Глава 12. Когда Луна стала ближе.

Вопреки всему жизнь продолжала течь, как река подо льдом — скрытая, вязкая, холодная. Месяц прошёл с того дня, как я в последний раз переступала порог своего дома. Месяц, за который мир успел сменить краски, а я — так и осталась в белых стенах, словно вырезанная из времени. Гоша изо всех сил искал возможности быть рядом. Сначала работал без выходных, чтобы мы виделись хотя бы на коротких перекурах между сменами. Потом я уговорила его хоть иногда уходить домой по вечерам — я не хотела, чтобы Афина чувствовала себя заброшенной. Но сама я держалась всё тяжелее. Иногда — срывалась. Иногда — застывала в пустоте, словно время переставало двигаться. Я не знала, какая погода за окнами, чем живёт город, что говорят новости. Но хуже всего было то, что я не видела свою семью. Гоша, по моей просьбе, сказал маме, что я в длительной командировке, в месте, где нет связи. Он иногда приносил мне крохи новостей: как мама чувствует себя, что готовит, как сестра хвастается новой работой. Но всё это — чужие слова, не запахи, не тепло объятий. Однажды он сообщил, что моя сестра всё-таки купила собаку. Я почти физически ощутила, как ком в горле подкатил — она ведь мечтала об этом с детства. Йоркширский терьер… Я хотела попросить показать фото, но тут же вспомнила, что телефоны здесь запрещены. В тот же вечер, когда мы шли по второму ярусу, он рассказывал, как город уже начали украшать к Новому году: гирлянды, ледяные скульптуры, музыка на улицах. — Хоть ещё ноябрь, но чувствуется, что праздник близко, — сказал он. — Хотела бы я это увидеть… Надеюсь, до Нового года меня отпустят, — я почти прошептала. — Я безумно соскучилась по родным. — У них всё хорошо, — попытался успокоить он. — Передают тебе привет. Я их вижу два раза в неделю. — А что мама? — Просила не волноваться. А сестра… — он улыбнулся, — у неё глаза светятся, собаку из рук не выпускает. Я улыбнулась, но улыбка эта была как тонкий лёд над тёмной водой. — Ну а ты куда сейчас? — Домой. Приму душ. Афина, наверное, уже готовит ужин… Может, прогуляемся, ляжем спать. — Ты ночуешь у неё? — Нет, она у нас. — Он сказал это так, будто оправдывался. — Не злись. В твоей комнате всё, как ты оставила. — Ладно,— улыбаясь, я пихнула локтем его в бок, — Давно она у нас? — Неделю. Хочет, чтобы мы встречали Новый год с её семьёй. — Надеюсь, ты согласился? — Я… ничего не ответил. Как я могу уехать, оставив тебя здесь в новогоднюю ночь?.. Он запнулся. Я замерла. — Что ты хочешь сказать? Он отвёл взгляд: — Вдруг так получится, что ты останешься здесь до Нового года. — Ты врёшь. Что ты знаешь? — До конца года ты — точно здесь. Слова упали в меня, как ледяные камни. Внутри всё обрушилось. Я прислонилась к стене, чувствуя, как она держит меня, пока земля уходит из-под ног. — Как давно ты знаешь? — Четыре дня. — Четыре дня?! — сорвалось с моих губ. Он твердил «прости» с такой беспомощностью, что хотелось и ударить, и обнять. — Что им от меня нужно? — Проверяют… Всё. Контакты, разговоры. Думают, тебя могли завербовать, чтобы убить 97-го. — Это бред! Я его даже не знала! — Я знаю. Но они исключают все варианты. Если допустят тебя к опытам — значит, проверка пройдена. Я закрыла лицо руками. — Гоша… иди домой. Я хочу побыть одна. — Не оставлю тебя в таком состоянии. — Гоша, иди! Он долго смотрел, потом тихо сказал: — Обещай, что ничего с собой не сделаешь. Я усмехнулась безрадостно: — Я ещё не совсем сошла с ума. Когда двери лифта закрылись за ним, во мне осталась только злость. Я опустилась на первый этаж. Бесцельно открывала двери, пока не поняла, что личный кабинет 97-го — миф для таких, как я. Вернувшись в комнату, я зашла в душевую, взяла маленькое полотенце и накинула его на камеру под потолком. Села на кровать и уставилась в дверь. Ждала. 20:06. 20:10. 20:21. Тишина. Но в этой тишине я почти слышала чужое дыхание — холодное, размеренное. И когда щёлкнул замок двери, я уже знала, кто стоит за ней. Дверь распахнулась, и в лицо ударил резкий, ослепляющий луч фонаря. Я инстинктивно прищурилась и подняла ладонь, заслоняясь от света. Щёлкнуло — фонарь погас. Перед глазами побежали цветные блики, как будто кто-то рассыпал в воздухе осколки стекла. Зрение медленно возвращалось. — Можете идти, — сказал 97-й. Моё сердце на миг подскочило, но голос помощника за спиной тут же развеял надежду: — Хорошо. Фраза «можете идти» оказалась адресована не мне. Сердце рухнуло обратно, будто в пустую шахту. Дверь мягко закрылась. Я проморгала остатки бликов и увидела: у двери стояла высокая, широкоплечая фигура в чёрном костюме. Абсолютно чёрном — от лацканов до тонкой линии галстука. Он выглядел так, словно сам был частью тени, случайно отделившейся от стены. — Вы искали меня? — спросил он. — Мы снова перешли на «вы»? — я позволила себе язвительную насмешку. — То были эмоции. Я приношу извинения, — ровно, почти мягко произнёс он. Я на мгновение потеряла равновесие — услышать извинение от него было всё равно что увидеть, как лёд начинает цвести алыми розами. Но виду не подала. — Почему я всё ещё здесь? — По вам ведётся проверка. — Вы считаете, что я хотела вас убить? — Уже нет. — Тогда какого чёрта я здесь? — голос сорвался на крик. — Этого требует процедура, — всё тем же холодным, безупречным тоном. — Я невиновна! — Я вскочила. — Месяц без семьи, без возможности позвонить маме! — Не волнуйтесь. Мы создали вам алиби. — Да плевать мне на ваше алиби! — крикнула я. — Я хочу домой! К своей жизни! Он молчал, и от этого молчания казалось, что стены сжимаются ближе. — Это вы привыкли жить, скрываясь каждую минуту, спать с оружием под подушкой. А у меня есть семья. Любовь. Уважение. Простые земные чувства! — слова вырывались, как из разорванного мешка. — Вы когда-то спросили, трудно ли мне признаться, что я простой человек. Так вот — нет. Я простой человек с простыми потребностями. Может, вы не в курсе, но у нас не принято запирать людей просто так. Он выслушал до конца. Лишь чуть склонил голову набок, как хищник, разглядывающий добычу, которую пока не собирается рвать. — На то были основания, — наконец произнёс он. — Но теперь они беспочвенны! — я почти выкрикнула. — Этого требует процедура, — словно повторяя приговор. — Да пошла она к чёрту, ваша процедура! — отчаянно сорвалось с губ. Слёзы хлынули без разрешения. Я обессиленно опустилась на кровать. — Я домой хочу… Хочу новогодние огни увидеть… Хочу ёлку поставить… Хочу маму поздравить… Хочу просто… снег. Он повернулся к двери, уже почти выйдя, но вдруг задержался, глядя на меня через плечо. — Снег будет, — произнёс он тихо, почти доброжелательно. — Но, возможно, не там, где вы привыкли его встречать. И ушёл, оставив меня с этим странным послевкусием — смесью надежды и холода, от которой по коже пробежал мороз. …А на следующее утро, едва я вышла из комнаты, первый и второй этажи утопали в гирляндах и ёлках. Разноцветные, пышные, нарядные, они выглядели здесь нелепо, как карнавал на кладбище. И всё же от этого зрелища у меня внутри что-то дрогнуло. Шли дни. Недели тянулись вязко, почти беззвучно, и казалось, что время замерло. Я жила в замкнутом, искусственном мире, где утро начиналось с одних и тех же белых стен и заканчивалось ими же. Но в тот день, едва переступив порог кабинета, я застыла: стены были украшены вырезанными из бумаги снежинками. Гоша стоял посреди комнаты, сияя так, будто сам стал новогодней гирляндой. — С наступающим Новым годом! — выкрикнул он и, подхватив меня, закружил. — И тебя, — я улыбнулась, чувствуя, как это простое, человеческое тепло пробирается под кожу. — Пусть всё задуманное сбудется. Он поставил меня на пол. — Какие планы на новогоднюю ночь? — спросила я. — Конечно, буду с тобой! — будто это было очевиднее всего на свете. Я цокнула языком. — Гош, у меня для тебя маленькое новогоднее желание. Хочу, чтобы этот Новый год ты провёл с Афиной. — Зачем ты так говоришь? — он опустился на стул, в голосе прозвучала обида. Я подошла и положила руки ему на плечи: — Потому что она терпит всё — твои исчезновения, задержки, туман вокруг нашей работы. И всё равно любит тебя. Если упустишь её — совершишь глупость, которую уже не исправишь… даже со своим аппаратом. Он отвёл взгляд. — А ты? — Я уже привыкла. Елка тут есть, гирлянды есть. Я устрою себе пир в буфете. Но поздравить мою семью сможешь только ты. Ты для них очень близкий человек. Он молчал, но я видела: он согласен. Весь день вокруг шёл какой-то тихий праздник. Даже работа под светом сотен гирлянд казалась менее мрачной. Люди спешили домой, и в коридорах всё чаще звучали «С наступающим!». Я сидела на диване возле кафетерия, провожая коллег. Гоша сел рядом, положил ладони поверх моих. — Я так хочу остаться, — сказал он тихо. — Не заставляй меня повторять аргументы, — я улыбнулась, хотя внутри что-то сжималось. — Иди. Уже поздно. Он ушёл, а я осталась одна. На часах 20:53. Я поднялась, собираясь взять что-то в буфете. — С наступающим, — раздалось за спиной. Я обернулась. Передо мной стоял 97-й. — И вас, — ответила я холодно. В отражении стеклянной витрины я увидела, как он подошёл ближе. — Что загадаете в полночь? — То, чему не суждено сбыться. — Хотите увидеть семью, верно? — Верно. Я взяла салат, он продолжал стоять рядом, молча наблюдая. — Зачем вы пришли? — не выдержала я. — Заканчивайте и идём. В моей комнате он закрыл за нами дверь и жестом указал на пакет с едой: — Оставьте. И… прежде чем я дам это, пообещайте не выдавать себя. Он достал из кармана мой телефон. Сердце стукнуло так, что отдало в виски. — Позвоните семье. Я взяла мобильный, боясь, что он заберёт его в последний момент. Экран вспыхнул, завалившись десятками уведомлений. И тут — входящий видеозвонок. Мама. — Мама! Привет! — я едва сдерживала дрожь в голосе. — Моя девочка! Мы столько пытались дозвониться! Где ты? — В отеле. Интернет слабый, хватит только на пару минут… В кадр вбежала сестра. — Ты скоро вернёшься? — спросила мама. — Надеюсь. Новый год… встречу одна. Но хоть высплюсь. Мы говорили быстро, перебивая друг друга. Мама смеялась, сестра показывала мне щенка — смешного йоркширского терьера с бантом. Я глотала слёзы, не желая плакать при них. — Я вас люблю, — выдохнула я. — Обещаю, скоро вернусь. — Мы тоже, родная. С Новым годом! — крикнули они в один голос. Я отключилась, но улыбка не сходила с лица. Даже 97-й, требуя вернуть телефон, не смог погасить эту радость. — Спасибо, — сказала я, глядя прямо ему в глаза. — Это было моё желание. — Это ещё не всё, — коротко бросил он. — Идём. Он повёл меня на стартовую площадку. Темнота, свет от капсулы. — Ты хотела увидеть семью? — его голос был спокоен, но в нём сквозило что-то, что заставило меня насторожиться. Я замерла, будто ноги вросли в пол. — Что делать? — Сначала — кровь. Я села в кресло, наблюдая, как он уверенно готовит жгут и перчатки. 97-й обработал сгиб моей руки салфеткой, и катетер с пробиркой медленно потянулся к коже. — Подождите, — я инстинктивно дёрнулась. — Вы вообще умеете это делать? — Я военный человек, — отрезал он без тени улыбки. — Я и не такое умею. Не шевелись. Я отвернулась, будто это могло защитить от предстоящего. Металл иглы холодно коснулся кожи, и я едва заметно сморщилась. Он заполнил пробирку тёмно-алой жидкостью, извлёк катетер и, приклеив пластырь, коротко приказал: — Сжать руку в локте. Не теряя ни секунды, он погрузил пробирку в панель аппарата, пальцы уверенно пробежали по клавишам, вбивая координаты. — Откуда вы так хорошо знаете, как с ним работать? — спросила я, прижимая руку к себе. — Я куратор проекта. Каждый этап его создания я согласовывал лично. С технической стороны знаю аппарат лучше, чем самого себя. — А с научной? Откуда у вас координаты? — Ассистенты подготовили. А твой друг проверил. — Он в курсе? — удивилась я. — Нет. Иначе рассказал бы тебе всё. Я пропустила это мимо ушей, напрягаясь сильнее. — Куда вы меня отправите? В прошлый Новый год? — Не узнаешь, если не попробуешь. — Если вы собираетесь бросить меня в море и оставить в прошлом — я не согласна. — Прошу, — он указал на открытую капсулу. Я подошла ближе и заметила аккуратно сложенную стопку одежды. — Тут что-то лежит… — Нужно переодеться, — произнёс он, не поднимая глаз от панели. Я взяла вещи в руки: старые джинсы, шерстяной свитер с ромбами — колючий, как из чужого времени. — В таком я в последний раз на даче ходила. — Свитер заправить. Ремень затянуть туже, — спокойно распорядился он. Он отвернулся, позволив переодеться. Я сложила свою одежду на стул и подошла к нему. 97-й быстро окинул меня взглядом и протянул браслеты, наушники и линзы. — Готово? — Да. — Ложись. Я улеглась в капсулу, чувствуя, как каждая мышца тела подрагивает — между ожиданием чуда и страхом перед тем, что он собирается сделать. В памяти ещё были свежи воспоминания о том, как я оказалась в этой капсуле в первый раз. Что он хочет сделать? Можно ли ему доверять? А точнее… с чего я вообще вдруг ему доверилась? В капсулу поступил газ. Семь. Шесть. Пять… И вдруг — пение птиц. Лёгкий прохладный ветер коснулся лица, пахнуло мокрыми листьями, чуть дымом от хлебной печки и чем-то таким, что я помнила только из детства. — Открой глаза, — услышала я в наушнике. Я моргнула и увидела перед собой деревья, но за ними — до боли знакомые очертания улиц. Сделав несколько шагов, я вышла на асфальтированную дорогу… и замерла. Это был мой район, но как будто другой. Вокруг ни одной иномарки, лишь «Жигули», «Лады» и усталые «Москвичи». Дома с деревянными рамами окон, краска кое-где облупилась, но всё дышало жизнью. Магазин снова был таким, каким я помнила его в далёком детстве — с облупленной вывеской и деревянной дверью с тяжёлой пружиной. Вместо рекламных баннеров — простые надписи белой краской на стёклах. Я замерла, вбирая в себя каждый штрих. Дом стоял яркий, свежий, словно его только что покрасили. Магазинчика напротив, что появился лет пять назад, ещё не было. Люди шли мимо в мешковатых пальто, мужчины с усами, женщины с химической завивкой, дети в ярких вязаных шапках с огромными помпонами. В руках у кого-то сетки-«авоськи», у кого-то тканевые сумки. Всё выглядело так, как на старых фотографиях, только теперь я могла не просто смотреть, а дышать этим воздухом. — Какой сейчас год? — тихо спросила я. — Осень. 1994. Ты ещё не родилась… но на подходе, — прозвучал в ухе голос 97-го. Сзади вдруг толкнули в плечо. — Ну чего встала? Раззявилась тут… — раздался хрипловатый женский голос. Я обернулась — сухонькая бабушка в пуховом платке, с клетчатой тележкой, медленно перебирая ногами, пошла мимо. — Ох, простите, — растерянно бросила я ей в спину. — Ни с кем не разговаривай. Не меняй события, — напомнил 97-й. — Поняла, — коротко ответила я. — Иди к своему подъезду. Сядь на лавку, — прозвучала команда. Каждый шаг отзывался в груди дрожью. Казалось, я иду по тонкому льду, под которым плещется моё прошлое. Я села на синюю деревянную лавку. Краска была свежая, на сиденье лежала газета. — Аккуратно оторви одну, — сказал 97-й. Я подчинилась, хотя не понимала зачем. Ветер гнал по двору жёлтые листья, тени от старых тополей дрожали на асфальте. Мимо прошёл мужчина в стёганой кожаной куртке, в руках — трёхлитровая банка пива и газетный кулёк с рыбой. По дороге проехали «Жигули» с открытыми окнами, откуда громко хрипел магнитофон — песня про бандита, простая и пронзительная, как то время. Я раскрыла газету — на глаза бросилась статья «Куда вложить деньги». Пирамиды, банки с громкими названиями, которых в моём времени уже не существовало. Скрипнула подъездная дверь. Я осторожно подняла глаза над газетой… и замерла. — Да успеем мы! Их только утром привезли! — прозвучал голос, от которого у меня всё внутри перевернулось. Это была она — мама. Такая молодая, с густыми локонами, перламутровой помадой, в светлом плаще. И живот — округлый, там была я. — Успеем-то успеем, — ответил мужской голос. — Главное, чтоб хорошее не разобрали… Я повернула голову — и увидела его. Папу. Не на выцветшей фотографии. Не в зыбком, обрывающемся сне. Не в рассказах мамы, где его голос был как эхо — далекий и невесомый. А здесь. Живого. Настоящего. Он шёл, высокий, как я всегда себе представляла, но всё равно — выше, сильнее, роднее. На нём тёмно-зелёная ветровка, немного помятая, и простые синие джинсы. Его походка — лёгкая, почти летящая, но в ней чувствовалась уверенность человека, у которого есть дом, семья, смысл. Его голос… Боже, его голос. Низкий, тёплый, с этой особой мягкой хрипотцой, от которой у меня защемило сердце. Я узнала его мгновенно. Узнала так, как узнают запах родного дома после долгих лет. Рядом с ним, держась за его ладонь, шла моя маленькая сестра — ей не больше пяти. Шапка, сбившаяся на бок, куртка чуть велика. Она радостно что-то рассказывала, закидывая голову, и он, чуть склонившись, слушал её, кивая. Меня затрясло. Мелкой, неконтролируемой дрожью. Горло сжалось, дыхание стало рваным, как у человека, который тонет и внезапно вынырнул. Сердце колотилось так громко, что я боялась — они услышат его удары. Я хотела вскочить. Подбежать. Вцепиться в него обеими руками, прижаться щекой к его груди и услышать, как бьётся его сердце. Вдохнуть его запах — смешанный с холодным воздухом, дымком с улицы и тёплым одеколоном, который мама хранила на дне ящика ещё много лет после его смерти. Сказать ему всё, что копилось во мне все эти годы. Что я люблю. Что скучала. Что так страшно жила без него. Но я сидела. Сидела, вцепившись в край лавки, сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и чувствовала, как горячие, солёные слёзы жгут глаза. — А где машину оставил? — спросила мама, вышагивая рядом с ним в новых кремовых сапожках, чуть придерживая живот. — Да во дворе, как обычно, — ответил он, махнув рукой, как будто это незначительно. Они шли мимо. Мимо меня. В каких-то двух шагах. И не знали. Не знали, что я — их дочь. Не знали, что через несколько лет он уйдёт навсегда. Не знали, что я буду искать его лицо в случайных прохожих, его голос — в глубине своих снов, его руки — в пустоте. И вдруг — я услышала его смех. Настоящий. Живой. Звонкий. Такой, каким я никогда его не знала. Он смеялся над какой-то фразой мамы, чуть запрокинув голову, и этот звук, такой родной и чужой одновременно, вошёл в меня, как солнечный луч в промозглый день. Я жадно ловила каждую его ноту, боялась даже вдохнуть, чтобы не спугнуть. — Нет, зайди в подъезд, — жёстко прозвучало в ухе. — Но это моя семья… — хрипло выдохнула я, почти беззвучно. Они дошли до угла, и его смех оборвался — резко, как перерезанная нить. Вслед за ним навалилась тишина. Не обычная уличная, а такая, что звенит в ушах и давит на виски. Она была почти физической болью. Я смотрела им вслед, пока их фигуры медленно не растворились за поворотом. Моё сердце рвалось за ними, словно к нему привязали тонкую невидимую нить, и она натянулась до предела. Мир вокруг размылся, как мокрая акварель. Я не дышала. Не моргала. Не думала. Только ждала. С надеждой, от которой ломило грудь, что вдруг… вдруг они вернутся. Я заставила себя подняться и пошла в подъезд. Он был другим: старые почтовые ящики с облезлыми цифрами, стены, выкрашенные в жёлтую масляную краску, запах сырости и свежей выпечки из чьей-то квартиры. Я провела взглядом по ящикам и нашла тот самый — с номером моей квартиры. Нашей квартиры. — Ничего не трогай. Иди к лестнице, — скомандовал он. Я поднялась, как во сне. Мысли и чувства путались, душа будто осталась там, во дворе, рядом с ними. Вспышка — и я ощутила, что лежу в капсуле. Открыв глаза, увидела стеклянную крышку, которая медленно поднималась, впуская меня обратно в холодную реальность. В одно мгновение всё исчезло. Теплый осенний воздух, запах листвы, их голоса — всё сорвалось и рухнуло, как кадры старой плёнки, которую внезапно оборвали. Вместо этого — холодный металл под спиной, глухой шум аппарата и прозрачная крышка капсулы, медленно поднимающаяся вверх. Моё тело будто вернулось в реальность, но душа осталась там — на той лавке, за углом дома, где всё ещё звучал его смех. Я лежала, стиснув зубы, чтобы не закричать. Грудь будто сдавило обручем, и каждый вдох рвал изнутри. Я оставила его там, в девяносто четвёртом, живого, родного, улыбающегося. И это была самая жестокая боль из всех, что я знала. Боль, от которой не заживают шрамы. Но теперь я знала главное — он был там. Он существовал в том времени, таком реальном, что его можно было коснуться. И если я смогла однажды вернуться, значит, смогу снова. Я сжала кулаки, будто клялась самой себе: я ещё услышу его смех. Я все исправлю. И всё же… в ушах ещё стоял его смех. Такой настоящий, такой тёплый, что я боялась пошевелиться, лишь бы не спугнуть. Он звучал и звучал, пока медленно не стал угасать, растворяясь в гуле аппарата, пока не оборвался совсем. — Вернулась, — сухо констатировал 97-й, глядя на панель с показателями, будто всё, что произошло, было просто выполненной задачей. Он подошёл к капсуле, в которой я лежала, будто парализованная, всё ещё цепляясь за ускользающие образы. — Ну что, в порядке? — спросил он. Я не знала, что ответить. Слова не рождались. В горле стоял тугой ком, а внутри звенела та тишина, что осталась после обрыва его смеха. 97-й протянул руку и помог выбраться. Пол дрожал под ногами, или это я сама дрожала. Меня слегка качало, и я вцепилась в его руку сильнее, чем собиралась. Не помню, как мы дошли до моей комнаты. — Думаю, сейчас тебе лучше отдохнуть, — тихо сказал он. Я села на кровать, уперевшись ладонями в колени, и подняла на него взгляд. Не такой, каким я обычно смотрела на него. В нём не было ни страха, ни подозрения — только безусловная благодарность. Я забыла про всё, что было между нами. Подняла на него взгляд и тихо сказала: — Спасибо. Это… лучший подарок в моей жизни. Правда. Спасибо тебе. И я даже не заметила, как впервые за всё время перешла с «вы» на «ты». Кажется, он тоже этого не заметил. Он на мгновение застыл, будто эти слова задели его глубже, чем он готов был признать. Взгляд стал теплее, мягче, и в нём мелькнула тень чего-то личного — почти утраты. Но уже через секунду он вернул себе привычную холодную маску, будто между нами и не произошло ничего. — Ты как-то спросила, тяжело ли мне быть человеком? Да. Тяжело. Он ушёл, оставив дверь чуть приоткрытой. Я ещё долго сидела, глядя в пустоту. Часы показали 00:00. Полночь. В эту полночь, сидя уже который месяц взаперти, вдали от всех, я была как никогда близка со своей семьёй. Я увидела самых родных и горячо любимых людей. Лицо с фотографий ожило. Мои сны стали реальностью. Теперь всё будет по-другому. Цель, что казалась призрачной, обрела плоть и смысл. Я сделала первый шаг к её свершению. И буду идти дальше. Чего бы мне это ни стоило.