Глава 9. 141267 и 210689

Шли дни, недели, месяцы. Гоша проводил всё своё время сначала на работе, а после — с Афиной. Я ощущала, как мы отдаляемся друг от друга, словно между нами растёт тонкая, но прочная стена. И вот уже второй месяц я, признаться честно, ревновала. С каждой неделей я всё неуклюже пыталась завести разговор — о чём угодно, лишь бы вернуть прежнюю лёгкость. Иногда он рассказывал о работе, но меня грызло чувство, что теперь о важных новостях первой узнаю не я. Я видела, что его сердце направлено в другую сторону. Он тянулся к Афине. Именно с ней теперь хотел делить радости и печали. А я... стала просто сожителем. Начинать разговор на эту тему я не могла — смотреть на его горящие глаза и признавать, что они светятся не ради меня, было слишком больно. Да и что я могла сказать, если сама не понимала, что именно чувствую? Ревную ли я к новой женщине или к новой жизни, в которой для меня всё меньше места? На четвёртом месяце я снова поймала себя на том, что бездумно смотрю какой-то проходной сериал в одиночестве. И вдруг подумала: так быть не должно. Что я делаю? Просто сижу и жду, пока пройдёт ещё один одинаковый день? Мы ведь в первую очередь друзья, и ревность не должна разрушать это. Может, он тоже не знает, как начать разговор, и ему тоже тяжело? Я решила взять себя в руки. Взбодрившись, пошла на кухню и достала курицу — пусть после работы его ждёт тёплый, вкусный ужин. Спустя пару часов аромат запечённой с картошкой курицы разносился по квартире. Как пчёлка, я суетилась — то нарезала овощи для салата, то убирала очистки. Звонок в дверь. Ну наконец-то! Тёплое предвкушение согрело душу. — Иду! — крикнула я, подбегая к двери. Повернула замок, открыла… и обомлела. Гоша стоял не один. Афина. Теперь она была не героиней из его рассказов, а реальным человеком, стоящим в проёме моей двери. — Я решил, что два моих самых дорогих человека должны познакомиться, — улыбнулся он. Она тоже улыбалась. Как бы я ни хотела этого не признавать, она действительно была красива. Невероятно. Её глаза — глубокие, болотного цвета — смотрели с мягким блеском. Чёрное платье облегало фигуру песочных часов, а бежевое лёгкое пальто и остроносые сапожки подчёркивали стройность ног. Но главным украшением была её улыбка: белоснежные зубы на фоне загорелой кожи казались почти ослепительными. Я смотрела на неё, как на картину в галерее, и понимала: в неё можно влюбиться с первого взгляда. — Тогда заходите, я угощу вас ужином, — собрав всю волю, сказала я. Мы сидели на кухне. Разговор тек сам собой, они договаривали фразы друг за другом и смеялись так искренне, что казалось, мир вокруг перестал существовать. — У меня ломается каблук, — смеялась Афина. — Я лечу и очень легко падаю. Поднимаю глаза, а там он. Эти босоножки я носила три года. Не хотела выбрасывать, а кто знал, что именно они приведут меня к судьбе? Они рассмеялись. Я попыталась поддержать. — С тех пор она носит только качественную обувь, — подхватил Гоша. — Новые знакомства мне не нужны, — заключила Афина и чуть подалась к нему ближе. Повисла пауза. Та самая, в которой я вдруг ощутила себя лишней. — А ты влюблена в кого-нибудь? — спросила она. — Нет, — слишком резко отрезала я, тут же смягчившись: — Я замужем за работой. — Восхищаюсь такими женщинами, — сказала Афина. — Самодостаточная, преданная делу, да ещё и красавица. Мне было приятно, пусть и неожиданно. — Думаю, я ещё найду себя, — ответила я. Гоша приобнял её: — А я своё уже нашёл. Они посмотрели друг на друга глазами, в которых было столько нежности, что мир вокруг будто растворился. И в тот миг я поняла — они действительно любят друг друга. Такой взгляд нельзя сыграть, подделать или выдумать. Это была настоящая, безусловная, почти осязаемая любовь. Какая же я была глупая, что тратила вечера на бессмысленную ревность. Какая же я была глупая, что обижалась на свою одиночную тишину, ведь если бы мне удалось хотя бы на миг ощутить то, что чувствуют они, я бы поняла всё без слов. Передо мной была редчайшая гармония — тот случай, когда среди семи миллиардов людей встречаются двое, и их души срастаются так, что уже невозможно различить, где заканчивается один и начинается другой. Я посмотрела на них новыми глазами. Они были счастливы — по-настоящему, без тени сомнения. Я мысленно поблагодарила себя за то, что не позволила себе начать с Гошей тяжёлый разговор, пропитанный ревностью. Моё место в его жизни осталось прежним — рядом с ним, но не в том качестве. Просто теперь в его мире появилась женщина, которую он любит как мужчина. И раз он счастлив с Афиной, значит, и я могу быть счастлива. Этого оказалось достаточно. Мы просмеялись весь вечер, медленно доедая ужин. Их компания была не просто приятной — в ней было удивительное ощущение тепла, словно я всегда знала их обоих. — Я помогу тебе помыть посуду, — сказала Афина, поднявшись с тарелкой в руках. — Даже не думай, я сама справлюсь, — улыбнулась я. — Уже поздно, — с лёгкой грустью сказала она, — к сожалению, мне пора домой. — А может, останешься у нас? — предложила я, и в тот же миг спросила себя: «Я действительно этого хочу?» Наверное, да. — Действительно, оставайся! — подхватил Гоша. — Я не могу. Мне рано вставать на работу, а от меня ехать всего пятнадцать минут. Не обижайтесь, обязательно в другой раз. Да и тебе, — она повернулась к Гоше, — тоже рано вставать. Как ты оставишь страну без холодильников? Я чуть не открыла рот от недоумения, но Гоша опередил: — Да, мне тоже рано вставать на завод, — сказал он, бросив на меня косой взгляд. Я переводила глаза то на него, то на неё. — Я вызову тебе такси, — добавил он, и они вместе поднялись из-за стола. Я тепло попрощалась с Афиной, а Гоша спустился проводить её. Открыв кран, я начала перемывать тарелки. — Давай помогу, — услышала я его голос, когда он вернулся. — Что поможешь? Холодильник собрать? — поддела я его. — Когда она спросила, я растерялся и сказал первое, что пришло в голову. — Так она вообще ничего не знает? — уточнила я. — Нет. Знаешь только ты. Он взял полотенце и стал вытирать посуду. Я обернулась к нему: — Почему ты не скажешь сейчас? — Я люблю её, но с тобой я будто прожил целую жизнь. Я тебе доверяю всё. Эти слова одновременно согрели и кольнули. — Но вы так подходите друг другу! Я никогда в жизни не видела настолько любящих людей. Она же буквально девушка твоей мечты, Гоша! — Моей мечты? — он блаженно улыбнулся, затем посмотрел прямо в глаза. — А о чём мечтаешь ты? Это был удар под дых. Ком встал в горле, я с трудом проглотила его. — Мои мечты, в отличие от твоих, нереальны, — тихо сказала я. Мы замолчали. Мы оба знали ответ, и я не могла произнести просьбу, что крутилась в мыслях. — Я знаю, о чём ты думаешь, — сказал он. — Что его не вернуть… и раз за разом винишь себя в его смерти. — Да, виню! — вырвалось у меня. — Из-за меня он решил продать машину! Из-за меня он пошёл в тот двор! Из-за меня его… Я осеклась, не решившись закончить. — Ты не можешь быть виновата лишь потому, что родилась, — мягко сказал Гоша. — С расширением семьи многие меняют машины, но ребёнок в этом не виноват. Тебе было всего два года. Он положил руки мне на плечи. В глазах предательски защипало. — Ты не виновата, — повторил он. — Если бы я только могла всё исправить… — прошептала я, — сказать ему, чтобы он туда не ходил… Я уткнулась в его грудь, и слёзы, горячие и тяжёлые, побежали по щекам. — Нет ни одного дня в моей жизни, чтобы я не думала о нём, — выдохнула я. — Боль — это всё, что мне осталось. Это не должно было случиться. Не должны люди умирать вот так, понимаешь? Будто кусок сердца вырвали, и оно ноет, и ноет, и ноет… И я не могу отпустить эту боль, ведь она — всё, что у меня осталось от него. Я не помню его голос, смех, запах, привычки. Нет ничего, кроме этой кричащей пустоты. И я оберегаю её, пронося через всю жизнь. Эта боль — уже часть меня. Если я её отпущу, я опустею. Если бы я только могла всё исправить… если бы могла. На следующее утро я проснулась разбитой. Четвёртый будильник надрывался под подушкой, а его визг раздражал одним лишь фактом своего существования. Я, едва волоча ноги, пошла умываться. Гоша уже ушёл на работу. Упаковав остатки вчерашнего ужина в контейнер, я отправилась на свою. Всё как обычно: дорога, метро, дорога, лифт. В офисе — привычный утренний пейзаж. У кулера Ниночка уже рассказывала очередную историю, кто-то клацал мышкой с видом крайней сосредоточенности, кто-то имитировал бурную деятельность. — Доброе утро! Проспала? — за спиной раздался её звонкий голос. — Да, никак не могла проснуться, — ответила я, опускаясь на своё место. Ниночка пружинящей походкой подошла ближе, наклонилась и заговорила тише: — Интересная ночь? — в её голосе звучала предвкушающая интрига. Я посмотрела на неё уставшими глазами, в которых не было даже намёка на то, чего она так хотела услышать. Улыбка с её лица сползла. — Видимо, не очень интересная, — резюмировала она. — В точку. — Ну ты не грусти, всё ещё будет, — подмигнула она и вернулась к кулеру. Я усмехнулась про себя: «Да уж, впереди… сплошное веселье». Рабочий день закончился, и я вернулась домой, ещё более выжатая, чем утром. Через пару часов пришёл Гоша. Я, устроившись на диване, бездумно смотрела сериал. — Что смотришь? — сел он рядом. — Что-то, чтобы просто потратить время. — Увлекательно, — хмыкнул он. — Я сегодня сидел на работе и подумал, что на меня слишком много навалилось. Решил взять себе ассистента. — Правильное решение. — Это должен быть человек, которому я смогу довериться, кто будет гореть идеей, внимательный, кто сможет узнать всё… и всё хранить в секрете. — Верю, ты найдёшь его. — Я уже нашёл, — сказал он и посмотрел прямо на меня. — Логичнее всего, если это будет Афина, — ответила я. Он вздохнул и, словно наслаждаясь моментом, произнёс: — Это ты. Меня словно окатило ледяной водой. — Ты серьёзно? — Уверен, ты справишься. Не давлю, но придётся уйти с работы, подписать бумаги о неразглашении и больше никогда не покидать страну. Если готова — я предлагаю это только тебе. Сознание отказывалось верить в то, что я слышу. — Я не могу поверить! — повторяла я, кидаясь ему на шею. — Теперь твоё имя будет стоять во главе чего-то великого, — сказал он с улыбкой. Дальше — две мучительные недели на старой работе. Ниночка выдвигала теории от «ухода к конкурентам» до «тайного замужества», но даже в самых смелых фантазиях не приблизилась к правде. Время тянулось, как вязкий мёд, и я считала дни до понедельника. В воскресенье днём Гоша зашёл ко мне в комнату: — Ну что, завтра на работу? — Ты даже не представляешь, как я рада! — я вскочила, но он лёг рядом, и мы уставились в потолок. — Что мне говорить? Как себя вести? — Пропуск получишь на проходной. Сдашь телефон, часы, все устройства и документы. Досмотрят. А ещё — встреча с моим начальством. Скажешь, что довольна жизнью, всегда идёшь вперёд, любишь страну и… — он замялся. — И? — И ни о чём не жалеешь. Нужно убедить их, что у тебя нет мотивов менять события. В ночь перед понедельником я не сомкнула глаз. Лунный свет падал на выглаженный костюм, машины шуршали за окном. Целый мир засыпал, не зная, что завтра я коснусь величайшего из возможного. Утром мы подошли к высокому забору с военными на пропускном пункте. — Не пугайся. Наука и военные прекрасно ладят, если работают на одно дело, — успокоил Гоша. Мы прошли первую решётчатую дверь, затем — вторую, с рамками и металлодетекторами. Полная тишина. Я боялась, что звук моего сердца выгонит меня отсюда. — Номер 14-12-67 и 21-06-89, — сказал Гоша. — Проходите, — монотонно ответили из окошка. Дальше — коридор и две двери с табличками: «Женский досмотр» и «Мужской досмотр». — Сейчас зайдёшь, и тебя досмотрят. Не сопротивляйся, даже если скажут снять всё, — шепнул он. — Даже обидно, что этим займутся женщины, — попыталась я пошутить. — Не факт, — ухмыльнулся он. Внутри меня встретил яркий свет, массивный стол, за которым сидела тучная женщина в форме, и белая ширма. Рядом с ней — ещё одна, в медицинском комбинезоне и шапочке, натягивающая латексные перчатки. Обаятельными их назвать было сложно: они выглядели так, будто могут свалить с ног с одного удара. — Доброе утро, — дрожащим, но уверенным голосом сказала я. — Дверь закройте. Номер, — не отрываясь от монитора, потребовала женщина за столом. Я замерла, лихорадочно пытаясь вспомнить цифры. — Забыла, что ли? — вмешалась вторая, щёлкнув перчатками. — Я первый день… — выдохнула я. — А, ну раз первый, то надо познакомиться, — усмехнулась она. — Фамилия? Я назвала, и меня отправили «к досмотру». За ширмой я сняла пальто и сумку, встала в белье. — Всё снимать, — без тени эмоций сказала женщина в белом. Пауза. Стыд. И я подчинилась. Она собрала мои вещи и передала их женщине в форме. — Откройте рот. Руки вверх. Ноги шире, — команда звучала, как приговор. В горле подкатило тошнотой. Свет фонарика в рот, взгляд в волосы, холодное прикосновение. — Опустите руки. Нагнитесь. Я медленно склонилась вперёд, молясь, чтобы это закончилось. «Покашляйте!» — приказала женщина в медицинском костюме, и в её голосе не было ни тени сомнения, что я подчинюсь. Я кашлянула, сдерживая рвотный позыв, и почувствовала, как волна слабости прокатилась по телу. Она протянула мне вещи и холодно бросила: — Одевайтесь. Я чувствовала себя заключённой, которой в последний момент отменили смертный приговор. Я натянула одежду так быстро, что даже не поняла, как она оказалась на мне. Робко выглянула из-за ширмы. Женщина в форме держала белую карточку над широкой панелью, что-то щёлкало на мониторе. Потом она неожиданно улыбнулась, протянула карточку и с оттенком насмешки сказала: — Ну, так сказать, с боевым крещением тебя. Обе хмыкнули. Я попыталась улыбнуться в ответ, но на лице получилось что-то кривое и неуверенное. На карточке было выбито: Ячейка 29. Выйдя из кабинета, я буквально врезалась в Гошу. — Что это было?! — выдохнула я, едва переводя дыхание. — А что было? — он изобразил недоумение. — Меня заставили раздеваться… — мой голос сорвался на шёпот. — Это не самое страшное, что могло произойти, — невозмутимо отрезал он. — И… кашлянуть! — добавила я с горечью. — И это тоже. Он взял меня под руку и повёл к помещению с ячейками. — Что может быть хуже? — не отставала я. — Поверь, лучше не знать. — Он бросил на меня взгляд, от которого стало ясно: разговор окончен. В раздевалке я открыла серую металлическую ячейку — внутри висели чёрная футболка, такие же штаны и белый медицинский халат с красным бейджем: 210689. «Теперь-то я этот номер не забуду никогда», — подумала я, переодеваясь. Мы двинулись к восьмому корпусу — неприметному бежевому зданию, больше похожему на дачную беседку, чем на научный объект. Я ожидала ещё один КПП, но Гоша лишь загадочно сказал: — Дай мне шанс тебя удивить. Внутри за чёрной металлической дверью оказался лифт без кнопок. Мы назвали свои номера в чёрное окошко, и двери захлопнулись. Лифт тронулся — без индикаторов, без ощущения, куда мы движемся: вверх, вниз, в никуда… Когда двери распахнулись, меня ослепил яркий свет и оглушил гул — голоса, стук металла, телефонные звонки. Передо мной открылся мир, напоминавший фантастический ангар. Белые стены, стеклянные кабинеты, люди в одинаковой одежде сновали, словно кровь в венах живого организма. Те, кто был в чёрном, выделялись особенно. — Руководство, — шепнул Гоша. Через минуту я уже стояла в его кабинете, заваленном бумагами. Он едва успел показать моё рабочее место, как зазвонил телефон. — 14-12-67, слушаю… Да, сейчас. Он повесил трубку и, глядя мне прямо в глаза, сказал: — Слушай внимательно. Сейчас ты пойдёшь на собеседование. Помни всё, что мы обсуждали. Не нервничай. Но учти — они могут изменить решение. Мы спустились вниз, и я оказалась перед дверью без опознавательных знаков. — Заходи, — сказал он. — А ты? — Нет. Всё будет хорошо. Я глубоко вдохнула и вошла. Внутри — длинный стол. Двое мужчин в идеально сидящих чёрных костюмах. Старший — крепкий, с сединой на висках и молодым лицом, на котором время оставило лишь пару морщин. Второй — лет тридцати пяти, широкоплечий, с чуть прищуренными глазами, прямым носом, пухловатыми губами и короткими тёмно-русыми, почти черными волосами. — Доброе утро, я могу присесть? — спросила я ровно. — Здравствуйте. Присаживайтесь, — ответил старший. Я села. В комнате повисла тишина — густая, как перед грозой. — Как давно вы знакомы с сотрудником 14-12-67? — наконец заговорил старший, глядя прямо в глаза. — С института. — В близких отношениях? — Да, мы очень близкие друзья. — У вас был с ним половой акт? — он метнул вопрос, как нож. — Нет, никогда, — отрезала я, сохраняя спокойствие. Моложе из мужчин резко вступил в разговор: — Вашего отца убили? — Да. — Ему перерезали горло? — Да. — И как вы это пережили? — Я это пережила. — Вы не думали о мести? Он говорил мягко, но каждый вопрос бил точно в рану. Я почувствовала, как внутри всё сжимается. — Они уже наказаны. — Но не пожизненно. Они выйдут. А вы будете носить это до конца жизни. Я уже знала — это Гоша им всё рассказал. Это лишь усилило мою дерзость. — Да, это часть моей жизни. Но каждый знает, что такое смерть. Я приняла это. — Никогда не думали, что было бы, если бы могли всё исправить? — он словно подталкивал меня к краю. — Я там, где должна быть. Жизнь продолжается. Я довольна своим путём. — И куда он ведёт? — Жизнь похожа на луч. Мы знаем начало, но не знаем конца. После смерти мы живём, пока нас помнят. Старший чуть усмехнулся. — Не считаете ли вы, что наказание за убийство слишком мягкое? — Если бы я хотела менять законы, пошла бы в политику. Он откинулся в кресле, разведя руки: — У меня больше нет вопросов. Молодой, тот самый с темными волосами, неожиданно смягчился, почти ласково: — И у меня. Можете идти. Эта резкая перемена — от хищного оскала к почти дружелюбной улыбке — сбила меня с толку. Я пожелала им хорошего дня и вышла, чувствуя, как руки начинают дрожать. Я бродила в его поисках. В спину вдруг раздался голос — с мягкими интонациями, но с тем самым металлическим оттенком, который невозможно не услышать: — Потерялись? Я обернулась… и замерла. Это был он. Тот самый темноволосый из комнаты допроса — с прямым носом, прищуренными глазами и теми самыми ровными зубами, за которыми прятался оскал. Под светом ламп его волосы отливали тёплым медным блеском, и на мгновение мне показалось, что этот отблеск — рыжий, как пламя у самого дьявола. — Нет, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул, — я просто жду своего… коллегу. — Кого своего? — он сел рядом, чуть наклонившись вперёд, так, что между нами осталась всего пара ладоней. Его взгляд не отпускал. — Коллегу, — повторила я, отчётливо чувствуя, что слово звучит слишком официально для того, что он пытается из меня вытянуть. — Куда же он мог деться? — спросил он почти лениво, но в этой ленивости было что-то выверенное, как в движениях хищника, который не спешит, потому что жертве бежать некуда. — Он где-то здесь. Я хотела подождать его в кабинете, но моя карточка не подходит, — выдавила я. — Тогда давайте я открою, — он улыбнулся. Это была не доброжелательная улыбка, а какая-то… демонстративная, слишком правильная, как у человека, который носит её, чтобы тебя обезоружить. — Как? — спросила я, и в тот же миг он уже поднялся. — Идём. Мы подошли к двери Гошиного кабинета. Он достал карточку, провёл по замку — щелчок. Дверь распахнулась. — Спасибо, — сказала я, но он не спешил уходить. — Не теряйтесь, — произнёс он, почти мягко, и закрыл дверь с той стороны. Я осталась одна. Мозг отказывался понимать, что это было. Только что он бил в самую больную точку, глядя холодно и бесстрастно, а теперь — эта почти теплая забота… как прикосновение руки, в которой спрятан нож. Воздух в кабинете казался застоявшимся. Я начала ходить по комнате кругами, пытаясь вытряхнуть из себя дрожь. Он что, ненормальный? То бьёт по самому больному, глядя холодом в глаза, то вдруг с наигранной теплотой желает «не теряться». Я начала ходить по кабинету, словно хищник в клетке, пытаясь вытряхнуть из себя дрожь. Сердце всё ещё билось слишком громко. Остановившись у Гошиного стола, я машинально взяла первый попавшийся лист, исписанный от руки. Событие А может быть действительно, если… Слова казались сухими и абстрактными, но я цеплялась за них, как за спасение, лишь бы отвлечься. …если уравнение равно нулю. Перенос события А во временную ось возможен, если… Я подняла глаза на маркерную доску. Там — строгий график параллельных прямых, пересечённых единственной линией и пометками. Вернулась к листу. …Для достижения события В необходима система уравнений… Буквы сливались, в голове не удерживалось ни одно предложение. Дверь кабинета резко открылась. Гоша. — Я так и знал, что ты здесь, — сказал он спокойно, как будто мы расстались всего минуту назад. — Как всё прошло? Вместо ответа я подскочила к нему и вцепилась в грудки, прижимая к стене. — Зачем ты им всё рассказал?! — голос срывался. Он поднял руки в жесте бессилия, явно ошарашенный. — Что я рассказал? — Про отца! Да ещё и со всеми подробностями! Зачем ты это сделал?! — Я не говорил этого! Всё, что они спросили, — твоё имя и дату рождения. — Тогда откуда они всё знают?! — Потому что могут это знать, — он мягко, но настойчиво убрал мои руки. Я отпустила его, но внутри всё кипело. — Ты серьёзно думала, что они берут тебя на работу, просто опираясь на мою рекомендацию? — он указал рукой вокруг. — Они проверяют всё: соцсети, друзей, прошлые места работы. И, конечно, семью. Они давили на больное? — Попытались. — Значит, всё прошло удачно? — Я не знаю. Они переходили границы, говорили холодно, с нажимом. Это можно считать удачным? — В принципе — да. У меня было так же, — он чуть усмехнулся, но тут же посерьёзнел. — А потом один из них, тот, что помоложе, подошёл ко мне и… был на удивление любезен. Даже улыбался. Думаю, это всё ещё проверка. Они пробуют вывести тебя из равновесия, а потом меняют маску, чтобы сбить с толку. Не выходи из образа. И не доверяй им. — А ты доверяешь? — Я здесь слишком давно, чтобы нарушить дистанцию. Думаю, они всегда и всех в чём-то подозревают. Остаток дня мы провели в кабинете. Гоша что-то чертил на доске, выводил сложные формулы, а я рылась в папках, подавая нужные листы. Иногда бегала за чаем. И даже это вызывало во мне восторг. Ведь я носила чай не в обычный офис, а в место, где вершатся открытия, способные менять саму ткань времени.