Глава 10. Шрам.

Прошла неделя с тех пор, как я начала работать с Гошей. Все эти дни мы почти не выходили из его кабинета. Он без конца считал, сверял данные, чертил графики — жил внутри своих формул, словно в отдельной вселенной. Он говорил, что мы готовимся к новому опыту. На этот раз — не с предметами, а с людьми. Цель — изменить событие в прошлом, которое предсказуемо отзовётся в настоящем. Гоша признался, что хотел сам стать испытуемым, но эту мысль мы быстро отбросили: только он знал все тонкости работы с аппаратом, и повторять прошлые ошибки было недопустимо. Неудача прошлого опыта всё ещё отзывалась в его голосе тяжёлой тенью. На согласование приходили кандидатуры, но он отбрасывал каждую. Ни один человек не вызывал доверия — ведь теперь речь шла о том, чтобы отправить кого-то не на 15 секунд, как прежде, а на целых пять минут. В масштабе времени это — целая вечность. И главное было — повлиять на прошлое едва заметно, не нарушая хрупкое равновесие событий. В один из вечеров, перебирая вместе анкеты кандидатов, я неожиданно для самой себя сказала: — А что, если кандидатом буду я? Он поднял голову от бумаг. — Ты? Нет. Я не могу так рисковать. Я встала из-за стола и подошла к нему. — Но ты же можешь мне доверять. — В этом и дело, — он тяжело выдохнул. — Ты единственная, кому я могу доверять. И именно поэтому не могу позволить. Это смертельно. — Но я доверяю тебе. И знаю, что ты не допустишь, чтобы мне что-то навредило, — я старалась говорить твёрдо. Он уставился на меня, и я почти слышала, как в его голове сражаются противоречия. Несколько раз постучал ручкой по столу и произнёс: — Мы оба понимаем, что ты подходишь. Но если что-то случится — я этого себе не прощу. — А если всё получится? Мы ведь это знаем. Давай! Он сжал губы. — Завтра вернёмся к этому разговору. А сейчас — иди домой. Но я видела: он уже принял решение, просто боялся дать ему ход. На следующий день, просматривая новую стопку анкет, я наткнулась на резюме: 25-06-95. Холост. Без вредных привычек. Рост 181, вес 93. Готов к летальному исходу. Прошёл военную подготовку. Казалось, вполне подходящий вариант. В этот момент в кабинет вошёл Гоша. Он выглядел так, будто на его плечи обрушили лишний груз. Упал в кресло, встретился со мной сердитым взглядом. — Что случилось? — осторожно спросила я. — Они одобрили твою кандидатуру, — произнёс он, будто приговор. Я замерла. Внутри всё пело от восторга, но его хмурое лицо погасило мой импульс. — Сегодня будет инструктаж. Через два дня назначат дату опыта, — он говорил ровно, без интонаций. — Хорошо, — тихо ответила я. Мы просидели в тишине, пока в дверь не постучали. Молодая девушка в белом халате пригласила меня пройти на инструктаж. Гоша поднялся, бросил на меня короткий взгляд и вышел первым. В зале, похожем на учебный класс, нас ждали те самые мужчины с моего собеседования. Гоша отдал им какие-то бумаги и начал презентацию. Я поздоровалась с мужчинами — они ответили коротким кивком, и в помещении снова воцарилась сухая, деловая тишина. Гоша включил экран. На чёрном фоне появился логотип учреждения, строгий и холодный, словно печать приговора. — Начинается инструктаж для испытуемого 210689, — его голос был ровным, почти отстранённым. Щёлкнул кликер, и картинка сменилась: на экране появились два тонких серебристых браслета, гладкие, словно из жидкого металла, толщиной чуть больше сантиметра. Рядом — прозрачные линзы с едва заметными микросхемами и миниатюрный наушник, способный скрыться глубоко в ухе. — Во время опыта испытуемый будет оснащён браслетами модели IZ-8, линзами с видеопередачей OVU-2 и подслушивающим устройством PUD-11, — продолжал он, глядя не на меня, а на экран. — Все устройства проверяются перед погружением. В случае поломки до опыта — немедленная замена. Категорически запрещено снимать или повреждать устройства, — его голос звучал почти механически. Щелчок — новый слайд. На нём — аппарат АНП-1, «аппарат нулевой переменной». Длинная горизонтальная капсула, больше похожая на саркофаг будущего. — Испытуемый фиксируется зажимами, после чего в капсулу подаётся усыпляющий газ. Через семь секунд наступает медикаментозная кома. При следующем вдохе испытуемый уже окажется в ином событии. Задача — повлиять на прошлое так, чтобы изменения проявились в настоящем. Взаимодействие с людьми строго запрещено. Любое физическое воздействие на оборудование IZ-8, OVU-2 и PUD-11 — категорически запрещено. Его голос оставался бесстрастным, но я знала: он не просто читает инструкцию. Он каждый раз мысленно представляет меня внутри этой капсулы. — Испытуемый 210689. Вам ясна задача? — спросил он, наконец переведя взгляд на меня. — Да, — коротко ответила я, чувствуя, как от этого взгляда сжимается горло. — Инструктаж закончен. Гоша взял со стола лист — тот, что уже подписал сам — и положил передо мной. Протянул ручку, даже не коснувшись моей руки, и я, не задумываясь, поставила подпись под актом о неразглашении Государственной тайны. Он молча развернулся и вышел. В комнате повисло странное эхо его шагов — уверенных, быстрых, почти сердитых. Я секунду замешкалась, но потом поспешила за ним, почти бегом догоняя по коридору. — Подожди! — я схватила его за руку и развернула. — Почему ты меня игнорируешь? Если я в чём-то виновата, скажи! Он посмотрел куда-то мимо, сжал губы. — Ты ни в чём не виновата, — бросил коротко и пошёл дальше. В кабинете я снова подошла к нему. — Молчание — не выход. Если это из-за опыта, скажи прямо. Он поднял голову, и в его взгляде было что-то болезненное: — Ты думаешь, это игра? Люди умирали в этих капсулах. А теперь я должен своими руками отдать тебя на риск. Ты представляешь, что я чувствую? — Я готова, — твёрдо сказала я. — Я не отступлюсь. — На мне уже есть смерть, — тихо ответил он. — Тот человек был чьим-то сыном, у него были мечты. И он погиб по моей вине. — Тогда зачем выбрал меня? — Это был не мой выбор. Мне приказали. Для них ассистент — это расходный материал. Они не слышали моих возражений. А теперь я обязан сделать всё идеально. Ошибки больше не будет. Он говорил это не столько мне, сколько самому себе. И в тот момент я ясно поняла: здесь нет просьб, нет диалогов — только приказы. Он говорил это не мне, а скорее себе — тихо, будто признавался в грехах, которые никому нельзя услышать. В его голосе жила боль потери, застывшая в нём навсегда, но он всё так же продолжал работать, пряча личное за непоколебимой выправкой. Я смотрела на него и невольно восхищалась — выдержка, самоотверженность, и при этом — удивительная чуткость. Если кто и должен был создать этот аппарат, так это он. Не просто инженер, а человек, чьё имя должно знать всё человечество. Я же в ту минуту вдруг поняла, что до конца не осознавала масштаб и опасность своего «согласия». Даже назвать это предложением сложно — скорее приговором, произнесённым чужим голосом. Здесь не просили и не обсуждали, здесь отдавали приказы. Всё человеческое стиралось перед задачей, и оставалось лишь — выполнить. Но что, если опасения Гоши правдивы? Готова ли я умереть? Ответ был поспешно пришел в голову: нет. Моя жизнь внезапно закрутилась так стремительно, что я сама не заметила, как оказалась в центре этого водоворота. Я ведь и правда могла умереть. Уже была одна смерть… и страх казался вполне оправданным. Передо мной встали две чаши весов: на одной — привычное будущее, семья, путешествия, тихие вечера; на другой — участие в эксперименте, который ломает законы природы. Я не хотела умирать. В моих планах был и средний возраст, и глубокая старость. Но сейчас? Я впервые спросила себя — ценю ли я свою жизнь настолько, чтобы бороться за неё? Ведь до этого я просто жила по шаблону: работа, дом, друзья, сериалы, снова работа… Хотел бы кто-то прожить мою жизнь вместо меня? И поняла: я тоже хочу гореть. Пусть мгновение, но ярко. Первым воспоминанием, всплывшим в голове, была мама. Мама — мой фундамент, моя опора. Всё, что я знаю о стойкости, я узнала от неё. Я бы отдала жизнь за неё без колебаний… Но отдать её за эксперимент? Это уже был другой вопрос. В своё время были нулевые космонавты — те, кто погиб первыми, исследуя космос, чьи имена до сих пор скрыты за грифом «Секретно». Была ли я готова пополнить этот безымянный список? Я хотела жить — но какой жизнью? Спокойно ждать конца или рискнуть и загореться, пусть даже на миг? После работы я решила пройтись. Вечер был прохладный, и город жил своей неторопливой жизнью: женщина с пекинесом, мужчина с пакетом продуктов, две синички, весело клюющие крошки на дорожке, ребёнок, которому мама дула на ушибленное колено. Всё это — жизнь. И я — часть её. И я тоже хотела гореть... Шанс был один. Второго не предложат. И я не имела права упустить его. Я набрала номер. — Привет, мам. Не хочешь встретиться? Через пару часов я спешила в кофейню с букетом пудровых пионов. Сквозь стекло увидела маму, изучающую меню, постучала в окно. Её улыбка всегда могла согреть. Мы заказали чай и пару десертов. Чуть позже официант вернулся с вазой для цветов, и пудровые пионы на столе расправили нежные лепестки, наполняя пространство тихим ароматом. — У тебя всё в порядке? — мама всмотрелась в меня, словно пытаясь поймать ту тень тревоги, которую я так упорно прятала. — Да, всё отлично. — А как Гоша? — У него тоже всё хорошо. Он кое с кем встречается. — С тобой? — её вопрос застал меня врасплох. — Что? Нет, конечно! — я рассмеялась. — Её зовут Афина. — Это реальная девушка? — в голосе мамы мелькнуло сомнение. — Более чем. Он даже познакомил нас. — А я всегда думала, что вы будете парой, — заметила она, будто между прочим, но её взгляд был внимательным. — Мам, ну что ты… — я отвела глаза. — Мы с Гошей просто очень близкие друзья. Он счастлив с ней. — И ты не ревнуешь? — мягко, но упорно уточнила она. — Иногда, — вырвалось у меня неожиданно. Официант принес чай и десерты, но горячий аромат жасмина не смог развеять напряжение. Мама медленно помешала ложечкой чай и спросила: — Вы когда-нибудь обсуждали… этот вопрос? — она выделила «этот», и мне стало ясно, что речь идёт о нас с Гошей. — Нет, никогда. Понимаешь, я люблю его не как мужчину или потенциального партнёра, а как человека. Люблю целиком — все его привычки, острый ум, заботу, чувство юмора… даже редкое ворчание. Мы не пара. Мы что-то другое. Он будто часть моей души. — Понимаю, — мама чуть улыбнулась, но в её взгляде мелькнула тень воспоминаний. — А у тебя кто-то есть? — А у тебя? — спросила я в ответ. — Ну что ты… Нет, я одна. — Ты не одна, мам. — Конечно, у меня всегда будут мои дети, — мягко сказала она. — Но после твоего отца я так и не смогла никого полюбить. Первая любовь… она, как печать, въедается в сердце. Как бы долго ни длилась жизнь, первая любовь не стирается. Она отвела взгляд, словно видела его где-то за моей спиной: — Я благодарна судьбе, что это был именно твой отец. Некоторые проживают десятилетия, так и не узнав, что такое любовь. А я была в абсолютном счастье девять лет. Часто думаю о нём… каким бы он был сейчас, что бы мы с ним делали. Его смерть… сбила меня с ног. Я не представляла — и не представляю — своей жизни без него. До сих пор. Она замолчала, сдерживая слёзы, и тихо добавила: — Всё ещё слышу его голос. Его шаги. Иногда ловлю себя на том, что жду: вот он войдёт и скажет, что всё закончилось. Но этого не происходит. Жизнь идёт дальше… только время не лечит такую боль. Я сжимала чашку, чтобы не дрогнули руки. Внутри всё отозвалось глухим эхом: а если завтра мама будет говорить обо мне так же — как о человеке, которого время не вернёт? Она, будто угадав мои мысли, мягко улыбнулась: — Он оставил мне вас. И когда я смотрю на тебя и сестру, я вижу его глаза, слышу его смех. Это возвращает его к жизни. Мы просидели в кафе до позднего вечера, выпив не один чайник фруктового чая. Истории сменяли друг друга — мы то смеялись до слёз, то вдруг умолкали, чувствуя, как воспоминания снова берут за горло. Я проводила маму до дома и у дверей ее дома и крепко обняла. — Спасибо, что поговорила со мной. Спасибо за вечер, — сказала она. — И тебе спасибо. За всё, мам. — Я прижала её к себе ещё сильнее. — Я очень тебя люблю. И пока я стояла на холодном вечернем ветру, глядя, как за её окнами загорается тёплый, живой свет, во мне не осталось ни сомнений, ни страха. Если этот опыт даст хоть крошечный шанс вернуть отца — я пройду через всё. Пусть моя жизнь станет ценой. Пусть она оборвётся там, в другом времени, лишь бы мама снова смогла услышать его голос и увидеть его улыбку. Лишь бы она перестала засыпать в пустой тишине. На следующий день я пришла на работу с твёрдым, почти упрямым рвением сделать всё, что было в моих силах. Силы придавало то, что я сама, без чьих-либо советов, приняла исход своей судьбы. Целый день ушёл на медицинские обследования. К вечеру, утомлённая, я вернулась в кабинет, где за столом работал Гоша. Мы едва успели обменяться парой слов утром по пути на работу. Он выглядел так, будто держал в голове сотню мыслей сразу — нервничал, суетился, а взгляд его был где-то далеко. — Как прошёл день? — спросила я. — В работе, — коротко, почти отрезав. — Думаю, мне придётся остаться тут до завтра. — Ты хоть что-нибудь сегодня ел? — Вроде что-то ел. — Гоша! Ну как так можно? Ещё целую ночь так просидеть хочешь? — Я успею, — снова рубленый ответ. — Расскажи, как прошло обследование? — Сказали, всё в порядке. Я точно в своём уме, — попыталась разрядить обстановку шуткой. — Это они тебя мало знают, — усмехнулся он. Мы оба неожиданно рассмеялись, но смех вышел каким-то сухим, будто каждый из нас смеялся над своим. Я пошла на первый этаж — туда, где располагался бесплатный кафетерий. К этому часу людей почти не осталось, только редкие голоса доносились из дальних столиков. Подойдя к стеклянному прилавку, я увидела, что за день ассортимент заметно поредел: пара пирожков, фрукты и несколько бутербродов. Я выбрала два пирожка, бутерброд и яблоко, сложила в пакет и направилась к стойке с напитками. — Проголодались? — голос за спиной был слишком знаком, чтобы перепутать. Я уже знала, кого увижу, и всё же обернулась. — Нет, это не для меня, — коротко ответила. Вблизи он казался выше, чем я помнила. И слишком близко — так близко, что в воздухе между нами будто накапливался тихий электрический разряд. Зеленые глаза… слишком зеленые. Они смотрели пристально, словно хотели проникнуть глубже, чем я готова была позволить. Его тёмные волосы, подсвеченные лампами, блестели, но не смягчали черты — напротив, делали их резче. Я нажала кнопку «эспрессо» — машинка загудела, в воздухе потянуло горечью кофе. — Мне доложили результаты обследования. В целом вы здоровы, — сказал он, не отводя взгляда. — Мне тоже это сообщили, — я отвернулась к автомату. — У вас хорошие показатели. Вы не склонны к зависимостям. Пропорция жиров и мышц — в порядке, сердце и сосуды — в норме. Я бросила на него косой взгляд: — У вас странные комплименты. Он улыбнулся — чуть насмешливо, но без тепла, словно разрешил мне эту колкость, понимая, что я всё равно не перешагну черту. — Но есть кое-что ещё, — произнёс он после паузы, и тень легла на его лицо. — У вас высокий уровень стресса. Вы сильно переживаете, хоть и делаете вид, что всё под контролем. Я повернулась к нему, встретила его взгляд. В нём было что-то, от чего по спине пробежал холодок — не забота, не сочувствие, а тихое знание. Как будто он видел меня насквозь и держал в руках то, о чём я боялась даже думать. — Это никак не отразится на моей работе, — твёрдо сказала я, хотя в глубине души понимала: он услышал не слова, а то, чего я не произнесла. Он скривил губы в сомнительной гримасе и коротко хмыкнул — жест человека, который слишком уверен в своей правоте. И, к сожалению, он был прав. Я нервничала. Каждую. Чёртову. Минуту. Порой мне казалось, что я в шаге от того, чтобы в агонии сесть за стол и написать всем прощальные письма. Но при всём этом — я была непоколебима в своём решении. Он явно выводил меня из равновесия — тонко, расчетливо, играя, как кошка с мышкой. Даже после того, как утвердил мою кандидатуру, он продолжал меня проверять. Каждый день. Это уже было не протоколом, а какой-то его личной, извращённой формой интереса. Его взгляд скользнул на пакет с едой, приготовленной для Гоши. — У вашего друга большое будущее. Смело разделить с ним этот путь. Вы доверили ему свою жизнь? Я встретила его глаза. — И сделала бы это ещё раз, если понадобится. — Будем надеяться, что понадобится, — произнёс он с той самой мягкой интонацией, в которой всегда прятался холод. Я забрала кофе, накрыла его пластиковой крышкой. — Хорошего вечера, — сказала я и, не дожидаясь ответа, пошла прочь. — Хорошего вечера, — услышала уже в спину, и от этого «в спину» стало неуютно. В кабинет я вернулась лишь для того, чтобы оставить Гоше еду и уйти домой. Квартира встретила меня пустотой, которая показалась особенно громкой. Связи с Гошей не было, и я знала, что он остался на работе из-за меня. Обстоятельства вынуждали его жертвовать сном, питанием, даже обычными разговорами. Он должен был быть уверен во всём — в каждой цифре, в каждом уравнении, в каждом шаге. Думаю, он переживал не меньше, чем я. Я повесила пальто в шкаф и уже собиралась в душ, когда раздался звонок в дверь. — Афина? — я искренне удивилась, открывая дверь. — Привет. Прости, что без предупреждения. Гоша дома? — в её голосе было беспокойство. — Нет, он сегодня на работе до утра. — Правда? — она заметно повеселела. — А я весь день звоню, пишу… тишина. — Ему запрещено пользоваться телефоном на работе. Такие правила. Повисла неловкая пауза, и я первой нарушила её: — Заходи, поужинаешь со мной. На кухне она села за стол, а я ставила тарелку в микроволновку. — Не переживай. На работе завал, он сам не рад таким ночам. — Мы в последнее время редко видимся… и он какой-то хмурый, — Афина опустила взгляд. — Может, что-то случилось? Я не решилась сказать, что причиной была я. — Просто много работы. Поверь, он любит тебя и часто о тебе говорит. Она улыбнулась — по-настоящему. — Думаю, ты права. Мне с ним очень хорошо. Как и ему со мной. Я поставила перед ней тарелку. — Вообще… — Афина подвинула к себе тарелку, избегая моего взгляда. — Я сначала думала, что он меня обманывает. Не поверила, когда он сказал, что живёт с подругой. Знаешь, мужчины часто лгут: говорят, что не женаты, что свободны, а «подруга» потом оказывается женой или сестрой, о которой удобно умолчать. И ты остаёшься дурой, которая игнорировала все сигналы. — Да, понимаю, — тихо ответила я. — Я бы тоже задумалась… но это явно не тот случай. Она вздохнула. — Я знаю. Поэтому хочу извиниться. — За что? — Я думала, ты влюблена в него. Но теперь — нет. Я устраивала сцены ревности и в итоге просто сказала ему: «Поехали знакомиться с ней». И всё. До последнего не верила, пока не увидела тот ужин. Ну кто будет готовить ужин для любовницы? Она усмехнулась, а я подхватила: — Разве что мы любители тройничка. Мы обе рассмеялись, и смех получился чуть громче, чем ожидалось. Я села напротив со своей тарелкой. — Правда, прости, — снова повторила она. — Перестань. Тебе не за что. На самом деле — и правда не за что. Гоша любил её, восхищался. Я никогда не видела его таким счастливым, даже со мной. И, может быть, она не должна извиняться, потому что в чём-то была права. Афина сидела напротив — красивая, собранная, идеальная. Из-за такой женщины легко потерять голову. И тут тонкая игла ревности снова прошла сквозь меня, как электрический разряд: неужели потому, что она совершенна… или потому, что я — нет? — А у тебя кто-то есть? — спросила она. — Нет. Хотя внимание… бывает. Но, честно, лучше бы его не было. — Почему? — Потому что это не флирт. Это — удар в спину. Настигает, будто нарочно. — Кто? — она напряглась. — Один человек с работы. Можно сказать, мой начальник. Я коротко рассказала о собеседовании, о его холодном взгляде, о том, как он потом вдруг начал улыбаться, проверяя мою устойчивость. Афина хмыкнула: — Такие любят играть на нервах. Главное — не поддаваться. Мы просидели допоздна. Ближе к ночи она ушла. Я лежала на кровати, уставившись в потолок, будто там мог появиться ответ. Неужели это правда может случиться? До двенадцати лет я была уверена, что бессмертна. Стойкая, наивная уверенность жила во мне, как аксиома: смерть — для других. А теперь я лежу и мысленно прощаюсь со всеми. Хотелось позвонить маме, сестре, друзьям — сказать, что, что бы ни случилось, я люблю их. Но нельзя. Нужно молчать, даже когда внутри рвётся целый поток слов. Я поднялась, вырвала из блокнота чистый лист, села за стол. Долго, слишком долго смотрела на бумагу, не зная, с чего начать. Мне хотелось выложить всё, но мысли ускользали, как вода сквозь пальцы. Руки дрожали всё сильнее. Неужели я действительно думаю о предсмертной записке? Я резко бросила ручку, словно она жгла мне пальцы, и начала ходить по комнате. На часах — 2:48. Будильник зазвенит в 7:15. И вдруг я поняла: времени осталось мало. Не до будильника — до жизни. Я оделась, вышла на улицу. Прохладный ветер перебросил волосы за спину. Город спал, и тишина казалась почти искусственной. Я дошла до аллеи и опустилась на скамью. На секунду почувствовала странную благодарность этому месту — за то, что оно приняло меня в свой ночной покой. Но за этим спокойствием внутри гнездилась острая, животная паника. В голове всплыл его голос, сухой и колкий: «У вас высокий уровень стресса». Чёртов идиот. Посмотрела бы я на него на моём месте. Я устало откинула голову назад. Огромная белая Луна висела так близко, что казалось — протяни руку, и коснёшься холодной поверхности. Её мягкий свет стекал на дома, деревья, улицы. Небо было чистым, без единого облака, и звёзды сияли, как россыпь крошечных алмазов. Я вспомнила легенду: когда человек умирает, на небе загорается звезда. Миллиарды душ, судеб и голосов смотрят оттуда вниз, напоминая о себе тихим мерцанием. Лунный свет ложился и на них — властный, но заботливый, собирая под крылом миллиарды крошечных огоньков. Хватит ли на этом небе места для всех? И сможет ли Луна обнять их всех? А может, самые особенные для нас люди не становятся звёздами — они превращаются в сам свет Луны, чтобы держать нас в своих объятиях вечность. Но… как стать лучом Луны? На работу я пришла на 25 минут раньше. Я знала, что Гоша сам за едой не ходил, и мой вчерашний пакет с перекусом давно опустел. Времени было с запасом, и я направилась в кафетерий. На полпути меня настигла высокая фигура в чёрном костюме — слишком уверенная походка, слишком выверенные движения, чтобы это было случайностью. Мы ещё не сблизились, а он уже спросил: — Вы сегодня в хорошем настроении? В его голосе сквозила наигранная забота, как фальшивое тепло лампы дневного света. — Как обычно, — ответила я ровно, стараясь не подыгрывать. — Обычно вы неразговорчивы, — заметил он, словно делал пометку в своём внутреннем досье. — Это не значит, что у меня плохое настроение. Мы поравнялись. Он чуть наклонил голову, будто оценивая меня под другим углом. — Вы часто пробуете новые хобби? — в его голосе звучала усмешка. — Попробуйте улыбку. Вдруг понравится. Я выдавила из себя что-то, отдалённо похожее на улыбку. — О, так вы умеете, — он отозвался почти с восторгом, но слишком холодным, чтобы поверить. — Сколько же у вас ещё спрятано скрытых талантов? — Вам виднее. Ведь вам известно обо мне всё, — я выдержала паузу. — Мне известно о каждом, — произнёс он почти шёпотом, и это прозвучало как предупреждение. — А о вас кто-нибудь знает «всё»? — Немногие, — коротко ответил он сам себе, как будто и не ждал моего ответа. Я попыталась сменить тему: — Мне нужно взять завтрак. Гоша наверняка ничего не ел. Он вдруг резко, почти жёстко сказал: — Здесь нет имён. Только номера. Имена возвращаются за забором. Он развернулся и ушёл, оставив за собой воздух, в котором всё ещё звенело напряжение. Я стояла на месте секунду дольше, чем следовало, сжимая кулаки. Хотелось бросить ему в спину колкое слово, или что-то потяжелее. Вместо этого я молча подошла к прилавку, быстро взяла пару салатов, омлет и сэндвич — и направилась в кабинет. Открыв дверь, я застала Гошу, спящего прямо на столе. Его щёка утонула в сложенных руках, испачканных чёрным маркером. Вокруг царил хаос из бумаг, а на доске тянулось огромное уравнение, словно загадка, ответ на которую он пытался найти всю ночь. Я даже не стала вглядываться в эти линии и цифры — их усталое, нервное дыхание было почти слышно. На цыпочках подошла к своему столу и положила пакет с едой. Полиэтилен предательски зашуршал, и Гоша дёрнулся, открывая глаза. — Прости, — шепнула я. — Не хотела тебя будить. Ложись обратно, спи. Если будет что-то важное — разбужу. Он потер глаза, перевёл взгляд на настенные часы и, чуть выпрямившись, сказал: — Да нет… я в порядке. — Сколько ты спал? — спросила я, прекрасно понимая, что ответ меня не обрадует. — Часа четыре… А ты? — Я выспалась, — ответила я, хотя это была лишь половина правды. Я подошла к нему и стала раскладывать завтрак на столе. — Поешь. Наверняка голодный. — А ты? — спросил он, поднимая на меня уставшие глаза. — А я не голодная, — коротко ответила я и, чтобы сменить тему, добавила: — Кстати, вчера мы ужинали с Афиной. Гоша удивлённо приподнял брови. — Она очень переживает за тебя. И любит. — У неё что-то случилось? — Нет, — покачала я головой. — Просто решила зайти в гости. Ей неспокойно, что вы стали редко разговаривать. Гоша выдохнул — устало, с какой-то тихой горечью — и придвинул к себе салат. — Но я успокоила её, — продолжила я. — Рассказала, что ты на работе и очень её любишь. — Спасибо, — он посмотрел на меня с той редкой благодарностью, которая сразу сжимает сердце. — А ещё… я снова встретила нашего начальника. Того, что помоложе. — И что ему нужно? — Как обычно: улыбнулся, нахамил и ушёл. — Улыбнулся? — в его голосе прозвучало недоумение. — А то, что нахамил, тебя совсем не удивило? — Хамить в его природе. А вот улыбаться… Я усмехнулась, но безрадостно. — Это всё эмоциональный прессинг. Пусть хоть рот себе порвёт от улыбки, я на эти манипуляции не поведусь. Гоша резко отставил вилку. — Будь с ним осторожна. Он безжалостный человек. — Что он сделал? — Многое. Критикует, штрафует, увольняет. Всё это можно стерпеть… но одно я ему не прощу никогда. — Что именно? — Когда мой эксперимент закончился летально... Испытуемый умер, а он не хотел останавливать опыт. Вёл себя так, словно это не человек погиб, а просто… — Гоша на секунду закрыл глаза, — …сломалась деталь, и её нужно заменить. Я уговаривал его отключить аппарат, а он только рычал: “Пусть готовится следующий. Уберите тело”. Я почувствовала, как по спине пробежал холод. — Тогда ты сам уберёшь... — процитировал он, сглазами налитыми злостью. — Если бы не ассистенты, я… я бы не выдержал. Мужчина умер с открытыми глазами. Газ не сработал. Я предлагал повесить хотя бы табличку в память. Он отказал. Гоша отвёл взгляд. — А теперь его руками под угрозой ты. — Гош… — Я ненавижу его. Поменял бы на кого угодно, хоть на чёрта с рогами. — Прекрати. Ты не виноват. — Наоборот. Виноват. Он решил так наказать меня, и я это заслужил. — Хватит, — я сорвалась на крик. — Ты не виноват! Опыт… не всегда проходит идеально. Тем более в таких масштабах. С тех пор ты многое усовершенствовал. Он поднял на меня взгляд — тяжёлый, влажный от слёз. — Тогда почему ты себя винишь?, — внезапно спросил он. Я сглотнула слова. В груди сжалось, будто кто-то вбивал туда гвозди. Он знал, о какой моей вине говорил. О той, что я не переставала носить в себе — о смерти отца. — Не надо было тебя будить, — резко сказала я. — Согласен, — так же холодно ответил он. Мы замолчали. До конца дня перекинулись лишь парой рабочих фраз. Когда я уже собиралась уходить, Гоша окликнул меня: — Завтра в 10:00 мы должны быть на площадке. Проверка техники и твоего состояния. Это ещё не всё. Опыт связан с физическим воздействием на испытуемого. Нужно понять, проявится ли оно в настоящем. — Что ты имеешь в виду? — Тебе придётся нанести себе увечье. — Что?! — Я отправлю тебя в прошлое примерно в 11:45. Там ты найдёшь подготовленный скальпель и… сделаешь порез в районе малоберцовой кости. Не опасный — максимум шрам. — Ты хоть понимаешь, о чём меня просишь? — К сожалению, да. Я искал варианты, исключил смертельные исходы. Это лучший вариант. — А если я не смогу? — Тогда мы это узнаем завтра. Прости. Я просил заменить тебя, но мне отказали. Я глубоко вдохнула. Один порез… один шрам… и, возможно, шанс всё изменить. — Каков шанс, что я вернусь? — Я всё просчитал. Верну тебя при любом сценарии. Я увидела в его глазах ту редкую, честную уверенность. — Значит, мне ничего не угрожает? — Ничего. Я не позволю. — Я верю тебе, — сказала я и вышла. К моему удивлению, паники почти не было. Я уже решила: смерти не будет. Только маленький порез. В детстве я часто падала на площадке, разбивая колени о гравий. На правой ноге, чуть выше колена, до сих пор тянется тонкий горизонтальный шрам длиной в полтора сантиметра. Он хранит в себе лето, солнце и то чувство полёта, что невозможно забыть. Я любила качели. Поднималась всё выше и выше, пока небо не начинало казаться близким, а тело — невесомым. Каждый раз я проверяла себя: с какой высоты мне хватит смелости спрыгнуть? Азарт и наивная детская бесстрашность подталкивали выше, к самому краю. В тот день качели взлетели выше всех моих прежних рекордов. На миг в груди дрогнул страх, но я оттолкнулась и полетела. Мне показалось, что я пронеслась над деревьями, крышами домов, над самими птицами. Но земля мчалась навстречу слишком быстро. Удар вышиб из ног силу, и я рухнула на колени, проехав по острым камням. Гравий безжалостно вспорол кожу, ладони мгновенно покрылись кровавыми ссадинами. На правом колене под кожей глубоко застрял камень, и боль была такой резкой, что я не смогла даже прикоснуться к нему. Скорая, больница, наркоз, холод скальпеля — и вот камня нет, а на его месте остаётся метка на всю жизнь. Неделю я провела в жаркой квартире, глядя в окно на ослепительное лето, которое продолжалось без меня. Но, оправившись, вернулась на качели. Прыгала снова, но уже не так высоко. Стоило ли оно того? Да. За миг полёта я заплатила маленьким шрамом — и это казалось честной ценой. Теперь мне предлагают обмен куда более дерзкий: ещё один шрам — и взамен возможность шагнуть в прошлое, стать частью тайного эксперимента, бросить вызов самому времени. Цена та же, но награда несоизмеримо больше. Согласились бы вы? Я — да. Я была полна сил. Внутри дрожало то же нетерпение, что в детстве перед новогодним утром, когда казалось: стоит проснуться — и мир изменится. Завтра должно было стать таким утром, только на этот раз изменится не только моя жизнь, но и сам ход времени. В 8:30 я уже поднималась к кабинету Гоши. Оставалось несколько шагов до двери, когда его голос окликнул меня из коридора: — Ты уже пришла? Ну как ты? Переживаешь? — Я в предвкушении, — ответила я, стараясь скрыть, как учащённо бьётся сердце. Между нами висело напряжение — не острое, но тянущееся, как тонкая нить от недавней ссоры. Я хотела обнять его, как раньше, но гордость встала на пути. Думаю, он чувствовал то же. Мы зашли в кабинет. Едва успели открыть папки, как зазвонил телефон. Гоша взял трубку: — 14-12-67, слушаю. Да, уже на месте. Всё готово. Так точно. Скоро будем. Он положил трубку и коротко сказал: — Идём. Контрольное совещание. Познакомишься с командой. Мы вошли в ту самую переговорную, где в первый день проходило моё собеседование. Теперь она выглядела иначе. За массивным Т-образным столом сидели девять человек. Ещё двое стояли по углам, скрестив руки, словно охрана. Во главе — двое мужчин, которых я уже видела: седой и широкоплечий. На груди у каждого теперь висел бейдж с двумя крупными цифрами: у седого — 46, у второго — 97. Я невольно отметила про себя: «Почему только две? У нас ведь шесть…» В зале царил чёткий порядок. Из десяти мест за столом оставалось свободным лишь одно. Мы с Гошей переглянулись, и он глазами велел мне сесть. — 14-12-67, представьте своему ассистенту команду, — произнёс 46-й. Гоша поднялся: — Для сегодняшнего опыта задействованы тринадцать человек. Двое кураторов — 46 и 97. Личные ассистенты Б-46 и Б-97, и команда. Он указывал на каждого с хирургической точностью, будто отмечая фигуры на шахматной доске. — Четыре ассистента инженерно-математической группы: 160695, 250595, 110295, 270965. Медицинская группа: М-1409, М-0103, М-2706. Его голос был сухим, формальным, но в нём чувствовалось напряжение. — Я — ответственный за аппарат, 141267. Испытуемый — 210689. — Состояние испытуемого? — 97-й повернулся к медикам. — Все показатели в норме. — Аппарат исправен? — Полностью готов к работе, — подтвердил Гоша. — Испытуемый готов? — теперь вопрос был адресован мне. — Да. Готова. — Тогда в 10:00 — полный сбор на стартовой площадке. Контрольная проверка. Отступлений от протокола быть не может. Посторонние — под запретом. Опоздание, сокрытие информации или саботаж — недопустимы. Совещание закончилось так же резко, как началось. Все, кроме кураторов и их ассистентов, поднялись и быстро вышли. Я, замешкавшись, вышла и подождала Гошу у двери. Вскоре он вышел. — Чем сейчас займёмся? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Сейчас отдохни. Если нервничаешь — успокойся. Я иду на стартовую площадку выставлять координаты. К десяти все будем там. Он задержался у двери, его взгляд на миг смягчился, но тут же спрятался за привычной деловитостью. — Не травмируйся. Не ешь. Не пей алкоголь. — А он тут есть? — попыталась я усмехнуться, но это вышло натянуто. — Нет. Просто… на всякий случай. Когда он ушёл, коридор показался слишком длинным и гулким. Я вернулась в кабинет, села в кресло. 8:47. Стрелки отсекали секунды, как капли из протекающего крана — медленно, но мучительно. 9:03 — трясутся руки. 9:17 — пыталась вчитаться в отчёт, но слова скользили, не задерживаясь в голове. 9:31 — шаги по кабинету, счёт вдохов. 9:40 — стук в дверь, резкий, будто выстрел. — 210689, пройдёмте. Нужно переодеться и пройти медосмотр, — бесстрастно произнёс один из ассистентов. В раздевалке лежала аккуратно сложенная чёрная форма. Я переоделась, села на скамью, упёрлась ладонями в холодную поверхность и закрыла глаза. Считала до десяти, но мысли всё равно просачивались: А если сегодня всё? А если обратного пути не будет? Стук в дверь. — Переоделась? — голос Гоши. — Да. Он вошёл — быстрым шагом, будто боялся остановиться и задуматься. Взгляд — внимательный, цепкий, слишком долгий. — Ну как ты? Я шагнула вперёд и обняла его, крепко, почти судорожно. Он ответил тем же, но в его руках чувствовалось напряжение. — Мне страшно, Гоша. Я пытаюсь… но не могу успокоиться. Он, не отпуская, достал из кармана халата пузырёк с белыми таблетками. — Съешь три. Это успокоительное. Я высыпала их в ладонь и закинула в рот. Горечь обожгла язык. — Можно было проглотить, — сказал он, пытаясь улыбнуться, но в уголках глаз не было ни искры веселья. — Слушай… — начала я, но он перебил: — Нет. Даже не начинай. Не смей. Я почувствовала, как внутри поднимается ком, но слова всё равно сорвались: — Гоша… если… — Нет! — его голос стал резким. — Что бы ни случилось — ты ни в чём не виновата. Я верю тебе. Я всегда буду рядом. Он смотрел так, будто хотел врезать эти слова в мою память. — Даже не думай, слышишь? — в его тоне смешались приказ и мольба. — Выброси всё это из головы. — Но… — Нет! Даже не смей думать, что ты погибнешь. Не прощайся. Ни сейчас, ни завтра, ни через восемьдесят лет. Я кивнула, но внутри знала — мы оба понимаем, что этот разговор звучит, как прощание. Я уже решила: пойду до конца. Если для этого нужно рискнуть собой — пусть так. Я готова. Он, наверное, это чувствовал, потому и сжимал меня так, что между нами не проскользнула бы даже игла. Словно силой своих рук он мог удержать меня здесь, в настоящем, и не отпустить туда, где, возможно, я исчезну навсегда.