Глава 4: Щедрый на клятвы язык

      Поезд, предназначенный для трибутов, роскошен. У каждого отдельное купе с туалетом и душевой. Есть даже гардеробная с красивой одеждой. Такое количество вещей кажется мне глупостью, учитывая, что до Капитолия мы домчимся за сколько? Сутки или двое? Хватило бы и пары наборов.       Снимаю белое платье, принимаю душ с очень горячей водой, которую я, не моргнув глазом, променяла бы на купание в озере за Луговиной. Эффи просила выйти к ужину, поэтому я поспешно надеваю лёгкое, шифоновое платье. То, что нужно в такую жару. Волосы, которых не касались ножницы уже лет пять, я просушить не успеваю, поэтому просто закалываю их в низкий пучок. После душа я приятно пахну чем-то цитрусовым… В Шлаке не бывает ароматных гелей или духов. Ты просто пахнешь собой. Не всегда, кстати, приятно. Как-то я пыталась добыть парфюмированное масло сирени: заполнила банку цветами доверху, подогрела растительное масло до сорока градусов, вылила его в банку и оставила на пару дней. Так я себя развлекала, пока перегоняла ликёр в винокурне. Запах был замечательный и довольно долго держался, но чёртов бессмысленный расход ценного растительного масла заставил меня больше так не экспериментировать. Мне казалось это баловством.       Эффи проводила меня на ужин. Стол был небольшим, максимум на шесть человек, с керамической посудой: узорчатые тарелки и кружки, красивейший кофейник. Посреди стояла небольшая ваза с живыми цветами. Большое количество столовых приборов, о предназначении которых я не знала, лежало на белоснежных салфетках. Торн и Хеймитч (злого взгляда которого я старательно избегала) уже сидели за столом бок о бок. Мужчина пил кофе и не сводил с меня глаз. Ещё немного, и прожжёт во мне дыру. Эффи, что-то бодро щебеча о меню, обогнула меня и уселась напротив Торна. Мне захотелось исчезнуть. Я развернулась на сто восемьдесят градусов, чтобы уйти. Сначала думала соврать из вежливости, что забыла в своём купе что-то, но мне нечего было там забывать. Сделать это молча было бы лучшим решением.              — Сядь! — Голос Хеймитча прозвучал, как гром в горах. — За стол… — уже мягче добавил он. Всё моё нутро ощетинилось. Не люблю, когда на меня кричат, сразу хочется крикнуть в ответ. Захотелось сопротивляться его властному голосу. Оскорбить как-то, убежать, но вместо этого я, как безвольная овечка, села напротив него. Он был слегка пьян, и клянусь, мой нежный нос уловил хорошо знакомый запах, исходящий от его кружки.       Первым блюдом принесли томатный суп, украшенный листиками базилика. Торн и Эффи принялись за еду. Парень очень старался брать пример с Эффи. Едва зачерпывал половину ложечки и аккуратно, не пролив ни капли супа, медленно подносил её ко рту. Никакого голода, никаких попыток поесть до отвала. Мы с Хеймитчем так же молча и таращились друг на друга.       — Какой нежный вкус, — Эффи попыталась завязать светский разговор. Она так мило и по-доброму улыбалась, что Торн подхватил её настроение, хотя всё ещё был опечален. Я и Эбернети не обратили на них внимания. — А в Дистрикте двенадцать в томатный суп добавляют сладкий перец? Томатный суп вообще распространён?              — Нет! — гаркнули мы в унисон с Хеймитчем, заставив Эффи замолчать.       — Эффи, у нас томаты большая редкость. Их в такой скалистой местности тяжело выращивать, — пояснил Торн мягко и тихо. — Почва слишком…       — Ну? — перебил парня Хеймитч, обращаясь ко мне. — Как с судьбой обстоят дела сегодня, Веснушка? — Я молчала. — Знаешь, — он отхлебнул «кофе», — ты смелая девушка. Вписать своё имя тридцать раз… — У тебя сколько, парень? — обращается к Торну.       — Семь, — Торн с сочувствием посмотрел в мою сторону.       — Семь. Ты просто невезучий, я понял. А вот Веснушка у нас отважная! Вот вам факт: большинство так называемых смелых людей лишены воображения. Они не могут себе представить, что произойдёт, если что-то вдруг пойдёт не так. Настоящая отвага заставляет людей делать глупости и выбивает у них почву из-под ног, заставляя столкнуться с последствиями, к которым они были не готовы.       — Ты обо мне или о себе? — Он стерпел мой вопрос.       — Когда ты появилась в этом вагоне, ты выглядела очень привлекательно, но только на расстоянии. Солнце просвечивало сквозь твоё лёгкое платье и радужно сияло в твоих волосах… Красиво… Но стоило тебе только открыть рот, Веснушка, мне захотелось немедленно вырыть себе нору где-нибудь под холмом и спрятаться там с автоматом!       — Хеймитч! — Эффи предприняла жалкую попытку нас остановить. — Это так… — она находится: — Грубо!       — Мне и так проблем хватает, теперь ещё и за свою болтовню переживать? — отрезал мужчина.       — О, мистер Эбернети, вы действительно профессиональный ментор. Какие-то ещё ценные замечания будут? Может, рекомендации? — Я даже не стараюсь скрыть сарказм. Чёрт, как же я зла.       — Даю прямо сейчас: останься живой, — отвечает Хеймитч.       — Очень смешно. Интересно, сколько лет обучения тактике и стратегии понадобилось, чтобы вывести такое неочевидное правило? — Я так хочу уколоть его побольнее, но сказать ему о его мёртвых трибутах язык не поворачивается. Я не настолько жестока.       — Ох, Торн, знаешь, нам ведь могут принести ужин в наши комнаты? День сегодня был таким насыщенным на события. — Эффи поправляет парик, хватает парня, и они так спешат уйти, что чуть не сбивают подошедшего с подносом безгласого. Хеймитч прищурился.       — Сэм… Ты умеешь обращаться с оружием? — В тоне нет усмешки или иронии.       — Нет, — коротко отвечаю я, чуть успокоившись.       — Совсем нет? С ножом, может? — Он взял прибор со стола и метнул его. Тот звонко вонзается в середину циферблата настенных часов.       — Нет…       — Лук? Арбалет? Копьё? Топор? Меч? Молот? — Он вопросительно смотрит мне в глаза. — Может, ты умеешь обращаться со сраным кнутом?       — Нет.       — Волшебно! — Хеймитч поджал губы. — Что ж, расскажи мне, душа моя, в чём твои сильные стороны?       — Я быстро бегаю, умею плавать. Знаю основы выживания: как добыть воду, развести огонь. Могу рыбачить. Думаю, хватит ума поставить силки… — Последнее звучало неуверенно. — При необходимости я довольно сообразительная…       — Еда, как и вода на арене, может быть отравлена, — его взгляд потемнел. — Ну-у-у… на худой конец сможешь ловить рыбу вместе с профи, потом сваришь им самогон, возьмётесь за ручки и станцуете. Вижу подобных им каждое лето, вот уже двадцать один год. Очень дружелюбные ребята. Пацифисты и не приемлют оружие. Мухи не обидят!       — Тебя послушать, так мне следует сейчас утопиться в тарелке томатного супа! Хеймитч, если я умру, обещаю приходить к тебе в каждом твоём ночном кошмаре!       — О-о-о-о… — он громко захохотал, — Боюсь, очередь в моих кошмарах будет настолько велика, что я увижу твоё лицо через пару десятков лет! А с моим образом жизни это равнозначно слову «никогда». — Мужчина опустил голову, устало протёр глаза и прошептал едва слышно: — Хочу напиться…       — Хеймитч, — я подошла к нему и села перед ним на корточки, пытаясь заглянуть в глаза. — Мне никак нельзя умирать… Джеймс ждёт меня дома. Помоги мне, пожалуйста.       Я умоляла его. В этом вагоне, как и в Капитолии, Хеймитч стал моим любимым мужчиной на тысячи километров вокруг, потому что именно от него зависело, вернусь ли я домой. Я готова была слушаться его беспрекословно, делать всё, что он скажет. В этот момент я дарю ему то, что дарила до него только одному человеку: своё доверие.       — Встань, Веснушка, — он помог мне подняться. — Победа не всегда зависит от навыка убивать, пользоваться оружием. — Хеймитч пояснял спокойно. — Иначе побеждали бы только профи. Многое зависит от умения выжить. Выживанию способствуют спонсоры. Если ты понравишься жителям Капитолия, шанс того, что я смогу раскрутить их на подарки, которые спасут тебе жизнь, резко увеличиваются. Чем смазливее и интереснее трибут, тем охотнее они открывают сердца и кошельки. Скоро ты попадёшь в руки стилистов, и что бы они с тобой ни делали — не сопротивляйся. Я прослежу, чтобы всё было в рамках разумного. Тебя ждёт парад, интервью и индивидуальный показ твоих навыков — на них ты должна быть ещё более прекрасной, чем в те моменты, когда спасаешь меня от похмелья, то есть — божеством.       Я слегка улыбнулась и, кажется, покраснела. Он обошёл меня, встав за моей спиной так, что я чувствовала тепло, которое от него исходит.       — В период подготовки я попробую научить тебя обращаться с одним видом оружия — больше не успеем. Так ты хотя бы сможешь за себя постоять, а в идеале и кого-нибудь убить. И ещё… — он наклонился так, что коснулся кончиками своих светлых волос моего уха. — Я видел Джеймса перед тем, как поехать на перрон.       Я тут же развернулась к Хеймитчу. Мы оказались лицом к лицу так близко, что я сделала шаг назад.       — Что он сказал?       — Что ты запретила ему приходить и чтобы я позаботился о тебе. В противном случае он пообещал меня отравить, — мужчина улыбнулся, а я истерично хихикнула. — А ещё он просил передать тебе это… Хеймитч достал золотую цепочку с кулоном. Подвеска в виде пятилистного клевера, сделанная из обсидиана. Я не знаю, откуда она взялась и кому принадлежала, просто была у нас в доме сколько я себя помню. Джеймс, наверняка, просто вспомнил о том, что у трибутов обычно бывает талисман, и в панике схватил первое попавшееся из маминой шкатулки. Надеюсь, потом он увидит, что кулончик парный, и точно такой же, только из серебра, лежит в шкатулке. Мне хочется думать, что он уже нашёл его и надел на свою шею. Украшение никогда не было ничьим талисманом, но теперь им стало.       — Позволь, я застегну. — Я повернулась к окну, почувствовала, как руки ментора возятся с застёжкой.       — Откуда Джеймс взял золотую цепочку?       — Она моя, — просто пояснил мужчина. — Иначе твой талисман имел больше шансов потеряться.       — Спасибо, Хеймитч.       Это простое слово, хотя и было каким-то куцым, являлось олицетворением раскрывшегося во мне тёплого цветка благодарности. Хеймитч принёс мне не просто талисман, а бесконечное напоминание о моих обязательствах перед самым близким человеком. Иногда легко заблудиться в мотивации и в трудные моменты потерять надежду. Сейчас я точно знаю, что подобное со мной не случится.       — Теперь, Веснушка, позволь мне как следует надраться перед сном.

***

      В день перед Жатвой я всегда напиваюсь. Это стало традицией, потому что только так я могу пережить весь этот ущербный день. Иногда я пьян чуть больше, иногда чуть меньше. Обычно, перед четвёртым июля, кошмары мучают меня особенно сильно. Мне снова шестнадцать, я снова оказываюсь в арене Голодных Игр, где вынужден убивать других детей ради выживания. В этих кошмарах я не могу найти выход и постоянно слышу голоса своих жертв, обвиняющих меня в своей смерти. Мне часто видится Лу-лу — маленькая девочка из Дистрикта одиннадцать. Вижу, как её пытают, ставят на ней эксперименты, вижу как на сцене, прямо перед ногами Цезаря её съедает её же змея. Но самые ужасные сны — это те, в которых я особо сильно чувствую свою вину. Вина моя настолько тяжела и болезненна, что кажется, вот-вот приобретёт физическую форму и обглодает меня до костей. Чаще всего я предпочитаю не спать, проводя ночи в алкогольном забытьи. Нож, который я держу рядом во время редких моментов сна, — это не только защита от возможных врагов, но и попытка хоть как-то контролировать свои ночные страхи. Признаюсь, я сломлен. Я просто забытая на пыльном чердаке детская игрушка. Марионетка с обрезанными верёвками, одетая в заплесневелый костюмчик и со стёршимся, дурно прорисованным лицом.       Я нашёл Веснушку в толпе людей. Стояла с уставшим выражением лица в своём воздушном платье. Солнечные лучи тонули в её чёрных волосах, и оттого она виделась мне каким-то маяком посреди затихающих волн океана. Когда Эффи назвала её имя, я понял значение выражения «душа ушла в пятки». Быть такого не может. За последний год эта девчонка стала моей константой. Я приходил к ней почти каждый день, никогда с ней не разговаривал, до недавних пор. Я знал количество шагов от моего до её дома, знал количество ступенек, ведущих к её двери. Она или её брат всегда с улыбкой встречали меня, не обращая внимания на мою постную рожу. В её кухне, которую я видел с порога, никогда и ничего не менялось. Иногда там из проигрывателя тихо играла музыка. Рядом с их домом всегда был запах крыжовника, кусты которого росли прямо за ним. Как же хорошо было не знать Сэмми Уайт.       Когда девушка поднялась на сцену, я разозлился. Я не хочу за неё отвечать! В глубине души я знал, что этот мираж в белом станет просто ещё одним лицом, винящим меня в своей смерти. На секунду во мне появилось желание свернуть её гусиную шею.       Может, тогда, разговаривая с ней на кухне, я нечаянно проклял её? Смеясь над её надеждой на удачу. Тридцать листочков — это не так уж и много. Я знаю точно, у некоторых бывало и больше. И их не выбирали. И раз уж так случилось, я должен просто выполнить свою работу. Чем эта девка лучше остальных моих трибутов? Иронично, что за Сэмми никто не вступился. Обычно семья трибута в толпе сходит с ума, отправляя своего ребёнка на смерть, как овечку на заклание. А распорядители потом красиво монтируют эти кадры. Красиво для Капитолия, страшно для нищих жителей Дистриктов.       «Удача — настоящая сука» — едва шепчет Веснушка. Скалится, защищаясь. Молодец, девочка. Пробуешь держать лицо. По правде говоря, я видел актёрскую игру и получше, но она хотя бы не безнадёжна. Не в ступоре, не ревёт (она вообще умеет?), не трясётся, как осенний лист. Я стал судорожно соображать, что я смогу сделать с ней? Как презентовать её перед спонсорами? На какое чувство давить? Жалость? Бедная малышка из бедного дистрикта? Наивная, умиляющая дурочка? Или воспользоваться их алчностью? Сильный профи? Бунтарка? Может, размалевать её на манер капитолийских дамочек? Для многих будет выглядеть убого, но кто-то может купиться. Умилится старанием забавной зверушки из Дистрикта. С другой стороны, почему я решил, что её не убьют сразу на старте? Может, мне вообще утруждаться не стоит. Не хотелось бы, чтобы Веснушка умерла. В любом случае придётся поработать.       — Торн Харпер! — моя дорогая Эффи, как всегда громкая, помогает парню подняться на сцену.       Я привык быть откровенным перед собой и сознаюсь, что после первого имени, названного Эффи, судьба бедного Торна Харпера меня мало заботит. Всегда остаётся только один выживший, и иного не дано. Я свою ставку сделал, даже не раздумывая.       По дороге к поезду я решил прогуляться. Мне был необходим кислород. Обычно я сразу после Жатвы прыгал в поезд с твёрдым желанием продолжить беспамятство. Сейчас смешно вспоминать, что в начале карьеры ментора, несмотря на обстоятельства, я старался помочь своим трибутам, но все они с чудовищным упорством дохли, как мухи. Моя надежда и мотивация делать хоть что-то с каждым годом таяли, как лёд в бокале.       — Мистер Эбернети! — я услышал знакомый голос, присмотрелся повнимательнее.       Через поле ко мне бежал Джеймс. Я зашагал к нему навстречу, парень остановился и тяжело задышал. Чёрт, у него что, астма? Клянусь, парнишка — настоящий дохляк. Рослый и настолько худой, что кажется, будто последний год его морили голодом. Хотя, я уверен, что это не так. Сэмми так любит своего младшего брата, что без страха наехала на второго миротворца в дистрикте. Думаю, Веснушка пацану последнее отдаст. Я бы сделал то же самое ради Сида. Наверно, мои тёплые чувства к этому парню из-за Сида и появились, хотя внешнего сходства очень мало. Джеймс младше моего брата, на тот момент, когда я видел того в последний раз. Но они оба очень милые мальчишки, и оба — братья бутлегеров. Ради Сида я пошёл на бунт и Сидом же за это поплатился. Потерять Сэмми таким образом своего брата я не позволю.       — Её забрали, да? Она не пришла домой, — протараторил Джеймс. — Она запретила мне приходить на Жатву.       Какой послушный парень, вот бы его сестра оказалась такой же сговорчивой. Я вспомнил, что моя мама тоже запрещала Сиду туда ходить, пока не наступил необходимый возраст. А в год, когда мой брат обязан был туда пойти, держала его дома до последнего.       — Да, — я, пригнувшись, сровнялся с ним, чтобы заглянуть ему в глаза. — Сэм уже по дороге на перрон.       Парень лишь кивнул.       — Вы её ментор, да? — Он задал вопрос строго, хотя его голос ещё даже не начал ломаться. — Вы ведь её защитите? Сэм может показаться вам неумехой, но она настырная и быстро учится новому. Она вам наверняка понравится, когда вы узнаете её получше. Честно, она способная и хорошая, и…       — Я знаю, Джеймс, — я попытался улыбнуться, вышло неуверенно. — Твоя сестра сильная девушка.       — Мистер Эбернети, — он прищурился, — если вы не вернёте мою сестру домой… Вы ведь вернётесь в Дистрикт, после Игр? — Я кивнул. — Вам наверняка захочется выпить? — с каждым словом Джеймс всё больше был похож на Веснушку. — В общем, если Сэмми не вернётся, не удивляйтесь крысиному яду на дне своей бутылки.       — У вас угрожать людям семейное что ли? — Я рассмеялся от того, как сильно мальчишка старался звучать серьёзно.       — Я не шучу, мистер Эбернети, — детское и невинное лицо Джеймса нахмурилось. Выглядит «угрожающе».       — Я понял, Джеймс. Я сделаю всё, чтобы моя любимая бутлегерша вернулась домой в целости и сохранности.       — Обещаете?       — Обещаю, — я протянул ему мизинец, парень на жест ответил и улыбнулся так искренне и широко, что у меня сердце защемило.       — Ещё кое-что, — он достал из кармана кулон в виде пятилистного клевера, — передайте его Сэмми, а то у неё нет талисмана. А это, — в руке парня появился ещё один кулон, на этот раз белый, из кармана рубашки, — подарок для вас, чтобы не забыли своё обещание. И передайте, чтобы не переживала за меня. Я хорошо помню всё бесконечное множество правил поведения, которые она выдумала.

***

      На следующий день Эффи позвала меня смотреть смонтированный фильм, посвящённый Жатве. Капитолий довольно шустро делает шоу. Вспоминая наш с Хеймитчем вчерашний разговор, мне стало интересно, как я выгляжу по пути на сцену. Положила ли я начало для хорошего восприятия меня капитолийцами, или я выгляжу как замызганная жизнью жительница Шлака, каковой я, в общем-то, и являюсь? Не подумайте, я не считаю себя совсем убогой. У меня нет внешних дефектов, которые можно получить, проживая в Дистрикте, но я и не роковая красотка из капитолийских фильмов. Эффи, например, точно красавица, несмотря на иногда пугающие меня образы. У неё чистая кожа, красивые белые зубы (у меня они просто все на месте), руки у Эффи чистые и гладкие. Даже ноготки у Эффи прекрасные. У меня быть такой, как Эффи, — нет ни времени, ни сил, ни средств, ни необходимости. Трудно быть такой ухоженной, сидя в шалаше на Луговине, в окружении комаров и воняющей браги.       Перед выходом я решила принять душ и переодеться. Оказывается, к таким благам, как душевая, привыкаешь очень легко. Чтобы помыться дома, мне нужно сначала как следует вспотеть: натаскать бак колодезной воды и подождать, когда она нагреется на солнце, или подогреть часть воды самой на плите. Я надела брюки и рубашку, представьте, никем до меня не ношенные. Эффи уже тихонько стучалась в мою дверь.       — В этот раз мне так повезло с трибутами, Семирамида, — щебечет Эффи, пока мы идём с ней по коридору. — У вас с Торном отличный возраст, вы старшие, — она вцепилась в мою ладошку и потянула за собой. — Ты обаяшка, а парень достаточно крепкий. Шанс победить есть, и довольно большой, как по мне. Может, после победы одного из вас меня переведут в другой Дистрикт… Более… — женщина замялась, — интересный. Хотя Хеймитч, как обычно, не уверен в благоприятном для вас будущем. Но ты не обращай внимания, Эбернети не назовёшь оптимистом. Ты, кстати, поздравила его с днём рождения? Оно вчера было. Из вашего вчерашнего противостояния я сделала выводы, что вы друзья. Вы друзья? — Из Бряк слова в буквальном смысле лились: бесконтрольно, одним сплошным потоком, как вода в ключевом ручье. — Обычно Хеймитчу немного безразличны трибуты… В последние лет пять особенно. Ругается — значит, ему не всё равно.       — Называй меня Сэм, пожалуйста, — Эффи пожала плечами. — Я не знаю, друзья мы с Хеймитчем или нет, — я старалась подражать дружелюбному тону сопровождающей.       — Конечно, мы друзья, Эффи, — он вынырнул из-за двери позади нас так неожиданно, что я вздрогнула. — Веснушка моя лучшая подружка. Мы, знаешь, вечерами смотрим шоу Цезаря, лопаем пирожное и плетём друг другу косички, — Хеймитч подошёл к Бряк вплотную и, приобняв, подтянул к себе. Я стерпела его сальную улыбку, а Эффи просто её не заметила. Интересно, какой характер отношений между этими двумя? Наблюдая за их взаимодействием, я замечаю, что Эффи совершенно не реагирует на двусмысленные подкаты Хеймитча. Будь между ними что-то большее, чем просто рабочие отношения, Бряк наверняка отвечала бы ему взаимностью. В её характере нет склонности к самоконтролю — по выражению её лица легко прочесть все эмоции. Однако при этом Эффи не выглядит растерянной, как девственница на огуречном поле. Её невозмутимость в ответ на его провокации говорит о том, что она либо прекрасно понимает границы их отношений, либо просто не воспринимает его слова всерьёз.       — Я поняла, — женщина просияла. — Это сарказм, правда, Хеймитч?       — Да, дорогая. — он прижал ее крепче. — Идёмте, я тут не молодею. Торн уже ждёт нас перед экранами, с нетерпением ёрзая. Когда мы вошли, он широко улыбнулся и похлопал по мягкому дивану, предлагая нам присесть.       — Хотите кофе?       Голос Торна был настолько доброжелательным, что я невольно улыбнулась и кивнула. Эффи поступила так же, а вот лицо Хеймитча было недовольным. У него аллергия на добрых людей? Торн мне нравится — он казался мне человеком, который излучает искреннее тепло и заботу, особенно на фоне ворчливого Хеймитча, который, похоже, считает, что хорошее отношение — это признак слабости. Интересно наблюдать за их контрастом: Торн выглядит как парень, который всегда готов выслушать и поддержать, в то время как Хеймитч словно бы специально ищет поводы для сарказма. Но и Хеймитч умеет поддерживать. Уж я это точно знаю, потому что видела лично. Да, это было просто похлопывание по спине, но уверена, для такого человека — это уже эмоциональный подвиг. Возможно, Хеймитч просто привык скрывать свои истинные чувства за маской цинизма. В конце концов, кто знает, какие демоны прячутся за его недовольным выражением лица? Он ляпнул «благодарствую» за полученное из рук Торна кофе и тут же, без стеснения, добавил в напиток алкоголь из фляжки. Эффи наконец-то включила запись, и мы приступили к просмотру. С первого по четвёртый дистрикт почти каждый трибут был моим ровесником. Особенно меня впечатлила трибут из первого: Квинн Эверсон, восемнадцатилетняя девушка. Она вызвалась добровольцем. Нарядная, гордая, тяжёлым шагом она поднялась на сцену и помахала толпе. Народ первого дистрикта взревел от восторга. Однозначная фаворитка. Даже добровольца из второго, Тайруса Грея, как подметил Хеймитч, кадета военной академии, не так бурно приветствовали. Глядя на них, мне становилось страшно. Не уверена, что смогла бы от них защититься, а уж выступить в прямое противостояние вообще казалось мне глупостью. Я почувствовала, как рука Хеймитча касается моей руки. Аккуратно, невидимо для остальных, он взял меня за руку и провёл большим пальцем по моим костяшкам. Мне стало спокойнее — словно сквозь его прикосновение передавалась уверенность. В этот момент я ещё раз осознала, что Хеймитч действительно заботится обо мне. Он быстро убрал руку, и я благодарно улыбнулась в пустоту. Остальные трибуты были обычными. Кто-то шёл как на казнь, но старался держаться, как детишки из шестого — их бледные лица и дрожащие руки разрывали мне сердце. Кто-то по пути практически плакал, как девчонка из седьмого, которая размазывала слёзы по щекам и всё время оглядывалась назад, будто надеясь, что кто-то придёт и спасёт её. Мы смотрели Жатву практически в тишине. Я то и дело бросала взгляды на Хеймитча. Он был спокоен, иногда задумчиво прищуривался, всматривался в экран, прикидывая наши шансы.       — О, а вот и мы! — Эффи так обрадовалась, что, забыв о своей осанке, наклонилась ближе к экрану. Хеймитч развалился на диване, закинув ногу на ногу.       На монтаже нас с Торном поменяли местами. На экране появился парень — высокий, широкоплечий, с мощной фигурой, от которой невольно веяло опасностью. Тёмные волосы слегка растрепались от ветра, придавая его облику небрежную элегантность. Прощальный жест в сторону семьи вышел лаконичным — вскинутая вверх рука, застывшая на мгновение. Руки, спрятанные в карманах брюк весь оставшийся путь, лишь подчёркивали его спокойствие и готовность к предстоящему испытанию.       Камеры почему-то избегали снимать его крупным планом, словно боясь поймать в объектив то, что скрывалось в глубине его взгляда. Снимали только издалека, преимущественно с центральной камеры на сцене. Торн двигался так, будто каждый его шаг был заранее просчитан, будто он действительно шёл выполнять привычную работу, а не участвовать в смертельной игре.       От моего имени из уст сопроводительницы меня опять передёрнуло. Если бы на эту запись я смотрела с плохим зрением Джеймса, я бы никогда в жизни не узнала в девушке себя. Это не я. Какая-то незнакомая мне девушка. Улыбка, лёгкий шаг. Каждое движение её тела было исполнено сдержанной чувственности — то, как она держала спину, как слегка покачивала бёдрами, как небрежно отбрасывала прядь волос с лица. Ветер играл с тканью, то обнажая ноги, то вновь скрывая их в складках материи. В каждом её жесте чувствовалась уверенность, приправленная щепоткой томной лени, которая делала её ещё более привлекательной. Её красота была опасной, как яд, но такой же притягательной. Она шла, словно богиня, решившая взглянуть на страдания смертных, и при этом каждый её шаг был наполнен обещанием — обещанием показать всем, что даже перед лицом смерти можно оставаться прекрасной.       — Вау, — Хеймитч схватил меня за плечо и, поджав губы, улыбнулся, — ты умничка, Веснушка! Ты не представляешь, какой материал дала мне в работу. Хеймитч подорвался с места, схватил пиджак и собирался было уйти, его остановил Торн.       — А я как же? — в голосе горечь и злость. — Ты на меня вообще не ставишь, а, ментор? Хеймитч наклонился к нам через спинку дивана.       — С тобой я и так знаю, что делать. Понимаю, тебе сейчас моё поведение кажется несправедливым, но! — он засмеялся. — Не поверите, мне впервые за столько лет работы вместо куска дерьма достался неплохой кусок глины. И я попробую слепить из вас какую-нибудь приемлемую вазу, — Хеймитч потрепал Торна по волосам. — Я позабочусь о вас обоих, а арена рассудит, детишки.

***

      Мы совсем скоро прибудем в Капитолий. После просмотра Жатвы я вернулся к себе, принял душ, налил себе стакан ликёра и пытался надышаться одиночеством перед работой, закрывшись в своём купе. Моё купе, как и мой дом в Деревне Победителей, было олицетворением моего внутреннего «я». Всего за сутки я с пьяных глаз разводил здесь такой беспорядок, что безгласые не успевали убирать. В приступе пьяного припадка мне были свойственны буйные поступки. В такие моменты я становился громким, жестоким, агрессивным. Кажется, я хотя бы так могу выплеснуть всю ту чёрную грязь, что сидит в моей голове уже двадцать один год. В этом мой комфорт, в этом моё счастье. Поначалу я стыдился своих пьяных действий. Примерно лет через десять я лишился и стыда.       Алкоголь, возможно, одна из величайших вещей на Земле, и мы неплохо ладим. Для большинства людей он губителен, но не для меня. Он помогает мне существовать в согласии с тем, что живёт внутри. Словно противовес на весах души, он помогает сохранять хрупкое равновесие. Без пары стопок ликёра в день я бы, наверное, уже не справился. Даже в отношениях с женщинами. Понимаешь, я всегда был сдержан, даже во время близости с кем-то, а алкоголь дарил мне свободу. Это облегчение для человека, который по натуре своей довольно замкнут.       Эффи давно знает, что перед играми меня трогать не стоит, поэтому, когда раздался стук в дверь, я удивился. Признаться, мне не хотелось подниматься, не хотелось даже открыть рот для короткого «войдите». Я бы и дальше продолжил быть tabula rasa, лежать в своей постели, пялясь на невидимую точку в потолке вагона. Чёрт, мне даже руку с напитком лень поднести ко рту. Так сильно я устал…       Когда продолжительность стука стала неприличной и в ход пошли ноги незваного гостя, я взбесился. Захотелось оторвать моей дорогой Эффи её славную голову, если она начнёт нести очередную чушь о моём поведении. Я всё жду, когда она наконец разочаруется во мне не только как в менторе, но и как в личности, и остановит жалкие попытки обучения правилам приличия неандертальца по имени Хеймитч Эбернети.       В порыве ярости я подорвался с места без рубашки, как был. Захотелось накричать на неё, смутить или ранить её нежные чувства. Что угодно, только бы оставила меня в покое. Я открыл дверь слишком резко.       — Эффи, тебе придётся заплатить двадцатку, если хочешь посмотреть, как я дроч… Сэм?! Перед моей дверью стояла моя подопечная. Теперь смущаться пришлось мне. Она смотрела своими глазами-ледышками, держа в руках керамическую тарелочку и кружку. На тарелке был солидный кусочек шоколадного торта, посреди которого была воткнута одинокая, горящая свечка.       — С прошедшим дне…       Я резко оборвал её речь, вскинув палец в воздух и, не дав опомниться, захлопнул дверь перед её изумлённым лицом. За дверью послышался тяжёлый вздох. Я лишь хотел надеть что-то, чтобы не стоять перед ней полуголым. Прошло секунд десять, прежде чем я опять открыл дверь. Клянусь, она не сдвинулась с места.       — С прошедшим днём рождения, Хеймитч! — как ни в чём не бывало продолжила она, широко улыбаясь, отчего яблочки её конопатых щёк очаровательно приподнялись. — Я не знала, что оно было вчера. Мне Эффи сказала. Мне жаль, что я тебя не поздравила, поэтому, чтобы загладить вину перед тобой, я пришла с тортом! Можно войти?       — Нет, — коротко отрезал я только из-за какой-то внутренней упрямости. Не понимаю, почему мне хочется устроить протест и казаться Веснушке троллем из старых сказок. Она, очевидно, расстроилась. — Ты бы поспала перед прибытием… — я попытался смягчить разговор.       — Я знала, что ты так скажешь, — она искусственно приободрилась. Девочка действительно хорошая актриса. Если не понимать, кто такая Сэм, легко купиться на её игру.       — Не люблю сладкое… — как же неловко…       — Я попросила безгласых сделать торт с ликёром, — её голова чуть наклонилась. — От такого знакомый мне Хеймитч не откажется. И Сэм права. И дело не в том, что мне не безразлична начинка этого проклятого торта, а в том, как она влияет на меня своим упорством. Уверяю, знакомый Веснушке Хеймитч ей не откажет. Достаточно просто факта того, что она пришла и ей по какой-то причине хочется попасть в моё купе. Сам до конца не понимаю, с чего вдруг не могу ей отказать. Обычно я очень сильно люблю говорить слово «нет». Просто надеюсь, что я настолько одичал в своём мирке, что Сэмми стала единственным человеком, которая из этой зоны комфорта меня не вытаскивает, а просто сама в него входит.       — Тогда заходи, — я не скрывал, что утомлён. — Налить тебе выпить?       — Я не пью, — коротко, просто и без осуждения.       Слова Сэм заставили меня тихо рассмеяться.       — Ну это пока… — уж мне ли не знать.       Веснушка нырнула в купе и присвистнула.       — Ого, у тебя с моим братом много общего. Но ему всего десять. Чтобы он убирал за собой, с ним приходится драться на ножах. Ну или партия в шахматы всё решает. Ой, кстати, загадай желание и задуй свечку, пока она совсем не сгорела! — Веснушка такая живая и лёгкая. Пока не определился, умиляет меня это или бесит.       Какая глупость… Не люблю эти идиотские традиции. Задувание свечей… Как будто это что-то значит. Как будто от того, что ты загадаешь желание, что-то изменится. Наивно. Так же наивно, как верить в то, что мир не дерьмо. Смотрю на эту её улыбочку, на этот чёртов торт, и думаю: неужели она правда верит, что я куплюсь на эту чушь? Что я буду сидеть и дуть на свечу, как какой-то сопливый мальчишка? Нет, не буду. Не хочу показывать, насколько эта её забота меня задевает. Что может заставить меня поверить в то, во что я разучился верить. В простые радости… Смешно. Но знаешь что? Её настойчивость… Она раздражает. И в то же время… чёрт возьми, я не могу её выгнать! Мне так легко не верить в эти детские игры. Легко оставаться тем, кем я стал. Несмотря на то, что Веснушка сейчас выглядит как светлячок в темноте. Мерцает, пытается осветить этот тёмный, болотистый лес. И бесит. И притягивает. И я не знаю, как с этим справляться.       — Ну пожа-а-а-алуйста! — почти подпрыгивает на месте от стараний и, словно домашняя кошка, пытается смотреть в глаза.       Может, она и пытается вернуть мне веру во что-то. Но я не уверен, что хочу её возвращать. Потому что если я это сделаю… Если снова начну верить… То придётся признать, что всё это время я был неправ. А я не уверен, что готов это признать.       — Только загадывай что-то для себя, мой ментор. Своё я тоже совсем скоро загадаю. Сама.       Но она… Она продолжает пытаться.       «Хочу жить без вины», — один слабый выдох, свеча на торте погасла, испуская лёгкий дымок. Самое несбыточное желание во вселенной и, если не ошибаюсь, идёт сразу после «мира во всём мире» и «чтобы все были здоровы».       — Что загадал? — с детской непосредственностью интересуется Веснушка и, проходя вглубь комнаты, начинает хозяйничать: скидывает вещи со стула на пол, расчищает стол, ставит торт посередине, наполняет кружки кофе, не забывая налить в мою пару капель алкоголя.       — Нельзя говорить вслух, — я, кажется, стал её заложником, а оттого сел напротив неё. — Может не сбыться. Почему ты здесь, Веснушка? — я спросил мягко, вдруг отчего-то не захотел ей грубить.       — День рождения, Хеймитч… — начала было она, но осеклась, посмотрев на меня. — Я попыталась поспать, но сон не идёт. Всё время думаю, и мысли у меня плохие. Не думала, что скажу это, но я скучаю по Дистрикту, — Сэм нервно хихикнула, заправила прядь волос за ухо.       — Это нормально, ты никогда не была за его пределами. Тебя там ждёт будущий маньяк-отравитель, — Сэм прыснула. — Что ты будешь делать, когда вернёшься выжившей Семьдесят первых Голодных игр? Я не имею в виду «побегу в Котёл, встречаться со старыми приятелями». Я о более масштабных планах.       — Победительницей, — поправила Сэм. Я попытался сдержать ухмылку. Моя милая, наивная девочка. В Голодных играх победителей нет. Только выжившие. И даже это — сомнительная честь. — Ну-у-у, — продолжила Сэм. — Пожалуй, для начала переедем с братом в Деревню Победителей. Ты ведь не против такого соседства? Нельзя же столько времени кайфовать в одиночестве, мистер Эбернети. Потом, — она задумалась на секунду, — я хочу посадить у дома деревья и цветы.       — Что? — я улыбнулся и помотал головой, — деревья и цветы?       — Да, — мы не заметили, как взялись за торт. — Ну знаешь, растения… Можжевельник, туя, ель, акация… А ещё, мне так нравится, как пахнет лаванда… — она мечтательно закатила глаза. — Её приятный аромат особенно заметен в тёплую погоду, вечером, когда она активно цветёт. Я бы многое отдала, чтобы ещё раз вдохнуть её запах…       Я внимательно посмотрел на Сэм. Её длинные чёрные волосы, обычно собранные в небрежный пучок, сегодня свободно падали на плечи, создавая вокруг её лица ореол из блестящих прядей. Веснушки на её лице казались мне чертовски очаровательными — они словно рассыпались по её носу и щекам, как звёздная пыль. Её голубые глаза, такие яркие и живые, светились искренним энтузиазмом. Она говорила о деревьях и цветах с такой нежностью, будто речь шла о живых существах. Я не мог не улыбнуться. Моя Веснушка, с её наивными мечтами о саде в Деревне Победителей, с её желанием превратить пустой участок земли в оазис. В эту минуту она казалась мне глотком свежего воздуха в моём отравленном цинизмом мире.       — Лаванда, говоришь? — переспросил я, стараясь скрыть теплоту в голосе. — И что же в ней такого особенного?       Она посмотрела на меня так, будто я спросил что-то совершенно очевидное. Очаровательная и сообразительная, а я просто идиот.       — Ты просто не понимаешь, Хеймитч. В ней вся суть жизни — в этих простых вещах, которые делают мир лучше. В отличие от многих, я люблю свою жизнь, мистер Эбернети. Вы пообещали, что поможете мне выжить. Я вам доверяю.       — С чего ты решила, что можешь мне доверять? Я сказал Торну, что меня заботит его выживание. Я солгал, — ищу в её глазах осуждение, но не нахожу. Сэм лишь слегка нахмурилась и понимающе кивнула. — Мне безразлична судьба мальчишки. В играх выживает только один. Так было, есть и будет. Убьют его сразу или позже, или он каким-то чудом доберётся до финала, мне всё равно. Тем не менее, он тоже мне доверяет.       Сэм молчит, задумчиво смотря вдаль. Я ожидал от неё возмущения, но она слишком умна для этого. Она знает правила игры не хуже меня. Жалость — это роскошь, которую ни я, ни она не можем себе позволить. Особенно в этих играх.