Глава 3: День моей казни

      Я крутилась перед зеркалом, придирчиво рассматривая белоснежное платье на наличие чёрных отпечатков пальцев. Оно досталось мне от какой-то девушки, которая переросла Жатву и уже не могла в ней участвовать. Может, это платье счастливое, и в свой предпоследний год участия в Жатве мне тоже повезёт, как везло до этого? Платье было правда красивым: струящееся, воздушное. Глубокий вырез подчёркивает изящество шеи, а длинные, летящие рукава добавляют образу романтичности. Почти прозрачное, если бы не подкладка. В этом платье можно было принять меня за невинную невесту, настолько тёплое и нежное оно было. Жаль, что сегодняшний день больше похож не на свадьбу, а на похороны. Волосы я, как обычно, собрала в пучок и закрепила карандашом.       — Очень красиво, — прокомментировал Джеймс, стоя на пороге комнаты. Он воевал с белой рубашкой, пытаясь аккуратно заправить её в брюки. От стараний он даже засучил рукава.       — Не перебор? — Я покрутилась, пока Джеймс, поджав губы, мотал головой. — А ты куда намарафетился? Ты же знаешь правило номер два: пока поход на Жатву не станет твоей обязанностью, ты на неё не ходишь.       — Да-а-а… — протянул брат. — Оно идёт до правила «обнимай мистера Эбернети поздней ночью» или после?       — Оно сразу после правила «вовремя закрыть рот». Я ведь тебе рассказала, что это было. Подкалывать необязательно.       — Да, знаю… Просто шутка, прости. Забываю правило номер один в день Жатвы. Слушай, — он всё-таки снял белую рубашку, сдаваясь. — Я просто переживаю. Не хочу даже представлять, что тебя выберут, а меня не окажется рядом, чтобы проводить тебя.       Слово «попрощаться» Джеймс говорить боялся.       — Я запрещаю, Джеймс! — Слишком строго. — Я после каждой Жатвы возвращалась к тебе. — Я села перед братом на колени и посмотрела ему в глаза. — Я всегда… всегда буду возвращаться к тебе. Даже если вдруг сегодня мне не повезёт и я буду вынуждена уехать в Капитолий, — Джеймс тут же нахмурился, — клянусь тебе моей душой, я вернусь к тебе.       — Где бы ты ни была и что бы с тобой ни случилось? — Он едва улыбнулся. Кажется, его глаза начали намокать.       — Где бы я ни была и что бы со мной ни случилось.       Я не солгала. Ещё в мой первый год Жатвы я пообещала самой себе, что если вдруг я стану трибутом, я сделаю всё невозможное, чтобы не умереть на Голодных Играх и не оставить Джеймса одного в этом мире. Мне сложно и страшно было представить, как бы он жил без меня. Убивать других детишек? Преодолеть голод, испепеляющую жару, мороз, жажду, больных на голову профи и лабораторных уродцев, выведенных Капитолием для кровавой бойни? Да, да и ещё раз да. Я всё сделаю ради своей семьи. Допускала ли я мысль, что могу умереть сразу, у Рога Изобилия? Нет. Недопустимая, преступная мысль. Благодаря Джеймсу, моей тяги к жизни хватило бы на весь Панем.       — Но если вдруг сегодня удача не будет на моей стороне, — я заключила его мягкие ладошки в свои. — Послушай… Если вдруг. Ты знаешь, где лежат наши сбережения. Их хватит надолго, хоть и задерживаться в Капитолии я не планирую. Ты знаешь, где готовый алкоголь. Продай его Моррису. Ниже, чем на три процента, цену не сбрасывай. Он не мудак, конечно, но мало ли. Если что-то случится, ты можешь обратиться к миссис Эвердин. Она добрая, жалостливая женщина и не оставит тебя в беде. К миротворцам не подходи и ни о чём их не проси, особенно Алана. Возникнут проблемы с клиентами, зови соседа — мистера Доджера. Он быстро отвадит их. Ты понял? — Джеймс кивнул. — И пожалуйста, я понимаю, ты вряд ли меня послушаешь, но всё же… Не смотри Голодные Игры…

***

      — С гордостью в сердце, я объявляю начало Жатвы! Да здравствует Капитолий! Да здравствуют Семьдесят первые Голодные игры! — Мэр сегодня был особенно говорлив.       Признаться, во время торжественной речи я невыносимо бешусь. Если бы Жатва начиналась сразу со жребия, я была бы счастлива. Июльское солнце подпекает так сильно, что в какой-то момент открытые участки кожи начинают гореть. Под унизительные речи и скучные фильмы Капитолия жара становится настолько невыносимой, что тяжело даже стоять.       При объявлении прошлых победителей нашего дистрикта я оживаю, как будто услышу что-то новое. Если бы Хеймитч вышел на сцену трезвым, как стёклышко, Земля сошла бы со своей орбиты. Справедливости ради, он не был пьян в дрова. Даже шатался только слегка. Мне стало несвоевременно интересно, в какой момент и почему мужчина решил, что спиться — это отличная идея. Злость, граничащая с разочарованием в Хеймитче, накрыла меня с головой. Если сегодня я проиграю, мне придётся бороться не только за свой шанс победить на арене, но и с его алкоголизмом. Меня раздражало то, с какой безалаберностью он подходит к своим обязанностям. Я хотя бы немного знаю его, а что делать тем трибутам, которые, увидев пьяного ментора, просто отчаются? Или… не знаю… Учитывая два имени Победителей из уст мэра, сам Хеймитч уже отчаялся?       Походка мужчины была уставшей. В каждом его шаге ощущалось то, как он не хотел тут быть. Тем не менее, он умудрился по пути к своему месту слегка шлёпнуть стоящую в стороне Эффи по заднице. Понимаю, как это унизительно, когда пьяница лапает тебя на глазах у всех. Надо же, все женщины счастливы по-своему, а вот несчастливы одинаково… Иронично, учитывая, что разница между мной и Эффи как между пережёванным листом подорожника и цветущей, диковинной розой. В этом сравнении подорожник — это не Эффи. Я хмыкнула. Надеюсь, уверенность Хеймитча в своей собственной неотразимости эквивалентна его навыкам ментора, иначе мне крышка.       Наконец слово взяла Эффи. Бодрая настолько, что даже пугает, она, как и мэр, долго говорит об истории Голодных игр, а затем выдаёт свою фирменную фразу: «Поздравляю с Голодными играми! И пусть удача всегда будет на вашей стороне!». Кажется, я должна ненавидеть то, что олицетворяет собой Эффи Бряк: эгоизм, высокомерие, искусственность, лицемерие. Эффи Бряк — это отражение всего Капитолийского. Но, к моему же удивлению, я не чувствую неприязни. Сегодня Эффи в ярко-красном платье, причёска украшена орхидеями. Красивая женщина. Люблю таких: суетных, ярких, гиперактивных и поверхностных. Если ты позволяешь им воздействовать на тебя своей непосредственностью, можно заметить, что и мыслить начинаешь позитивнее. В конце концов, не вина Эффи Бряк, что она родилась там, а я — здесь. Хотела бы я быть Эффи? У меня нет однозначного ответа.       Время жеребьёвки. Женщина с особенностями взвизгивает: «Сначала дамы!» и семенит к девичьему шару. Даже походка забавная. Глубоко опускает руку внутрь, немного перемешивает листки и наконец вытаскивает руку. Толпа разом замирает. Я не переживаю. Я либо еду в Капитолий, либо бегу к Джеймсу и наслаждаюсь ещё одним годом спокойствия. Третьего не дано, и от меня ничего не зависит.       Эффи возвращается к кафедре и, расправив листок, ясным голосом произносит:       — Семирамида Уайт!

Упс…

      Ненавижу своё полное имя. Моя мать либо тешила надежду переехать в Капитолий, что невозможно, либо просто накурилась конопли, когда его выбирала. Моё имя значит: «голубка». Чёрт. Я бы сейчас перевела его как «безнадёга». Никто не кричит в порыве скорби, не бежит мне наперерез в попытках вступиться, и никто не вызывается добровольцем. Это хорошо. Я не хочу даже видеть сочувствующие взгляды местных, поэтому по пути на сцену ни на кого не смотрю. Так чувствуется принятие неизбежного. Я улыбаюсь.       Улыбка для меня — это как плащ-невидимка, который делает меня неуязвимой перед лицом негатива. Она помогает мне не только защититься от внешнего мира, но и сохранить себя, своё душевное равновесие. Ведь иногда проще улыбнуться, чем вступать в борьбу, которую, возможно, и не выиграть. Парадокс улыбки в том, что она одновременно и скрывает наши истинные чувства, и делает нас более открытыми миру. Она может казаться и искренней, и наигранной, но всегда остаётся самым эффективным способом сохранить себя в этом непростом мире.       Я должна выглядеть красиво. Возможно, каждый житель дистрикта видит меня в последний раз. Пусть видят во мне не жертву, а королеву, решившую посетить их жалкий праздник. Каждый шаг я делаю с особой тщательностью. Мои бёдра покачиваются в такт музыке, которую слышу только я, а руки сложены так изящно, как обычно их складывают актрисы в кино. Я чувствую, как ветер играет с моими волосами, и это придаёт мне уверенности.       Мой последний выход должен стать моим триумфом. Я иду, словно танцуя, и в этом танце есть всё: и страх, и решимость, и гордость. Пусть запомнят меня такой — прекрасной, как последняя роза лета, но не сломленной. Пусть думают, что я иду на смерть с улыбкой, но я знаю, что изображаю не улыбку покорности, а улыбку победителя. Я попытаюсь оставить после себя не просто воспоминание о красивой девушке, а легенду о той, кто не сдалась. Взойдя на сцену, я поворачиваю голову в сторону Хеймитча. «Удача — настоящая сука» — без звука, одними губами говорю ему, продолжая скалиться. Я никогда не видела, чтобы эмоции на мужском лице так быстро сменялись: отрицание, злость, растерянность, грусть, смирение. Если обратить внимание и задуматься, выглядит даже комично.       — Торн Харпер!       Я не знаю этого бедолагу. На вид лет четырнадцать-пятнадцать. Он чуть ниже меня и довольно крепок. Наверно, как и большинство подростков его возраста, он работает в шахтах после школы, помогая семье выжить в суровых условиях дистрикта. Растрёпанные волосы, с частичками угольной пыли, взгляд пронзительный, а глаза карие. Мы пожали друг другу руки. Заиграл гимн…       Миротворцы оставили меня одну, в одной из комнат Дома правосудия. Я присаживаюсь на диван, обитый зелёным бархатом. Была в этой комнате, когда мне было десять. Вместе с Джеймсом и Бутчером мы ждали здесь госслужащего. Стоило остаться одной, как меня начала накрывать волна ужаса. Пальцы сжимают обивку, мир вокруг начинает искажаться, будто кто-то выкрутил яркость до предела, а затем резко убавил звук. Моё сердце, обычно размеренно бьющееся в груди, вдруг начинает колотиться как сумасшедшее, словно пытается вырваться наружу. Воздух становится густым и вязким, каждый вдох даётся с трудом. Я чувствую, как меня охватывает липкий страх — не тот, что можно объяснить, а какой-то первобытный, животный… Кончики пальцев немеют, будто их опустили в ледяную воду. Я чувствую себя запертой в собственной голове, где бушует настоящая буря эмоций. Я пытаюсь взять себя в руки, но чем больше стараюсь успокоиться, тем сильнее накатывает. «Ты умрёшь», «Ты больше никогда его не увидишь», «Ты не попрощаешься с ним», «Он погибнет без тебя», «Это только твоя вина», «Ты мерзкая сестра», «Тебе не выжить», «Ты одна», «Ты не заслуживаешь его», «Ты никому не нужна». Весь мир сужается до крошечной точки, где существую только я, мой страх и паника. Меня казнят. Меня фактически отправляют на казнь. Мозг отчётливо нарисовал картинку: мой бездыханный, изуродованный труп лежит посреди арены. Джеймс видит его по телевизору. Мой брат остаётся один, в пустом, сыром доме. От этой фантазии мне физически больно.       Я обязана выжить. Я выживу, вернусь теперь уже в любимый Дистрикт двенадцать, переедем вместе с братом из сраного, холодного, деревянного дома, покрывшегося угольной пылью, в коттедж Деревни Победителей и стану такой же богатой, как Хеймитч. Больше не будет никакой винокурни, никакого риска, никакого Алана и миротворцев. Мне не придётся терпеть алкоголиков на пороге своего дома, считать каждую копейку. Я наконец-то смогу праздновать каждое день рождения Джеймса с тортом из пекарни Мелларков. Потом я выйду замуж за нормального мужчину, который будет заботиться обо мне, любить меня и моего брата, а не за какого-то алкоголика. Я — не моя сволочь-мать, которая оставляет своим детям чёртово «ничего» после смерти у чужого забора. Я заслуживаю нормальной жизни. И если эту нормальную жизнь я должна выгрызать, что ж… Я буду её выгрызать. Чтобы прекратить истерику, едва слышно, с прерывистым дыханием, я напеваю заученную песенку. Постепенно, словно отлив после шторма, приступ начинает отступать. Моё дыхание становится ровнее, сердце замедляет свой бешеный ритм, и мир снова обретает привычные очертания. Но страх повторения этого кошмара остаётся во мне, словно тень, которая ещё долго будет преследовать меня, напоминая о случившемся.       — Эй! — на мою ключицу опускается ладонь, укутанная в белую перчатку. — Совсем скоро отправка поезда. Твоей семье лучше поторопиться, если они хотят попрощаться.       — Никто не придёт, — не знаю уже, горько мне от этих слов или спокойно. Я просто сдавленно улыбаюсь незнакомому миротворцу. — Можете проводить меня?       До станции мы добрались на машине. На платформе собрались репортёры. Много репортёров. Они были похожи на пчёл, летающих у улья в жаркий день. Бросив краткий взгляд на экраны с прямым эфиром, я выпрямила спину. Пожалуй, сейчас лучшим вариантом будет разыграть карту гордой и не унывающей девушки, знающей себе цену. Жителям Капитолия же нравятся такие, правда? Поэтому они в таком восторге от профи? Когда я смотрела Голодные игры по телевизору, я видела их — детишек из Дистриктов один, два и четыре. Среди них я не встречала ни одного заплаканного или понурого лица. На смерть, как на праздник.       — «Сэмми, имитируй это, пока это не станет правдой», — повторяла я сама себе мысленно.       Торн Харпер казался чуть грустным и растерянным. Я бы поддержала тебя, парень, окажись мы в другой ситуации, но, к сожалению, существует большая вероятность того, что ты попытаешься меня убить.       Я выискивала своего младшего брата до тех пор, пока двери поезда не закрылись перед моим лицом. Я чувствую, как мы начинаем трогаться. Я тут же осунулась. Снова хотелось заплакать, забившись в угол, но слёзы не шли.