядом. Его голос дрогнул, но в нём звучала твёрдая нота: — Я знаю, что в тебе ещё остались силы. Ты можешь их найти. Мы с тобой не из тех, кто отступает после первой неудачи. Хватит душить себя в этих стенах, хватит лежать и считать ошибки. Я повернула голову. Наши взгляды встретились впервые за долгие дни. В его глазах горела странная смесь — тревога, надежда и безрассудная решимость. Я вдруг остро поняла, чем мы различаемся. Он нашёл в науке смысл идти до конца, несмотря на провалы. А я сошла с дистанции, даже не добежав до поворота. Гоша взял меня за руку. Тепло его ладони прорвалось сквозь оцепенение, возвращая меня в мир живых. — Это забег на двоих, — тихо говорит он. — И я не добегу, если тебя рядом не будет. Прошёл месяц. В отличие от прежнего, он оказался ярче — и не только из-за теплого солнца. В моём сердце словно приоткрыли окно, впустив туда свет. Тот заряд, что дал мне Гоша, оказался заразительным. Я снова начала работать, снова чувствовала себя частью чего-то большего. Каждый вечер я шла его встречать. Мимо меня текла жизнь — шаги прохожих, гул машин, запах свежего хлеба из магазина на углу. Кто-то спешил купить что-то к ужину, кто-то — вернуться домой к своим близким. Я шла и невольно заглядывала в освещённые окна. Там, за стеклом, в зыбком свете ламп, жили люди. Настоящие. Не фон, не статисты, не безликая массовка на фоне моей собственной истории, а целые вселенные — со своими радостями, утратами, страхами и надеждами. Впервые в жизни я по-настоящему почувствовала: нас связывает больше, чем кажется. У каждого — свои мечты, свои ошибки, свои сожаления. Разве найдётся хоть один человек, которому не хотелось бы что-то исправить? Сказать то, что так и осталось несказанным. Уйти от того, кто не ценит. Или, наоборот, переступить через гордость, вернуться и пройти путь вместе. Что делает нас теми, кто мы есть? Совершённые и несвершённые поступки, мечты или сожаления? Наверное, всё это вместе. И всё же, как бы ни тянуло нас в прошлое, жизнь движется вперёд. Она в семье и в одиночестве, в звёздах и в асфальте под ногами, в слезах и в смехе. Она, как время, была, есть и будет. И все эти люди в окнах, в машинах, в магазинах — не просто живут свои жизни отдельно от моей. Они тоже идут по пути. И этот путь, каким бы он ни был, всегда зовёт только в одну сторону — вперёд. Я дошла до нашего места встречи — аллеи с фонарями, тихими скамейками и густыми кронами, под которыми свет казался мягким, как светлячки в темноте. Гоша сидел на одной из лавок, опустив плечи. Он поднял глаза, и я сразу поняла — случилось что-то страшное. Его взгляд был пуст, движения медленные, будто он постарел на десяток лет за один день. Я села рядом, взяла его за руку. — Что с тобой? Он молчал. Пальцы крепко сжимали мои, словно он боялся утонуть. — Сегодня… я проводил тест с человеком, — произнёс он наконец. И опустил глаза. Моё сердце забилось сильнее. Я ждала продолжения. — Он… не вернулся, — сказал Гоша, сжав губы. — Я хотел уйти из проекта сразу. Но руководство… они сказали, что семье помогут, похороны оплатят. Бумаги были подписаны, мы не виноваты. Но… человек умер, и никто не несёт ответственности? — продолжил он, почти шёпотом. — Виноват я, — и в его глазах блеснули слёзы. — Это я его отправил. Он заплакал. Я обняла его крепко, так, будто могла защитить от самой судьбы. Его плечи вздрагивали, кулаки сжимались в бессильной злобе к себе. — Ты можешь сожалеть, но не виноват, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — То, что ты делаешь, — величайшее в истории человечества. Он был храбрым. Он ушёл, зная, что стал частью чего-то великого. Такая смерть — редкая участь. Его уход не делает тебя плохим человеком. Мы встретились взглядом. В нём было всё: боль, вина, усталость, горечь. — Если ты остановишься сейчас, то он погибнет напрасно, — продолжила я. — Мы не можем этого допустить. Как бы тяжело ни было, мы должны дойти до конца. Ночь медленно спускалась на город. Аллея пустела, фонари мерцали в кронах деревьев, а ветер шуршал в листве — ровно, неизменно, будто ничего не произошло.