Глава 11. Испытуемый 210689.

10:00. Вся команда уже собралась на стартовой площадке. Помещение оказалось неожиданно светлым — просторный зал, около ста квадратных метров, с высоким потолком, от которого шёл ровный, почти медицинский свет. И всё же в этой стерильной белизне угадывалась тревога: каждый предмет здесь был не просто техникой — он был частью механизма, который сегодня собирался проверить саму ткань времени. В центре возвышался аппарат — массивный, с тяжёлыми панелями, от которых к полу тянулись толстые кабели, похожие на застывшие чёрные жилы. Пульт управления почти два метра, с четырьмя экранами и хаотичным нагромождением кнопок, рычагов и тумблеров, внезапно контрастировал с обычным офисным креслом на колёсиках. Обычная деталь в этом месте выглядела нелепо, как детская игрушка, забытая в палате интенсивной терапии. Но взгляд тянуло к капсуле. Она лежала на платформе, от которой в стены уходили тяжёлые кабели. Стеклянная крыша, разделённая тонкими стальными рёбрами, поблёскивала под лампами. По бокам — два подъёмных механизма с массивными поршнями, готовые поднять её вертикально, как ракету. И почему-то я не могла отделаться от мысли, что это не ракета, а идеально отполированный гроб. Красная разметка на полу очерчивала вокруг платформы квадрат, словно черту, переступив которую уже не будет пути назад. Вдоль стены — складные стулья. На них сидели члены команды, молча следившие за каждым движением. Гоша быстро подошёл к аппарату, и ассистенты тут же потянулись за ним, словно спутники, движимые притяжением своей звезды. Кураторы переговаривались тихо, почти шёпотом, а их помощники стояли неподвижно, как часовые у саркофага. — Испытуемый, пройдёмте на заключительный осмотр, — ровным голосом произнёс врач из медицинской группы. В соседней комнате я послушно сняла чёрную футболку и брюки, легла на кушетку. Круглые холодные датчики легли на кожу, манжета сдавила запястье. Второй врач затянул жгут на руке, нащупал вену, и в катетер медленно потекла моя кровь. На секунду мне показалось, что они готовят меня к переливанию перед операцией. Или к чему-то ещё более необратимому. Проверка закончилась, датчики сняли, руку перебинтовали. Врач протянул маленькую плитку тёмного шоколада. — На, подкрепись. — Мне сказали не есть, — я колебалась. — Я как врач разрешаю. Я отказалась, но он всё же вложил шоколад мне в ладонь. — Уточни у него. Вернувшись в зал, я увидела Гошу, склонившегося над пультом. Ассистенты облепили его плотным кольцом, засыпая вопросами, перебивая друг друга. Он отвечал быстро, чётко, даже не поднимая головы. Я подошла ближе, сжимая в ладони плитку шоколада, и стояла за его спиной, ожидая паузы — подходящего момента, чтобы спросить, можно ли её съесть. Но паузы не было. Каждая его фраза была важнее, чем мой нелепый вопрос. И в этот момент я поняла — с этим шоколадом я вторгаюсь в мир, где нет места мелочам. Здесь решают не то, что ты ешь, а то, выживешь ли ты вообще. Шоколад в руке потяжелел. Я закатила глаза — сама над собой, над своей глупостью — тихо выдохнула и, развернувшись, бросила его в мусорное ведро у двери. «Уже уходите?» — раздался за спиной ровный, но цепкий голос. Я обернулась и увидела, как 97-й номер поднимается со своего места и смотрит прямо на меня. — Я никуда не уйду, — ответила я твёрдо, почти бросив вызов. Он двинулся ко мне. Его ассистент — всегда в тени, всегда на шаг позади — следовал, держа дистанцию. 97-й был, как и всегда, в чёрном: брюки, рубашка, пиджак. Но сегодня к этому ансамблю добавился новый штрих — чёрный медицинский халат с бейджем. — Это радует, — на удивление мягко произнёс он, — без вас мы не справимся. В его голосе сквозила вежливость, но я всё равно ощущала под ней холодное предупреждение: не доверяй. — Как и без вас, — учтиво ответила я. — Переживаете? — спросил он. — Нет. — Мне показали ваши медицинские данные. Вы переживаете, — уточнил он, и это прозвучало так, будто он видел не только мои показатели, но и все мои мысли. — У меня просто быстро бьётся сердце. Но голова останется холодной, — старалась я звучать как можно более убедительно. — Вам так трудно признать, что вы обычный человек с земными чувствами? — его голос был ядовито-снисходительным. — А вам? — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать. Слова ударили по тишине, как хлёсткая пощёчина. Я тут же прикусила язык, не веря, что позволила себе такое. С ним я всегда держала эмоции под контролем, но эта фраза вылетела сама, обнажая внутреннее напряжение. Он чуть приподнял брови, и на его лице появилась улыбка. Но это была не тёплая улыбка — скорее оскал хищника, которому неожиданно стало интересно, как далеко может зайти добыча. — Простите, — выдохнула я. — Просто… я... — Нервничаете? — он произнёс это утвердительно, как уже известный ему факт. — Нет, — после паузы ответила я, понимая, что он слышит во мне ложь. Его губы тронула лёгкая усмешка — жест победителя, который знает, что противник уже дрогнул. — Удачи, — произнёс он и вернулся на своё место. Я осталась стоять, мысленно отчитывая себя за эту вспышку дерзости. Одна короткая фраза — и вся моя оборона рухнула. Что, если он решит снять меня с испытания? Я сжала кулаки. «Хватит эмоционировать», — приказала себе. Время тянулось вязко, как густой сироп. Гоша — в центре группы ассистентов, два куратора переговариваются вполголоса, их молчаливые помощники — недвижимые тени за спинами. Врачи в стороне, будто всё это их не касается. Я стою прямо, но внутри — ледяной крик, который не слышит никто. — Коллеги, мы готовы начинать, — голос Гоши разрезал воздух, и мгновенно наступила тишина. Ассистент подошёл к красной зоне и положил на пол скальпель. Лезвие блеснуло под светом ламп, и по моему телу побежал холодок. — Прошу всех отойти от отмеченной зоны. Включите видеозапись, — скомандовал Гоша. Щёлчки камер, которых я раньше не замечала, отразились глухим эхом от стен. Гоша развернулся к панели, его голос стал механическим: — Ввожу координаты. Ассистент, внесите в протокол. Время сейчас 11:41. Время прибытия испытуемого 11:46, — сухо продиктовал он. Второй ассистент передал пробирку с моей кровью. — Погружаю биоматериал, — продолжал Гоша, — запускаю аппарат АНП-1. Красный рычаг поднимался медленно, как гильотина. — Мощность 200… 700… 1600… Воздух над капсулой начал искажаться, как будто там клубилось невидимое пламя. — Мощность 3400… — голос Гоши был уже далёким, будто из-под воды. В дрожащем пространстве замерцали белые точки, и их становилось всё больше, пока они не собрались в смутный человеческий силуэт. — Мощность 12000… Силуэт становился отчётливее. — Мощность 30000. От шока у меня перехватило дыхание. Рот сам открылся, а ноги стали ватными, будто потеряли связь с телом. Передо мной стояла… я. Моё лицо, мои глаза, только искажённые каким-то первобытным ужасом. Она метнула на меня короткий взгляд — быстрый, как вспышка, и в нём я увидела что-то, от чего всё внутри похолодело: отчаянное предупреждение. И тут она рванула вперёд. Пальцы вцепились в скальпель, а ноги несли прямо на 97-го. Он даже не вздрогнул. Одно короткое движение — и чёрный халат откинулся, обнажая кобуру. Пистолет блеснул в свете ламп, и тут же грохнул выстрел. Моя копия рухнула. Из пробитой головы вырвался алый фонтан, брызнувший на пол. Она упала с тяжёлым, глухим стуком, и я уже ждала, что сейчас увижу кровь, растекающуюся по плитке… Но вместо этого всё начало исчезать. Пространство вокруг тела дрогнуло, как воздух над раскалённым асфальтом. Из пробоин в её коже вырывались крошечные белые огоньки, утекая вверх, в это искажённое марево. Тело теряло целостность — как ткань, разъедаемая кислотой. Через секунду не осталось ничего. Ни тела. Ни крови. Ни единой пылинки, которая могла бы доказать, что она существовала. Я стояла, вцепившись ногтями в ладони, и смотрела на всех, как на людей, которые должны были хоть что-то сказать. Хоть кто-то! Но в ответ — только взгляды. Холодные. Выжидающие. 97-й смотрел на меня так, словно я была обязана объяснить, что это было. Его пальцы всё ещё крепко обхватывали серебристый «Дигл» — орудие убийства… меня. И вдруг я поняла. Это была не просто копия. Это была я… из ближайшего будущего. Та, что уже прошла то, что мне ещё предстоит. В висках громыхнуло, и всё вокруг стало плотным, вязким. Я видела своё будущее — и оно заканчивалось выстрелом в голову. — Это… не я, — выдавила я, чувствуя, как дрожит голос. — Не я… Но даже мне самой это прозвучало так, будто я лгу. Время словно захлебнулось. В ушах стоял стук моего собственного сердца — резкий, неумолимый. Я всё ещё видела перед глазами мёртвое лицо… своего лица. И знала: через несколько минут это повторится. — Опыт отменяется! — крикнул Гоша, и в его голосе проскочила паника. — Продолжайте по протоколу! — отрезал 97-й, и холод в его словах был сильнее любого крика. Я уже не слушала их спор. Два помощника двинулись ко мне, и я отступила, пока спиной не упёрлась в стену. — Не трогайте меня! — мой крик сорвал горло, но в нём не было беспомощности — это был рев зверя, прижатого к капкану. Они схватили меня за руки и потащили вперёд. Я брыкалась, упиралась ногами в пол, но их хватка была, как стальные тиски. — Он убьёт меня! — рвала я воздух. — Вы не понимаете, он уже убил меня! Гоша рванул к нам, оттолкнул одного из помощников, но в ту же секунду 97-й оказался за его спиной, отшвырнув назад. — Выполняй приказ, — сказал он тихо, так, что по спине побежали мурашки. — Нельзя! Это не просчитанное событие! — Гоша не отрывал взгляда от меня, и в его глазах было всё: и бессилие, и страх, и ярость. — Выполняй, — повторил 97-й. Меня дотащили до капсулы. Когда крышка поднялась, я закричала так, что боль пронзила лёгкие. Я билась изо всех сил, царапала руки, пыталась укусить. Удары ногами становились всё слабее — их сжали железные кольца крепления капсулы. — Фиксируй! — рявкнул один из помощников. Металл сомкнулся на лодыжках. Второе кольцо прижало талию. Третье — грудь. Дышать стало трудно, но я всё ещё рвалась. — Отпустите! Вы не понимаете! Если я войду туда — всё кончено! Никто не двинулся. Никто даже не отвёл взгляд. 97-й снова посмотрел на Гошу. Тот, будто решаясь, поднял руки к панели. Я метнула в него взгляд, полный мольбы: не делай этого. Он закрыл глаза на миг… и нажал кнопку. Крышка капсулы накрыла меня. Звук механизма резанул слух. Это был звук гильотины. Я забилась сильнее, но тут же услышала шипение газа. Семь секунд. Я начала считать — не от страха, а потому что знала: так же считала она… я из будущего. Семь. Шесть. Пять. Четыре… Мир стал расплываться, а сердце — биться в тишине, как далёкий барабан. И я успела подумать только одно: Если это петля, то я должна найти способ её разорвать. Но сразу же я пришла в себя. Передо мной — стартовая площадка. Воздух дрожал, как натянутая струна. Я повернула голову и увидела себя — застывшую от ужаса. Взгляд скользнул на кураторов. 97-й следил за мной, как хищник, который уже знает, что добыча в ловушке. Я поняла. Он всегда хотел этого. Как подопытную крысу, как трофей, как живой материал, который можно сломать и выкинуть. Именно поэтому настоял, чтобы испытуемой была я. Именно поэтому сегодня у него при себе пистолет. В груди что-то сжалось, сжалось до боли. Страх, злость, паника слились в один ослепляющий импульс. Я схватила скальпель. Рука дрожала, но тело рвануло вперёд само, без разрешения разума. Не шаг — бросок. Воздух свистнул в ушах. Лезвие метнулось к его шее. Он мгновенно увернулся. Я успела заметить — его пальцы уже на пистолете. Движение — слишком быстрое для человеческого. Ствол поднялся, нацелившись прямо в меня. Время замедлилось. Я видела блеск металла, видела, как напрягается его рука, и знала: всё. Щелчок. Выстрел. Мир разорвался. Вокруг — густая, вязкая тьма. Ни звука, ни границ, ни времени. Я не падала и не летела — просто… была. Голосом в пустоте. Но в этой глухой черноте вдруг раздался глухой стук. Мой собственный. Сердце. Оно бьётся. Дыхание вернулось рывками, будто я вынырнула из глубокой воды. Я открыла глаза. Веки были тяжёлыми, а свет ударил в лицо резкой, колючей болью. Постепенно я разглядела стеклянную крышку капсулы. За ней — лицо одного из ассистентов. Он расширил глаза, резко обернулся и что-то крикнул. Капсула открылась. Сдерживающие механизмы разжались, капсула открылась. — Живая! Ты живая! — голос Гоши дрожал, когда он подбежал и помог мне встать. Я пошатнулась, вцепившись в него. Слышала, как часто и сильно бьётся его сердце. Это не сон. Я действительно жива. И передо мной действительно Гоша. Я успела только оглядеться — и наткнулась на взгляд 97-го. Тяжёлый, пристальный, хищный. — В палату! — резко скомандовал он. Врачи подбежали, увели меня в медицинский корпус. — Что произошло? — спросила я на ходу. — Мы не можем обсуждать. Наша задача — следить за вашим здоровьем, — сухо ответили. В палате меня заставили раздеться, налепили круглые датчики, надели манжету для давления, перетянули руку жгутом. — След от катетера присутствует, — резюмировал один из врачей. — Давность совпадает. Он велел мне качать кулак, нащупал вену и ввёл иглу. Второй врач диктовал показания в протокол. Я оделась и уже хотела уйти, но меня остановили: — Нет. Пока вы здесь, уходить нельзя. И даже не думайте сбежать. Врач достал из кармана плитку горького шоколада и протянул: — Теперь точно можно. Я взяла её и, оставшись одна, рухнула на кушетку. Что это было? И было ли вообще? Если я умерла, то дважды: один раз — на своих глазах, второй — видя всё от первого лица. Но почему я всё ещё жива? Или… умерла не я? Дверь палаты открылась, и в проёме появились два помощника кураторов. — Следуйте за нами, — сухо сказал один. — Куда? — я не узнала свой голос: он дрожал, как будто я спрашивала о приговоре. — Следуйте за нами, — повторил второй, чуть резче, уже без намёка на терпение. Я встала. Ноги чуть дрожали — не от усталости, а от нехорошего предчувствия. Один пошёл впереди, второй — позади, и я почувствовала себя пленницей в конвою. Коридор казался бесконечным. Каждый шаг отдавался эхом, и это эхо било в виски, как обратный отсчёт. Мы остановились у двери без опознавательных знаков. Я никогда её не видела, хотя прошла по этому корпусу десятки раз. Это уже было странно. Один из мужчин открыл её, и я оказалась на пороге маленькой комнаты. Стол. Два стула, напротив друг друга. На стене большое прямоугольное зеркало. Зеркало, за которым кто-то есть. Я знала это так же, как знала, что сейчас не смогу сбежать. Лицом ко мне за столом сидел мужчина лет шестидесяти. Морщины на его лице были глубокими, словно вырезанные ножом, глаза маленькие, но в них было что-то цепкое, от чего хотелось отвернуться. Седая щетина и волосы почти сливались с белизной ламп, а тёмная кожа лица делала его похожим на выцветшую фотографию, пережившую десятки лет. — Присаживайтесь, — мягко, почти ласково сказал он, указывая на стул. Я сделала несколько шагов, и каждый был тяжелее предыдущего. Села, стараясь не прикасаться спиной к холодной спинке стула — так я чувствовала себя чуть менее уязвимой. Позади сухо щёлкнул замок. Этот звук будто отрезал меня от всего остального мира. — Итак, — он говорил обволакивающе, почти успокаивающе, но мне казалось, что в его голосе есть невидимая петля, — Сегодня с вами произошло нечто… интересное. Вы покорили время. Расскажите, как себя чувствуете. — Я… ничего не понимаю. И… не чувствую боли. — Это хорошо, — он чуть кивнул. — Но вижу, вы в смятении. Почему? — Я видела, как… кого-то, кто выглядел в точности как я, убили. А потом… как убили и меня. Его глаза чуть сузились, но уголки губ приподнялись. — Уникальный случай. Впервые человечество может поговорить с человеком после его смерти. Он говорил так спокойно, будто мы обсуждаем погоду. А я всё ещё слышу этот выстрел. — Если бы я могла всё объяснить… — я запнулась, — но я сама себе не могу ответить. — Расскажите, как вы помните этот опыт. Я проговорила всё — медицинские проверки, старт, вспышку, копию, выстрел, мою борьбу, газ, и снова — стартовая площадка. Его глаза не отрывались от моего лица. — Вы решили напасть, — мягко, как будто подталкивая, сказал он. — Почему? — Потому что я знала, что он убьёт меня. — Откуда вы это знали? — Потому что я это видела. В 11:45. Я наблюдала всё со стороны. Я видела, как 97-й поднимает пистолет и стреляет. А потом оказалась рядом с ним. Я знала, что это будет. Он чуть кивнул. — Значит, вы посмотрели, как вас убивают, и решили изменить ход событий. — Да! — я не заметила, как мой голос стал громче. — Я бы никогда не бросилась на человека с лезвием, если бы он не угрожал моей жизни. — Ваша позиция ясна, — он откинулся на спинку стула, но взгляд остался цепким. — Личную неприязнь к куратору 97 испытываете? — Сейчас? — я почти рассмеялась, но в горле встал ком. — После того, что он сделал… вопрос риторический. — А до опыта? — Ничего такого. Несколько разговоров. Последний — перед стартом. Никаких эмоций. — А сейчас? — Он убил меня. Дважды. Он чуть наклонил голову, изучая меня, как подопытную мышь. — Вы готовы продолжать участие в опытах? — Я… не знаю. — То есть вы не говорите «нет». Мысленно, он поставил галочку. Всё записывает внутри своей головы. — Когда-нибудь мне расскажут, что это было, и тогда я смогу ответить. — И всё же, — он задержал паузу, — хотите ли вы причинить вред куратору 97? — Нет, — явно врала я. Его губы чуть дрогнули в улыбке. Улыбке человека, который получил ровно то, что хотел. — Прекрасно. Вы устали. Вас проводят. Дверь открылась, и помощники снова встали по бокам. Я поднялась, но, прежде чем сделать шаг, повернула голову к зеркалу. В отражении я видела только себя, но знала, кто там. Знала, что за этим холодным стеклом стоит 97-й и наблюдает, как я выхожу. Я не отвела взгляд. Наоборот — задержала его, словно бросая вызов. Теперь твоя очередь отвечать на вопросы. Этот разговор не закончился. Он только начался. Меня снова увели в палату. Я легла на кушетку, закрыв лицо руками. Сил не осталось. Слёзы предательски выступили из глаз, то ли от беспомощности, то ли от всего происходящего. Я горько расплакалась. Находясь в палате, я потеряла счёт времени, уже не осознавая, сколько я там нахожусь. Я просто смотрела в никуда, периодически снова начиная плакать. Я была как зверь, загнанный в клетку. Желание скрываться от всех побудило меня сесть в угол, накрывшись одной из одноразовых медицинских тканей с кушетки. Накрывшись головой, снова выступили слёзы. Я услышала звук открывающейся двери и в страхе замерла. Входящий молчал. У меня бешено колотилось сердце. Первая мысль, которая пришла мне на ум, — сейчас меня убьют за мой поступок. Я услышала, как закрылась дверь, и приближались шаги. Точно как в детстве, спрятавшись под одеялом от чудовищ, я пряталась под этой тонкой, почти полупрозрачной тканью, забившись в угол. — Так значит, ты не хотела меня убить. Я оттянула ткань ниже шеи и увидела 97-го. Он сидел на корточках напротив меня, скрестив пальцы рук. Его зелёные глаза сверлили меня, будто прожигая мою плоть. Я лишь отрицательно помотала головой. Мои глаза были мокрыми от слёз. Он не мог этого не заметить, сидя так близко. — Что странно, и я тебя не хотел. Но оба попытались это сделать. Я тяжело посмотрела на него. — Вы сделали. — Ты бежала ко мне со скальпелем. Я был вынужден защищаться. — Вы выстрелили мне в голову. Это не защита, это убийство. Я должна была ждать, пока вы меня убьёте? Зачем вам оружие на опыте? — Моя жизнь неприкосновенна, — сказал он медленно, будто напоминая очевидное. — Я имею право защищаться, как посчитаю нужным, от любого, кто на неё посягнёт. И это не только наше государство — меня охраняют законы и интересы многих других. Их министерства, их службы, их люди. — Вы принесли пистолет, чтобы убить меня, — резюмирую ответила я. Он с усталым вздохом поднялся и сделал пару шагов по палате. — Я всегда ношу с собой пистолет. Моя жизнь охраняется законом, всеми министерствами. Она ценится выше каждой гражданской или чиновнической жизни. Единицы смогут отдать приказ о моём устранении. Я обязан оберегать свою жизнь на законодательном уровне. Он смотрел на меня, приподняв подбородок и отпустив руки в карманы брюк. В такой позиции моё положение казалось ещё более унизительным. Я встала, но не вышла из угла. — Хотите сказать, мы просто неправильно друг друга поняли? — спросила я. — Ты меня точно нет. — Но, я еще пытаюсь понять, что в твоей голове. — Я уже объяснила. — Ты первая проявила агрессию. — Я была вынуждена защищаться! — в отчаянии сказала я. — Но я не представлял угрозы! — он почти перешёл на крик. — Вы выстрелили мне в голову на моих же глазах! — уже криком ответила я. Он был зол. Я решила, что на меня. Сама себе я удивилась, откуда во мне храбрость, будучи в прямом смысле загнанной в угол. Мы смотрели друг на друга с нескрываемой яростью. Мне было плевать, кто он и какой у него статус. Мои руки чесались дать ему отрезвляющую пощёчину. — Эту ночь ты проведёшь здесь, — коротко сказал он и на этом вышел. С остервенением я схватила стул и кинула в стену. Немного полегчало. Отдышавшись, я снова легла на кушетку, поджав ноги и уткнувшись лицом в стену. Внутри всё гудело от усталости — физической и какой-то глубинной, выматывающей до дрожи. Сон пришёл так же внезапно, как и слёзы раньше. Проснулась я от того, что в голове ещё стоял отголосок сна. Я сама не заметила, когда перевернулась на спину, и только краем глаза уловила на столике чужое вмешательство — чашка чая, простой овощной салат и тарелка супа. Аромат был обманчиво домашним, тёплым, но на самом деле еда уже успела остыть, и всё же — желудок ответил острым напоминанием о голоде. Я села, свесив ноги с кушетки, и взяла тарелку. Сначала я доела основное, потом принялась за салат, и только тогда заметила, что стул, который я швырнула, уже стоит ровно. Съев всё, я отставила пустую тарелку, оставив лишь чай — в голове тут же вспыхнула мысль: а если это был мой единственный приём пищи на ближайшие дни? Я решила не рисковать. Делать в палате было абсолютно нечего. Я считала плитки на полу, тянулась, приседала, снова садилась. Посчитав до 5000 — я поняла, что могу сойти с ума от этой замкнутости, не заметив, как опять уснула. Сон накрыл резким погружением. Я снова стояла на стартовой площадке. Рядом — моя копия, рот которой шевелился, но слова тонули, словно я смотрела на неё из-под толщи воды. Она судорожно жестикулировала, указывая куда-то вперёд. Там, в сгущающемся мареве, вырастала фигура. Сначала размытая, потом всё яснее — зелёные глаза, холодная чёткость силуэта. 97-й. Его рука поднималась медленно, как во сне, но пистолет уже смотрел прямо в меня. — Просыпайся, — сказал он. Голос прозвучал будто в голове. — Просыпайся, — повторил он, и слова начали таять, растворяться в тишине. — Просыпайся! Я рывком открыла глаза. Надо мной склонился Гоша, в глазах — тревога. — Гоша! — я кинулась к нему, обнимая так, будто могла упасть, если отпущу. — Я так ждала тебя… — от переизбытка чувств слёзы вновь защипали глаза. — Ну как ты? — осторожно спросил он, поглаживая меня по голове. — Это какой-то кошмар, — я говорила почти шёпотом. — Теперь всё это происходит не только наяву, но и во снах. Оно не отпустит меня. Никогда. Он сжал меня крепче. — Всё уже прошло. — Что они сделали с тобой? — спросила я. — Ничего особенного. Допросили. — И что ты сказал? —Что ты действовала, защищая себя. — Он присел рядом. — Откуда ты знаешь? Видел мой допрос? — Нет. Просто понял твою логику… Он говорил ровно, но каждое слово впивалось в моё сознание: про линейность времени, про то, как для меня всё началось со следствия, а только потом пришла причина. Как я знала, что он выстрелит, и действовала заранее. Как для всех вокруг это выглядело иначе — будто я бросилась на Куратора без причины. Я слушала, но внутри всё ещё клокотало воспоминание — не из сна, а из реальности. Холодная сталь взгляда 97-го, прицельный вес его оружия. — Прости меня, — тихо сказала я. — Мы договаривались, — перебил он. — Ты не будешь винить себя. — Куда ты хочешь меня отвезти? — спросила я, когда он сказал, что пришёл за мной. — В нормальную комнату. Просил отпустить тебя домой — отказали. Но 97-й согласился выделить тебе жилое помещение. — 97-й?... — я почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось. — Ну да. Вставай, пошли. В жилом отделе он обнял меня на прощание, а я в ответ спросила, где он сам будет спать. — Дома. Когда я осталась одна, тёплый свет ламп на стенах показался странно фальшивым, будто создавал иллюзию безопасности. В шкафу — моя одежда, чистая, выглаженная. В углу — дверь в душевую. Я уже потянулась к пуговицам, когда заметила в верхнем углу крошечный чёрный глазок камеры. В этот момент всё стало на свои места. Вот почему он согласился. Здесь он мог смотреть. Следить. Контролировать. Вода в душе смыла только грязь, пыль и прошедший день. Я забралась в кровать, закуталась в одеяло и заставила себя закрыть глаза, хотя в темноте казалось, что он всё ещё где-то рядом. Сон не пришёл сразу. Я ворочалась, прислушивалась к каждому шороху, и чем тише становилось в комнате, тем громче билось моё сердце. Камера в углу потолка горела крошечной красной точкой — едва заметной, но я видела её так, словно она светила прямо мне в глаза. Я понимала: формально это может быть обычная запись. Но знала и другое — 97-й не доверил бы такой случай автоматике. Он наверняка наблюдает. От этой мысли внутри стало холодно. Я попробовала отвернуться к стене, накрыться одеялом с головой, но это только усиливало ощущение, что он смотрит. Видит каждое движение, каждую дрожь в моих пальцах. Я резко села, повернулась лицом к камере и уставилась прямо в объектив. Не моргала. Не пряталась. Взгляд — острый, как лезвие. Это был мой молчаливый вызов. И тут красная точка мигнула. Не как обычный индикатор записи — а осознанно. Однократно. Долгим мерцающим светом. Я замерла. Это был ответ. Он знал, что я смотрю. Он хотел, чтобы я знала, что он здесь. Я медленно легла обратно. Каждая секунда тянулась вязко, а его невидимый взгляд будто приковывал меня к постели, как цепь.