Глава 13. Ради этого смеха.

Прошло три праздничных дня. Весь мир жил в огнях, в смехе и в тёплых объятиях своих близких. Люди дарили подарки, говорили друг другу о любви. А я… я знала, что меня любят, но ни дотронуться, ни обнять, ни просто увидеть родных я не могла. Всё, что у меня было — это охранники с каменными лицами, редкие тени клинеров и глухое, бездушное пространство вокруг. Ни книг. Ни газет. Ни музыки. Даже тараканов и пауков не хватало для ощущения, что жизнь здесь хоть как-то движется. Каждый час я ловила себя на мысли, что смотрю на мигающую лампочку, как на единственный живой организм. Считала гирлянды, следила, сколько времени охранник может не пошевелиться. Моя голова была заполнена обрывками любимых песен, и я тихо напевала их в пустоте, чтобы хоть как-то заглушить тишину. Но тишину всё равно разрезал один звук. Внутренний. Воспоминание. Я слышала его смех. Первый, единственный — тот самый, что обрубился, когда он исчез за поворотом в прошлом. Он возвращался ко мне эхом в закрытой комнате. Я помнила всё: как шуршала его тёмно-зелёная ветровка, как ветер откинул прядь со лба, как плечи слегка раскачивались при ходьбе, как в такт шагам поднималась и опускалась грудь. Голос — глубокий, тёплый, и теперь этот смех — яркий, звонкий, но обрывающийся так резко, что внутри что-то ломалось. Эти три дня я прожила, как в полусне, держа в ладонях это воспоминание, боясь, что оно растворится. На четвёртое утро я проснулась от шума в коридоре. Часы показывали 9:27 — я проспала. Корпус снова оживал. Значит, Гоша уже здесь. Я собралась и пошла к кабинету… Он пустовал. И чем дольше его не было, тем сильнее сжималось внутри. Когда я всё-таки услышала за спиной: — А вот и я! Я сорвалась с места и обняла его так крепко, словно боялась, что он снова исчезнет. — Я так скучала… — выдохнула я в его плечо. — Ты даже не представляешь, как. Мы присели, и я, почти захлёбываясь словами, начала: — Мне столько нужно тебе рассказать! В последний день, как ты ушёл, ко мне пришёл 97-й. Он дал мне телефон. Сказал — позвони родным. Я говорила с мамой и сестрой… Гоша, я… я думала, сердце выскочит. — Зачем он это сделал? — лицо Гоши мгновенно потемнело. — Не знаю. Но потом он сказал, что есть ещё кое-что. И отвёл меня на стартовую площадку… — Куда!? Я замялась, но Гоша смотрел прямо, требовательно: — Что было дальше? — Он взял кровь, ввёл координаты и… отправил меня в прошлое. Гоша... я видела его. Я видела отца. Гоша замер. Медленно сел на стол, потом на стул, будто его подрезали. — Ты хоть понимаешь, кто он такой? — голос стал жёстким. — 97-й не просто куратор. Он инициатор всего проекта. Ещё восемь лет назад он начал эти опыты, менял команды одну за другой. Он набирал лучших специалистов, военных, учёных, и гнал их, пока они не выжимались до капли. А когда кто-то ломался или умирал — он утилизировал их, как отходы. И брал новых. И так снова и снова. Я молчала, чувствуя, как по коже пробегает холод. — Как думаешь, куда делить предыдущие испытуемые? — продолжал он. — До тебя их были десятки. Он гонял их через аппарат, как крыс в лабиринте. А когда один из испытуемых умер — он скрыл всё. Ни отчёта, ни протокола, будто человека не существовало. Даже врачей и ассистентов распустил, чтобы никто не мог рассказать правду. Об этих людях знаю только я. Гоша поднял на меня взгляд, полный тяжёлой усталости: — Он безжалостный. Он играет людьми, как фигурками на шахматной доске. И если ты думаешь, что он сделал тебе подарок… поверь, он просто сделал следующий ход. Я хотела возразить, но вместо этого тихо сказала: — Но я… я благодарна ему. — Запомни, — Гоша смотрел прямо в глаза, — он всегда что-то берёт взамен. Всегда. После разговора с Гошей всё внутри гудело, как натянутая струна. Мы оба вернулись к делам, но в голове продолжали звенеть его слова: «Он всегда что-то берёт взамен». Рабочий день тянулся мучительно долго, и я ловила себя на том, что всё время смотрю на часы, боясь, что вечером снова останусь одна в пустом корпусе. Мы не успевали с Гошей поговорить, и сейчас его снова вызвали, хоть и ему давно была пора идти домой. После Гоша вошёл в кабинет медленно, с усталым видом, будто нёс на плечах весь вес прожитого дня. — Ну что… я пошёл домой, — сказал он тихо, снимая бейдж и кладя его на стол. — А я? — в моём голосе зазвенела надежда, но она тут же погасла, когда он, избегая моего взгляда, произнёс: — А ты… остаёшься. Сердце провалилось куда-то в живот, словно кто-то резко выдернул из-под меня опору. Я уже почувствовала, как стены корпуса снова захлопнутся за спиной, и в груди поднялась глухая злость. И вдруг Гоша поднял глаза, и в них блеснул озорной огонёк. Его губы дрогнули, и он неожиданно широко улыбнулся: — Шучу. Собирайся. Сегодня ты идёшь домой. — Домой?.. — у меня сорвалось шёпотом, как будто я боялась, что громкое слово спугнёт чудо. — Да, прямо сейчас. — Он протянул мне руку, и в этот момент всё внутри взорвалось тёплой, обжигающей радостью. Я моргнула несколько раз, пытаясь убедиться, что он не передумал. — Ты… серьёзно? — выдохнула я. — Абсолютно, — кивнул он, и его улыбка стала мягкой, почти домашней. Меня прорвало. Я резко развернулась к своему столу, и всё, что попалось под руку, — папки, бумаги, ручки — сдвинула в одну кучу. Компьютер выключила так быстро, что вентилятор даже не успел стихнуть. Сердце колотилось, будто я готовилась к побегу. Я суетилась, и, повернувшись к Гоше, почувствовала, что сама себе сейчас напоминаю ребёнка, которого неожиданно отпустили из школы на целый месяц каникул. — Готова! — почти выкрикнула я, боясь, что он передумает, если я задержусь хотя бы на секунду. — Тогда идём, — он коротко кивнул, не скрывая улыбки. Мы шли к лифту, и я поймала себя на том, что иду слишком быстро, словно опасаясь, что кто-то крикнет: «Стой! Передумали». Лифт мягко поднял нас вверх, и каждая секунда в этой металлической коробке казалась вечностью. Наконец двери раскрылись, и мы оказались на первом этаже. Охранники бросили на нас короткие взгляды. — Не веришь, да? — усмехнулся Гоша. — Я и сам до конца не верю, что кураторы отпустили тебя домой. Но, клянусь, рад этому не меньше тебя. Я сделала первый шаг за пределы корпуса — и морозный воздух врезался в лицо, будто кто-то распахнул передо мной целый мир. Щёки мгновенно зажгло холодом, а лёгкие обожгло свежестью. Снег под ногами хрустнул так громко, что я едва сдержала смех. Небо над головой было глубоким, бархатно-чёрным, а крупные снежинки медленно падали, садясь мне на волосы и тая почти сразу. Всё вокруг казалось другим — не потому, что изменился мир, а потому, что изменилась я. Я была свободна. Мы шли по улице не торопясь, будто специально растягивая этот момент свободы. Город уже дышал праздником — витрины горели золотистыми огнями, на перекрёстках играли тихие новогодние мелодии, а снежинки, падая в свет фонарей, казались блёстками, рассыпанными в воздухе. Люди тащили пакеты с мандаринами и ёлочными игрушками, дети смеялись, катаясь на санках, и в воздухе витал тот особенный запах зимнего вечера — мороз и чуть-чуть хвои. — Прости, — сказал Гоша, — я так был в эмоциях сегодня, что даже толком не спросил… Как прошла твоя встреча с отцом? Не отрывая взгляда от гирлянд, я ответила: — Это было похоже на сон. Мама — такая молодая, красивая, в новых кремовых сапожках… А папа… — я мечтательно подняла глаза на жёлтый полумесяц в небе. — Высокий, с очень приятным голосом… И смех у него такой… тёплый. Походка уверенная, чуть виляющая плечами. Он вёл мою сестру за руку, такая маленькая, смешная… Я ничего им не сказала, просто выглядывала из-за газеты. Они прошли мимо… И я… — голос предательски дрогнул, — я никогда не испытывала ничего подобного. Это было счастье, которое я и представить не могла. Гоша приобнял меня: — Представляешь, ты единственная в мире, кто смог вернуться в своё прошлое. И, честно говоря, мне немного обидно, что меня не было рядом, — сказал Гоша, глядя на гирлянды, перекинутые через улицу. — Но ты помог мне в этом, — ответила я, слегка толкнув его плечом. — А как иначе? Хоть и косвенно. Я долен был догадаться, что именно меня просят рассчитать. — он усмехнулся, бросив на меня короткий, но тёплый взгляд. — Я ещё в университете понял, что ты без меня пропадёшь. Я улыбнулась — так, как улыбаются только самым близким людям, с которыми пережил все моменты, от самых тяжелых, до безгранично радостных. — Спасибо, что тогда не зашёл в аудиторию. Гоша на секунду замолчал, глядя куда-то в сторону, и тихо, почти шёпотом, но с теплом, от которого стало теплее, чем от любого зимнего свитера, сказал: — Спасибо, что опоздала на пару. Город постепенно засыпал. Уставшие автобусы забирали последних пассажиров, кто-то спешил с ёлкой, обмотанной плёнкой, кто-то нёс в пакете ещё тёплый хлеб. Люди в метро сонно покачивались, уткнувшись в шарфы, оставляя позади длинный день. Мы с Гошей не торопились — снег под ногами хрустел ровно и размеренно, фонари мягко светили на белые шапки деревьев. В этом неспешном шаге было что-то умиротворяющее, как будто город на время перестал спешить. Доехав до дома, я выдохнула — родные стены встретили меня. Маленький светильник у входа резными ромбиками стекал мягким светом по потолку. — Ты уже пришёл? — услышали мы из глубины квартиры. Нас встретила Афина, явно не ожидавшая увидеть меня. Да и я совсем забыла, что она теперь живёт здесь. Но, несмотря на неожиданность, я была искренне рада видеть даже её. — Ты вернулась? Где ты так долго пропадала? — спросила она. — В тюрьме, — ответила я, снимая обувь и сдерживая смешок. Афина с Гошей переглянулись и одновременно рассмеялись. — Тогда, думаю, ты остро нуждаешься в домашнем ужине, — улыбнулась она. — Именно так, — согласилась я. Я сразу заметила, что некоторые вещи в квартире поменялись. На шкафу, где раньше стояли забытые вещи и пыльные коробки, теперь пусто. На прихожем столике — ароматические палочки в тонком стеклянном флаконе, от которых шёл лёгкий запах ванили. Моё осеннее пальто аккуратно висело в чехле. Заподозрив неладное, я пошла в свою комнату и выдохнула. Каждая вещь оставалась на своём месте. Даже ручка на столе, одиноко брошенная когда-то, лежала так же, как в день моей пропажи. — Я не хотела хозяйничать, — тихо сказала из-за спины Афина. — Только иногда пылесосила и протирала пыль. Даже ручку на столе старалась вернуть, как она лежала. Я огляделась — вокруг всё было чисто, будто комната замерла во времени и ждала меня. — Спасибо, — улыбнулась я. — Я тебе очень благодарна. С кухни доносился аппетитный аромат горячего ужина, уютно окутывающий квартиру. Спустя пару минут мы уже втроём щебетали вокруг стола, и он постепенно заполнялся всё новыми блюдами. — С ума сойти! И вы ужинаете так каждый день? — удивилась я. — Ну, почти, — ответила Афина, ставя на стол ещё одну тарелку. — Обычно, когда Гоша дома или приходит раньше полуночи. Я заметила, как за её улыбкой промелькнула тень грусти. Гоша опустил глаза и виновато вздохнул. — Стол просто замечательный, — сказала я, пытаясь смягчить момент. — Даже представить не могу, сколько сил ты вложила. Мы начали ужин, и это обилие запахов и вкусов постепенно возвращало меня в привычную жизнь. За едой разговор шёл неторопливо, без суеты, словно мы боялись спугнуть этот домашний вечер. Стол пустел, в чашках остывал чай, а мы всё говорили и говорили. Когда зевки стали появляться всё чаще, Гоша помог Афине убрать со стола, а меня почти силой отправили спать. Я вошла в свою комнату и остановилась — словно проверяя каждую деталь, как будто боялась, что всё исчезнет. Тихо улыбнулась. Наконец я дома. Укладываясь в чистую постель, я ощутила мягкость белья, которое теплым объятием окутало мое тело. Глаза закрылись сами собой. Будильник загремел слишком резко, словно хотел выбросить меня обратно в реальность. По ощущениям, я не спала, а просто долго моргнула. Сон казался тонкой плёнкой — стоило потянуться, и он порвётся. Глаза щипало от недосыпа, веки были тяжёлыми, как мокрый снег. Лениво поднявшись, я побрела в ванную — и там, к моему удивлению, столкнулась с Гошей. — А ты чего встала? — спросил он, вытирая руки полотенцем. — Как чего? На работу. — Зачем? У тебя же выходной. — Как выходной? — напряглась я. — Меня… отстранили? — Нет, — он усмехнулся, — просто выходной. Я же ещё вчера сказал. — Нет, не сказал. Он развёл руками, всё с той же мягкой, но уже виноватой улыбкой: — Значит, сейчас говорю. Закатив глаза, я вернулась в комнату и рухнула на кровать. Сон подхватил меня сразу, без лишних вопросов. Когда я открыла глаза снова, на улице уже темнело. Часы показывали без пяти шесть, и сердце ухнуло куда-то вниз. — Чёрт! — я подскочила, моментально оделась, схватила ключи и вылетела из квартиры. Автобус. Метро. Ещё автобус. И марш-бросок по снегу, такому глубокому, что он цеплялся за ноги, будто не хотел отпускать. Наконец — знакомый дом. Я была здесь совсем недавно… в 1994 году. Синяя лавочка исчезла, деревья срублены, земля укрыта толстой шубой снега. Время всё переписало по-своему. Я поднялась на свой этаж, нажала на кнопку звонка. Тишина. Ещё раз — снова глухо. Достав связку серебристых ключей, я отперла дверь и шагнула внутрь. Темнота встретила меня запахом маминых духов. Он был всюду — в воздухе, в стенах, в каждой детали. В этом аромате смешивалось всё: тепло, забота, немного грусти и неуловимая безопасность детства. Я включила свет и медленно прошла по квартире. На кухне — крошечные плетёные декоративные ботиночки, висящие на стене столько, сколько я себя помню. Мама их когда-то давно, как первую деталь ремонта. На столе стояла чашка с застывшим кофе и тонким отпечатком помады цвета пыльной розы. Я зашла в её комнату. Идеальный порядок. На кресле — аккуратно выглаженная светло-голубая рубашка. Видимо, собиралась надеть утром, но передумала. Вдруг открылась входная дверь. — Ой, что за иллюминация? Я же всё выключила! — раздался знакомый голос. — Мама! — я вышла в коридор. — Это я! Она замерла, потом, заохав, торопливо сняла обувь. Я бросилась к ней, обняла, уткнувшись носом в её волосы. Тот же шампунь, тот же запах, что и в детстве. Моя мама. — Когда ты вернулась? — спросила она, всё ещё не веря своим глазам. — Вчера. Но было поздно, я не хотела тебя будить. — Ну даёшь! — улыбнулась она и погладила меня по плечу. Мы прошли в большую комнату — гостевую, но на самом деле главную. Там, на стеллажах, стояли десятки фотографий. Мама на выпускном. Мама с папой, провожающая его в армию. Мама и папа с моей годовалой сестрой на руках. И фото выше — мы вчетвером. День выписки меня из роддома. Папа гордо держит розовый кулёк, а мама — в тех самых кремовых сапожках. Я не могла оторвать взгляд. Казалось, что если протянуть руку — можно будет коснуться того дня, почувствовать папины руки, мамино тепло… — Рассказывай, где ты была, что видела? — вывела меня из ступора мама. Я опустила взгляд: — Мам, я всё время работала. Некогда было куда-то ходить. — Два месяца, и вообще ничего? — с ноткой разочарования спросила она. — Нет, — я улыбнулась, но внутри было пусто, — а у тебя как дела? Она пожала плечами: — Как всегда. Дом, работа, выходные… Вот собралась в театр. — С кем? — не удержалась я. — С подругой, — ответила она так, словно другого варианта и быть не могло. Я снова скользнула взглядом по фотографиям. — Мам, а ты не думала… снова влюбиться? — спросила я осторожно. Мама подняла на меня взгляд. — Влюблялась, — честно ответила она, — но полюбить… полюбить больше никого не смогла. — А есть разница? — я слегка наклонила голову. — Конечно. — она на мгновение замолчала, словно подбирая слова, — Влюблённость хитрая. Она не даёт увидеть правду, затуманивает взгляд, заставляет верить, что человек без изъянов. А любовь… — мама улыбнулась как-то устало и тепло одновременно, — любовь знает, что никто не идеален. И у каждого есть свои шероховатости. Но если ты по-настоящему любишь — ты принимаешь их, ценишь даже недостатки. — У папы были недостатки? — спросила я тихо. — Конечно, он же человек. — Она провела ладонью по колену, будто стирая невидимую пылинку. — И я скучаю даже по ним… Прошло столько лет, а я всё ещё не привыкла к тому, что его нет. Она погрузилась в себя, а я молчала. Любые привычные фразы вроде «всё будет хорошо» или «время лечит» здесь казались оскорблением. От большой утраты нет лекарства. Она не забывается, не уходит. Жизнь продолжается, но это уже другая жизнь — и она никогда не станет прежней. Но теперь я знала способ всё изменить. Время, события, ошибки — всё это перестало быть нерушимой аксиомой. Я ощущала в себе силу, способную бросить вызов даже смерти. В тот вечер я вернулась поздно — Гоша и Афина уже спали. Маленький огонёк надежды во мне разгорался всё сильнее, превращаясь в пламя. Появлялась смелость, решительность — та, что я никогда не чувствовала раньше. Следующие дни мы с Гошей работали почти без перерывов. Он хотел закрепить результат последнего опыта, а я — пойти дальше. Теперь мы знали: телу, отправленному в прошлое, не грозит смерть в настоящем, даже если оно умирает там. Нужно было найти способ доказать это окончательно. — Может, мне прыгнуть под поезд? — предложила я как ни в чём не бывало, облокотившись на стол. — Есть шанс, что выживешь, — Гоша задумчиво потер подбородок. — И, скорее всего, почувствуешь каждый перелом. — Тогда… может, с самолёта без парашюта? — я даже изобразила руками падение. — А кто будет пилотом? — приподнял он бровь. — И как это повлияет на его жизнь? — Ну ладно, тогда наемся таблеток, — упрямо продолжила я. Гоша тихо фыркнул: — Тоже есть шанс выжить. Хочешь, чтобы тебя нашли с фиолетовыми губами и крайне глупым выражением лица? — Хорошо, — задумалась я, — может, на «Титаник»? Он ухмыльнулся: — Учитывая твою удачу, он утонет ещё у причала, даже не выйдя в море. Я закатила глаза: — Ты просто ищешь повод всё отклонить. — Нет, я просто не хочу, чтобы ты решила проверить всё это прямо завтра, — он покачал головой, но в уголках глаз всё равно мелькнула улыбка. Мы переглянулись, и в эту секунду, несмотря на всю мрачность темы, я не выдержала и рассмеялась. Гоша тоже. Смех постепенно стал громче, разгоняя холод внутри. — О чёрт… — я внезапно замерла, будто что-то осенило. — Что с тобой? — насторожился он. — До меня только что дошло… На том опыте скальпель ведь был совсем не нужен, — я медленно покачала головой. — Ну… теперь-то мы это знаем, — осторожно ответил Гоша. — Нет, ты не понял. Я могла просто отрезать прядь волос. Без крови, без шрама, без этого всего… — я сделала руками круговое движение, намекая на всё пережитое. — Честно, я как-то об этом не подумал. Но тогда так было нужно, — возразил он. — Нам нужна была отметка, которая останется на теле на всю жизнь. Чтобы точно знать, сохранятся ли следы. Я подошла ближе и ткнула пальцем в свой лоб: — Отсутствие дыры в моей голове всё доказывает. Слушай, я ведь уже умирала в прошлом. Может, одного такого опыта достаточно? Гоша недовольно хмыкнул и отвёл взгляд. — Но если ты считаешь это ненужным… — Я подняла руки, словно сдаваясь. — То сделаю так, как ты скажешь. — Я и сам этому не рад, — устало признался он. — Я вообще не хочу рисковать кем-либо… тем более тобой. Шли дни. Мы с Гошей, как бы чудовищно это ни звучало, перебирали варианты моей смерти — от нелепых до пугающе реальных. Разговоры об этом уже стали частью нашей повседневности, как будто мы обсуждали нечто будничное, а не собственную кончину. Спустя пару недель Гошу вызвали на совещание, где он должен был огласить решение по опыту. — Что ты им скажешь? — спросила я, внимательно всматриваясь в его лицо. — Скажу, что лучшего варианта, чем в прошлый раз, нет, — ответил он, перебирая бумаги. — Стоит выйти за рамки корпуса — и мы рискуем попасться на глаза или повлиять на чью-то жизнь. — Если тебе будет спокойнее, можешь выстрелить в меня сам, — произнесла я нарочито легко, будто речь шла о чем-то безобидном. — Вот так? Думаешь, этого мне не хватает для полного душевного равновесия? — он поднял на меня глаза, и в уголках их мелькнула улыбка, но взгляд оставался тяжёлым. Он посмотрел на часы и засуетился, собирая папки в руки. — Всё, мне пора, — бросил он на ходу. — И пока меня не будет, убери дурные мысли из головы. Гоша быстро чмокнул меня в лоб и выскочил из кабинета. Поработав пару часов, я почувствовала как голод вцепился в желудок, я спустилась за чем-нибудь поесть, чтобы потом снова вернуться к делам. Выбирая среди горячих обедов, я никак не могла определиться. «Наверняка Гоша тоже голоден», — подумала я, и выбор стал ещё сложнее. — Может, организовать вам рабочее место прямо здесь, рядом с витриной? — раздался знакомый голос 97-го за спиной. — Как вас ни встречу — всегда на этом месте. Я, не удостоив его даже взглядом, продолжала выбирать еду. — У нас, у людей… — произнесла я, явно подчёркивая «людей», — есть потребность в еде. Извините, но без неё пока никак не получается. Взяв наугад два блюда, я уже была готова уйти, но он, глянув на мои руки, произнёс: — Запасаетесь? — Думаю не только о себе, — бросила я и уже почти сделала шаг, но его голос заставил меня замереть, будто ноги вросли в пол. — Довольно щедрый жест для человека, который только что отстранил вас от опыта. Я медленно повернулась, едва не выронив содержимое из рук. — Вы врёте, — процедила я. — Спросите у него лично, — невозмутимо ответил он. — Это было его предложение. Удар. — Комиссия и кураторы сочли это разумным. Вы недостаточно подготовлены, слишком эмоциональны и не знаете, что такое субординация. Команда должна быть нацелена на результат, а с вами риск провала возрастает. Мы все поддержали его решение. — Не верю. Инициатором были вы. Он чуть склонил голову, и в его голосе впервые проскользнула откровенность, смешанная с ядом: — Признаться, если бы 141267 не предложил отстранить вас, это сделал бы я. В висках застучало так громко, что заглушило все звуки. Я зажмурилась, пытаясь взять себя в руки. — Значит, дело в подготовке и эмоциях, а не в личной неприязни? Он нахмурился, глаза сузились. — Вы, похоже, не понимаете, где находитесь. Здесь нет тимбилдингов, кофе-пауз и сочувственных бесед о семье. За забором — что угодно. Здесь — только работа. Эмоции, усталость, чувства — лишнее. Есть лишь долг. А долг выше всего. Переступив этот порог, вы перестаёте принадлежать себе. Здесь вы — номер. Я почувствовала, что проиграла. Его слова сбили с ног, как хлёсткий удар, и я каталась в пыли, пытаясь встать, но каждый раз падала. В груди закипало: злость, обида, бессилие. Я распахнула дверь кабинета, и, увидев Гошу, злость взорвалась с новой силой. Не успев остановиться, я швырнула еду в стену. — Что ты наделал?! — почти закричала я, вырывая из его рук папку с отчётами. — Ты отстранил меня! Я ожидала предательства от кого угодно, но не от тебя! — Сядь и успокойся, — холодно бросил он. — Успокоиться? Конечно! Ведь ничего же не произошло, правда?! — Сядь и подумай хоть на минуту. Неужели ты всерьёз верила, что я толкну тебя к смерти? — Но это же не настоящая смерть! — кричала я, чувствуя, как дрожь поднимается по спине. — Был один удачный опыт… и один, закончившийся смертью, — он говорил тихо, но каждое слово било, как плеть. — Шансы всё ещё пятьдесят на пятьдесят. Я устало опустилась на стол, пряча лицо в ладонях. — Я знаю, чего ты хочешь, — продолжил он. — Но я не дам тебе изменить прошлое. Ты не понимаешь, чем это может обернуться. — Как спасение моего отца может быть трагедией?! Он же просто человек! — мой голос сорвался. — События будущего нельзя просчитать, — твёрдо произнёс он. — Если бы твой отец остался жив, кто знает, чья жизнь была бы взята взамен. — Чушь! — я вскинула на него взгляд, полный слёз. — Это мой папа! — Мы не можем менять историю, — уже мягче сказал он. — Лишь наблюдать. — Лицемерие, — выдохнула я с отвращением. — Ты оправдываешь свою ложь заботой, а моё желание спасти отца называешь безрассудством. Ты врёшь не только мне… ты врёшь себе. Гоша резко выпрямился, в его глазах мелькнула вспышка злости. Он тоже закипел — я видела, как напряглись плечи, как он собирался что-то сказать, возможно, крикнуть в ответ. Но он сдержался. Секунду мы смотрели, не отводя взгляда друг от друга, и это молчание резало сильнее, чем любые слова. Гнев ещё кипел, но к нему примешивалось что-то другое… что-то, что больнее любого оскорбления. Предательство. Я доверяла ему больше, чем себе. Он был моим якорем, моей опорой, тем самым человеком, который всегда, всегда выбирал мою сторону. А теперь он выбрал их. Я опустилась в кресло, уставившись в никуда. Где-то в глубине, под всеми слоями злости, разливалась усталость. Та, что наваливается, когда больше нет сил ни кричать, ни спорить, ни даже дышать. Слёзы пришли тихо. Не рыдания, не истерика — просто тёплые, медленные капли, скатывающиеся по щекам, пока я смотрела на свои руки. Эти руки держали воспоминание. Эти руки хватались за него, пытаясь ухватить хоть секунду. Я провела ладонью по лицу, стирая влагу. Нет. Это ещё не конец. Пусть Гоша думает, что я сдалась. Пусть 97-й считает меня слабой. Но я найду способ. Даже если придётся обойти весь их проклятый порядок стороной. Я откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Перед внутренним взором снова возникла та встреча — отцовский смех, обрывистый, как выстрел, и тишина после. Я знала, ради чего продолжу. Ради этого смеха. Ради того, чтобы он больше никогда не обрывался.