Глава 7. Тени в неоне.

После неудачного теста прошло почти два месяца. Всё это время Гоша не решался повторить эксперимент. Он методично, почти одержимо, перепроверял расчёты, прогонял модели, сравнивал данные с предыдущими симуляциями. Но каждый раз, когда дело доходило до новой попытки, он откладывал её — то на завтра, то на «ещё немного позже». Руководство давило, требовало результата. Им были нужны цифры, отчёты, громкие заголовки — а не судьбы тех, кто стоял за цифрами. Аппарат работал безупречно с предметами, но человеческий тест Гоша переносил в какое-то неопределённое будущее. Я знала: это не просто осторожность. Это был страх, густой и вязкий, впитавшийся в него после той трагедии. Страх, перемешанный с чувством вины, которое, как я понимала, будет жечь его до конца жизни. Да, добровольцы сами соглашались на участие и подписывали документы, но мысль о том, что его руки могут стать руками палача, парализовала Гошу. Он выбрал временную передышку — проводил тесты на мышах. Результаты были идеальными: каждый эксперимент — успех. Разум говорил, что аппарат готов, но сердце оставалось в осаде. Руководство, пресытившись «мышиными» победами, в приказном порядке назначило испытание на человеке. Гоша знал, что этот момент неизбежен, и всё же тянул время, как только мог. Но день настал. Его утро я решила сделать максимально простым. Я встала раньше, приготовила завтрак, собрала всё необходимое, чтобы ни одна мелочь не отвлекла его. Впереди у него был день, способный вписать его имя в историю науки — или сломать его окончательно. Мне же предстояло самое мучительное занятие в мире — ждать. Рабочий день тянулся как смола. В голове крутился один и тот же образ: лаборатория, аппарат, Гоша, испытуемый. Чувство тревоги и предвкушения переплетались так туго, что я уже не различала, где одно, а где другое. Иногда я ловила себя на странных параллелях. Когда я была маленькой, 31 декабря всегда казался днём, в котором обязательно случится чудо. Сегодня было то же чувство — уверенность, что всё сложится. Мысли о неудаче казались нелепыми. На работе всё было по-прежнему: кофе, болтовня, привычная круговерть. Даже Ниночка, секретарь с талантами частного детектива, пыталась разговорить меня, но я отвечала рассеянно, не выдавая, что внутри у меня горит пожар. — Сегодня закажу доставку, может, тебе нужны кнопки или скрепки? — спросила она, присаживаясь на край моего стола. — Нет, спасибо, у меня всё есть, — ответила я. — Ну ладно, — сказала она с видом человека, которому отказали в серьёзном деле, и придвинулась ближе. — Знаешь, скоро день рождения компании. Думаю, надо устроить тематическую вечеринку… Я кивала рассеянно, а сама продолжала думать только о том, что сейчас происходит в лаборатории. Когда она наконец отцепилась и упорхнула к следующей жертве, я вернулась к своему молчаливому ожиданию. И тут, ближе к обеду, телефон дрогнул в руке. Сообщение. От Гоши. «Всё получилось. Еду домой». Я перечитала эти слова несколько раз. В висках стучала кровь, сердце замерло, потом рвануло в бешеном ритме. Мир вокруг перестал существовать. Я не могла ждать ещё четыре часа до конца смены. Лихорадочно печатая директору, я написала про «прорыв трубы» дома. Не дожидаясь ответа, начала собирать вещи. Ответ пришёл уже у дверей бизнес-центра: «Конечно, езжай». Такси плелось в пробке. Моё нетерпение росло до почти физической боли. В итоге я вышла у метро, чтобы срезать путь. Последний километр по аллее я пробежала на одном дыхании. Дверь квартиры — и я влетаю внутрь: — Гоша! Он вышел навстречу и, улыбнувшись, сказал: — Ты как варёный рак, сбежавший из кастрюли. Я, задыхаясь, рассмеялась и обняла его. Сердце всё ещё колотилось, а он, обнимая меня, тихо сказал: — Всё получилось. В его глазах горел сдержанный восторг. И тогда мы оба закричали, как дети, смеясь, переполняемые счастьем. Он достал шампанское, налил по бокалам и начал рассказывать. — Перед тестом я ещё раз перепроверил расчёты, синхронизировал все датчики. Хотел быть уверен, что ни одна переменная не ускользнёт. В лаборатории был весь руководящий состав. Честно, я чувствовал себя дрессировщиком тигра, готовящимся к номеру, от которого все затаили дыхание. — Какое событие вы выбрали? — спросила я. — Тут парадокс. Выбор был и не был. Мы не можем отправить испытуемого в момент, который важен для истории — например, в день убийства Кеннеди. Нельзя и в безлюдное место: фотограф заметит. Нужно было событие, которое оставит всё без изменений, но даст нам стопроцентный результат. Он сделал паузу, поднял бокал и сказал: — Мы отправили его… в нашу же лабораторию. — Но он и так там был? — Именно. Представь: он исчез… и через секунду стоял рядом с самим собой. Я замерла. — И ничего не произошло? — Ничего. Вселенная не взорвалась, апокалипсиса не случилось. Понимаешь, ты — в каждую секунду — другой человек. На молекулярном уровне ты за секунду меняешься: кровь циркулирует, клетки обновляются. Это и спасло эксперимент. Я молчала, переваривая услышанное. — Это волшебство. — Нет, — мягко, но твёрдо сказал он. — Это наука. Я буквально влетела в его объятия, прижимаясь так крепко, словно боялась, что он растворится в воздухе, как мираж. — Гоша, ты великий человек! Великий учёный! — слова сами вырывались, переполняя грудь. — Все, абсолютно все в мире должны гордиться тем, что дышат с тобой одним воздухом! Он улыбнулся, чуть смутившись, и, пряча в этой улыбке гордость, тихо сказал: — Ну, не перегибай… — и обнял меня в ответ, так мягко, будто мы оба понимали, что держим в руках не просто радость, а целую вселенную. Счастье разливалось по телу, горячими волнами отдаваясь в кончиках пальцев. Казалось, ещё мгновение — и я не выдержу, просто лопну от переполняющих меня эмоций. — А что было потом? — спросила я, снова садясь напротив него, стараясь вернуть дыхание в норму. — Всё по протоколу, — ответил он спокойно, но в его голосе всё равно звучала тихая гордость. — Медосмотр, настройка системы, помещение испытуемого в капсулу, синхронизация датчиков… и запуск. — До сих пор не могу поверить, что ты рассказываешь мне о реальных событиях, — призналась я, зачарованно всматриваясь в него, словно в человеке передо мной было спрятано больше, чем он готов был показать. Я вдруг поняла, что столько раз слышала о его проекте, но никогда… — Кстати, — я чуть наклонилась вперёд, — я ведь никогда не спрашивала тебя, как выглядит сам аппарат? — Сложно описать, — начал он, чуть нахмурив брови, словно прокручивал в голове чертёж. — Аппарат — это не просто устройство, это целое помещение, выстроенное по принципу герметичной капсулы. Его стены обшиты свинцовыми листами, чтобы никакое постороннее излучение не нарушило ход эксперимента. В центре — основная камера, та самая, в которую нужно войти для её… мовенсизации. — Мовенсизации? — переспросила я, чуть приподняв бровь. Он усмехнулся, явно гордясь. — Моё слово. Решил, что перемещение заслуживает собственного термина. От латинского movens — «движущийся, перемещающий». Мовенсизация — так я называю процесс перемещения субъекта во времени. — Я никогда не перестану удивляться твоим талантам, — сказала я, но он, будто не расслышав, уже продолжал, погружённый в собственные мысли. — К сожалению, это не быстрый процесс. Перед запуском — обязательный медицинский осмотр, заполнение всей документации, запись показателей в журнал, калибровка датчиков и точная настройка координат. Это как хирургическая операция: спешка здесь исключена. Я всё ещё думаю, как можно оптимизировать этапы, но пока каждый шаг критичен. Он сделал паузу, а затем добавил, уже мягче: — И да… я сидел там за пультом и понимал, что ты, наверное, сходишь с ума от неизвестности. Хотел написать или хотя бы позвонить, но телефоны мы сдаём ещё на входе в лабораторию. Абсолютно никакой связи с внешним миром. — Я понимаю, — ответила я. — Пусть я поседею от ожидания, но главное, чтобы ты мог спокойно делать свою работу. Она… самая важная на свете. Мы замолчали. За окном сгущались сумерки, робкая луна поднималась всё выше, пробуждая звёзды и давая солнцу передышку. В окнах домов загорались огни, город медленно укладывался спать, не подозревая, что, возможно, прожил один из самых значимых дней в истории человечества. Гоша начал клевать носом, и я не стала его задерживать. Он устал, отдал этому проекту все силы. А я… я ещё долго лежала в темноте, не в силах сомкнуть глаза. Внутри, как костёр, разгорался новый огонь надежды — надежды на встречу с отцом. Теперь она уже не казалась фантазией. На работе всё шло своим чередом. Я как всегда поздоровалась с коллегами, включила компьютер, и тут ко мне, сияя, подошла Ниночка. — Ну что? — спросила она с воодушевлением. — Решила, кем будешь? — В будущем? — специально уточнила я, и Ниночка мгновенно обиделась. — На вечеринке! — сказала она тоном, будто я забыла, сколько будет дважды два. И правда — я совершенно вычеркнула из головы завтрашний день рождения компании. — Ой, точно… Я ещё не думала, не было времени. Сегодня что-нибудь придумаю. — Именно сегодня, — отчеканила она. — Завтра праздник. И учти: в костюмах будут все. Придёшь без образа — будет неуважительно. — Боже, Нина, я поняла. Придумаю, — пообещала я. Она смерила меня взглядом с ног до головы: — И костюм офисного работника не подойдёт. Я вздохнула и уже за обедом начала поиски. Ниночка не врала: взрослые тематические костюмы в интернете сплошь либо детские, либо явно для других праздников. В итоге я упростила задачу и заказала то, что точно произведёт эффект: чёрную мантию и косу с поролоновым лезвием. Вечером, уходя, я заметила недовольное лицо Ниночки. — Я буду в костюме, — успокоила я её. Она заметно оживилась: — Ты не представляешь, как это важно! Мы с директором столько сил вложили в подготовку, а все воспринимают это как обычную пьянку. Она выдохнула и взяла меня за руку: — Прости, что сегодня была резкой. Этот праздник… для меня он правда важен. Я кивнула. Мысли о том, что я обесценивала чужие заботы, просто потому что свои казались важнее, неприятно жгли изнутри. Но вечерами Гоша делился со мной подробностями экспериментов, и я ловила себя на том, что слушаю его так, как ребёнок слушает сказку перед сном — жадно, с затаённым дыханием. Они тестировали продолжительность пребывания в прошлом, влияние массы объектов, взаимодействие с предметами. Однажды отправили испытуемого — Виктора — с мобильным телефоном в 1912 год, на пустое пастбище. Единственными свидетелями стали козы, которые, завидев его, застыли на месте и тут же рухнули на бок, будто от внезапного приступа коллективного обморока. Телефон, разумеется, работал, но сети не было — в 1912-м ждать её было бы верхом наивности. Тем не менее, эксперимент признали успешным: временные рамки снова поддались. Вечером, за чаем, я пошутила: — Может, отправите Виктора на концерт Элвиса Пресли? Гоша засмеялся, но потом вдруг посерьёзнел: — Проблема в том, что у него не будет билета. Если охрана заметит, как он вдруг исчезает… Представь панику. Важно минимизировать последствия до нуля. Любое вмешательство — это риск. — Ты категорически против даже положительных изменений? — спросила я с надеждой. — Разумеется. Это теория хаоса, — его взгляд стал твёрдым. — Малейшее вмешательство в прошлое может спровоцировать непредсказуемые последствия. Даже если кажется, что они будут хорошими… будущее уже изменится. А значит, мы не имеем права рисковать. В его словах был холод науки, но за ним я слышала и тень личной боли. Он отвёл глаза: — В каждом из нас живёт своя рана. Она не заживает. Но её нельзя переписать. Я не ответила — просто сидела, глядя на него, и понимала, что мы с ним говорим не только о науке. В этот момент раздался звонок в дверь. Курьер протянул мне коробку. — Это костюм, — объяснила я. — Завтра день рождения компании. — И кем ты будешь? Я замялась и с тоской ответила: — Смертью. На следующий день можно было прийти на работу позже обычного: праздник начинался в 14:00, и нам разрешили оставить дела, чтобы спокойно собраться дома. Гоша ушёл ещё до моего пробуждения, и мы даже не увиделись. Перед высоким зеркалом я внимательно разглядывала отражение. Чёрный мне, как ни странно, шёл. Высокие замшевые сапоги на каблуке вытягивали ноги, узкое чёрное платье с длинным рукавом облегало фигуру, а сверху — мантия до пола, скрывающая почти всё тело. Кисти рук и лицо — единственные «окна» наружу. В руке — коса. С виду почти настоящая, но на ощупь поролоновая. Образ завершён: мрачный, скорбный, идеально в тон моему настроению. Сегодня я — Смерть. И в этом была ирония, понятная лишь мне. В метро я в таком виде ехать не рискнула, вызвала такси. Водитель поначалу напрягся, но быстро разрядил обстановку шуткой: не за ним ли я пришла? На праздник я, как всегда, опоздала. Ниночка не врала — всё вокруг кричало о том, сколько сил и фантазии было вложено. Зал клуба утопал в неоновом свете, в блёстках конфетти, которые отражали розово-голубое сияние. В начале зала — столы, в глубине — сцена с огромным экраном и логотипом нашей компании. На танцполе уже отплясывали Дровосек, Женщина-кошка, Джек Воробей и Беатрикс Киддо. Все пришли в образах, и это было приятно удивительно. На их фоне моя поролоновая коса выглядела почти трогательно. И тут сквозь свет и толпу ко мне направилась сама Мэрилин Монро. — Ну наконец-то! — воскликнула Ниночка, сияя от счастья и от неонового света, который подчёркивал белизну её летящего платья. Я перекричала музыку: — Всё сделано просто великолепно! Она смутилась и повела меня за стол, где джедай, Малефисента, полицейский, Нео и, иронично, Марти Макфлай уже активно поднимали бокалы. Коллектив встретил меня бурно, и я позволила себе ненадолго отложить собственную печаль. Свет выхватил со сцены нашего директора в строгом костюме и с нарисованными «усами» — он вещал заготовленную речь. — А он кто? — наклонившись, спросила я у Нины. — Как он говорит, Кларк Гейбл. — Ну, в принципе, похоже. — Да брось! Усы — это ещё не костюм. Он обещал быть Геркулесом… но, видимо, на простыню духу не хватило. Так что за усы — спасибо. Мы хихикнули, а директор тем временем поднял бокал, пожелал веселиться, и музыка снова накрыла зал. Градусы в стаканах поднимали градус веселья, и вскоре я растворилась в общем шуме. Не помню, в какой момент потеряла Ниночку из виду, но через пару часов я поняла, что её нигде нет. Обойдя весь клуб, я вышла на улицу. Холодный ветер и шум города остыли на моей коже, как после выхода из парной. Я закрыла глаза, вдыхая ночной воздух. — Тоже вышла подышать? — услышала я знакомый голос. Нина сидела на бордюре. Платье чуть колыхалось от ветра. На её коленях темнели влажные пятна. — Я тебя везде ищу! Хоть бы предупредила, — я присела рядом. — Что случилось? Она уткнулась лицом в колени, отрицательно покачала головой. — Ты ведь не можешь просто так плакать. Праздник без тебя уже не такой веселый. — тихо сказала я. Передо мной была уже не та Ниночка, что минуту назад смеялась в неоновом свете. Не стрекоза, мечущаяся от цветка к цветку, а женщина, сжавшаяся до состояния ребёнка. Она подняла голову. В её глазах блестели дорожки слёз, а в лице застыла усталость, которой я раньше не замечала. — Всё нормально… уже нормально, — прошептала она. — Это, скорее, слёзы о прошлом. Она сделала глоток из стакана, стоявшего на асфальте. — Я знаю, что обо мне думают. Что я слишком много говорю. Что я вечно тяну внимание на себя. Что я «слишком». Но, понимаешь, я не умею иначе. Если вокруг тишина… я начинаю слышать их. Голоса. Крики. Скандалы. Оскорбления. Всё то, от чего я бежала, снова возвращается. Она говорила медленно, как будто выдавливая из себя эти слова. — Этих людей давно нет… но их тени всё ещё идут за мной. В её взгляде промелькнул страх. — О ком ты? — спросила я осторожно. — О моих родителях. Она задрала подол платья чуть выше колена. На коже — длинный, застарелый шрам. — Это… следы воспитания. И дальше слова полились, уже без сдержанности. О нежеланном рождении, об отце, который не хотел детей, о матери, которая была слишком мягкой. О бесконечной вине за сам факт своего существования. И о той ночи, когда в пьяной ярости отец убил мать. Когда пятилетняя Нина увидела в нём не человека, а само зло. Когда он, пошатываясь, шёл к ней с ножом… и рухнул, зацепив её лезвием по ноге. О соседях, полиции, чёрном мешке, о том, что отца увели, а он даже не проснулся. — Я не должна была выжить, — сказала она ровно. — Но выжила. И теперь живу так, чтобы не слышать тишину. Я не знала, что сказать. Всё внутри сжалось. Передо мной была не просто шумная, слегка раздражающая коллега, а человек, несущий на себе груз, который в детстве не должен нести никто. Маленькая девочка, которая спаслась, но так и осталась в осаде собственных воспоминаний. — Ты ни в чём не виновата, — тихо сказала я. — Всё закончилось. Оно не вернётся. Она посмотрела на меня так, словно мои слова на миг сняли с неё тяжесть, которая давила долгие годы. Мы крепко обнялись. И в этот момент я поймала себя на мысли: как часто мы думаем, что весёлые люди — просто весёлые? Что их смех лёгок и беззаботен, а жизнь полна праздников? Мы видим сияющую оболочку и не задумываемся, что под ней может скрываться. Иногда самые громко смеющиеся души — это те, кто боится тишины, потому что в тишине слышно, как стучит боль. Мы принимаем искры их смеха за солнечный свет, а ведь порой это костёр, в котором они сжигают собственные воспоминания, чтобы согреться хоть ненадолго. Мы ленимся всмотреться глубже, потому что тогда придётся признать: у каждого есть свои тени. Ниночка — та, что бегает по офису с шутками и громким смехом, на деле носила в себе целое кладбище пережитого. Я никогда не видела её настоящую — до этой ночи. И, возможно, в эту секунду я впервые по-настоящему поняла, что значит быть живым: не скрывать боль, но уметь при этом улыбаться. Мы посидели так ещё минуту, а потом она встрепенулась, провела рукой по платью, будто смахивая остатки грусти, и вновь надела свою маску — прежняя, сияющая Ниночка. — Скажешь кому-нибудь — убью, — сказала она с кривой, но уже озорной улыбкой, протягивая мне руку. Мы вернулись в зал, и праздник разгорелся с новой силой. Алкоголь лился, костюмы перемешивались, и танцпол напоминал сумасшедший кроссовер, где Мэрилин Монро могла танцевать с Дартом Вейдером, а Джек Воробей — спорить с Малефисентой. Но я уже смотрела на Ниночку другими глазами.