Безжалостная Сила

Глава 2

Два года в масштабах времени — пылинка, незаметная глазу. В масштабах детства — целая эпоха. Для Эдуарда Пенхалигона, которому теперь исполнилось шесть, эти два года стали временем превращения туманных ощущений в стройную, пусть и детскую, теорию. Библиотека приюта, если можно было назвать так пыльный чулан с тремя шаткими стеллажами, стала его настоящим домом. Она была его личным местом, сюда никто кроме него и не заходил — незачем, дети помладше в своих группах уже имеют книжки, а детям постарше интереснее улица и общение. Воздух здесь был пропитан запахом старой бумаги и клея — ароматом куда более благородным, чем запах хлорки или, не приведи Господь, запахом каши из пшеницы с тыквой. Тут царило хоть какое-то подобие структурированности. Эдуард сидел за единственным столом, подперев щеку кулаком, и его макушка почти светилась в столбе пыльного света из высокого окна. Он вырос. Исчезла младенческая припухлость, черты лица заострились, стали тоньше и аристократичнее, правда, теперь он был до невозможности худым, но ему вполне комфортно. Только глаза остались прежними — медовые, но теперь в их глубине таилось не просто отстраненное спокойствие, а тень осознанного, холодного превосходства. Он больше не строил узоры из кубиков. Теперь его оружием и инструментом были слова. Артур, видя ненасытную жажду мальчика, умудрялся доставать для него самые нужные книги. Не только второй и третий тома «Властелина Колец», которые Эдуард перечитал до дыр, но и старые, потрепанные атласы, сборники мифов и даже учебник по латыни для начинающих, который он нашел на блошином рынке. Эдуард пожирал их. Он не просто читал — он впитывал, каталогизировал, искал параллели. И он, на удивление, их нашел даже быстрее, чем ожидал. В его голове сложилась картина, элегантная в своей простоте. Он не был человеком. По крайней мере, не совсем. Люди были шумными, хаотичными, хрупкими существами. Их эмоции — как весенние ручьи, бурные и недолговечные. Его же чувства были иными: древними, глубокими, как горы на карте Средиземья. Воспоминания о тяжести доспехов, благоговение перед снегом, странный рокот, иногда поднимавшийся из груди — все это не могло принадлежать обычному мальчику из лондонского приюта. Он был другим. Возможно, в его роду были эльфы. Эта мысль, рожденная на страницах Толкина, показалась ему единственно верным объяснением. Она объясняла его серебряные волосы, его отстраненность, его тягу к знаниям и древним языкам. Она объясняла, почему прикосновения других казались ему неправильными, заставляя его застывать, как изваяние. Эльфы не терпели фамильярности. Правда, уши не те, но ведь от смешивания кровей с людьми этот признак может и уйти? — Эй, Пенхалигон! — грубый окрик вырвал его из размышлений. Перед столом стоял Стэнли, самый заводила из всех заводил. Немного глуповат, зато он стал выше, шире в плечах, и запросто сможет уложить такого тщедушного мальчика, как Эдди. Пока Эдуард не придумал контрмеру грубой силе. Стэнли же размышления мальчика напротив не интересовали, он смотрел на Эдуарда с плохо скрываемым презрением. — Мэгги велела звать всех на обед. Опять со своими книжками возишься, чудной? Эдуард медленно поднял голову. Он не испытывал страха или раздражения. Лишь легкую брезгливость, как если бы на страницу его книги села муха. Он смотрел на Стэнли так, словно изучал неизвестный, но не слишком интересный вид насекомого. — Я тебя услышал, — произнес он. Его голос за эти годы тоже изменился. Он стал тише, но в нем появились отчетливые, чеканные интонации, скопированные из речи книжных королей и мудрецов. Он не сюсюкал, не проглатывал звуки, как другие дети. Каждое слово он пытался и учился произносить так, словно ставил на место тяжелый камень. Получается на отлично, не смотря на звонкий голос от рождения. Стэнли смутился от этого спокойствия. Он ожидал любой реакции — испуга, ответного оскорбления, жалобы, — но не этой вежливости в купе с взглядом а-ля — вон, я читаю. Он фыркнул и вышел, громко хлопнув дверью. Эдуард проводил его взглядом и снова опустил глаза на страницу. Предательство. Вот что было главным грехом в мирах, о которых он читал. А желание стать таким же, как Стэнли, желание раствориться в этой серой, крикливой массе, которое он когда-то постыдно рассматривал, теперь казалось ему самым страшным из всех предательств. Предательством своей истинной природы. Он еще не знал, что эта природа была куда древнее, огненнее и опаснее, чем у любого из остроухих народов Средиземья. Он не знал, что гул в его груди — не отголосок эльфийских песен, а дремлющий Глас небес. Пока что его теория о собственном происхождении была его щитом, броней, защищающей от абсурдности мира. И этой брони ему было вполне достаточно. Аккуратно вложив закладку, он закрыл книгу и направился в столовую. А та гудела, как растревоженный улей. Артур называл это «килькой в банке», и Эдуард, протискиваясь между столами, был с ним полностью согласен. Гул сотен голосов и звон ложек о тарелки создавали ту самую хаотичную какофонию, которую он презирал всей душой. Обычно он успевал занять стратегически выгодное место в углу, но сегодня погружение в мир древних карт стоило ему тактического преимущества. Пришлось пожинать плоды своей нерасторопности. С тихим фырканьем, игнорируя настороженные взгляды, он опустился на единственное свободное место — рядом с Евой. Девочка была, пожалуй, даже тише него, но ее тишина была другой: не наполненной мыслями, а пустой и аморфной. В тарелке плавало нечто, именуемое рыбным супом. Мутная, безвкусная жижа с редкими островками серой рыбы и, к счастью, щедрой порцией разваренной картошки — единственного съедобного ингредиента… …Запах был соответствующий. Именно в такие моменты, вдыхая амбре этого варева, он особенно остро желал магии. Эта мысль, как заезженная пластинка в каморке Артура, крутилась в его голове уже с месяц. Мысль о силе, способной изменить реальность по его воле. И он хотел выкроить время, и сегодня был идеальный день для экспериментов. До этого же дня… Все было отговорками — учеба, на которой он сам настоял, уборка и чтение — за которыми скрывался простой, первобытный страх. А что, если он ошибается? Что, если из-за смешения кровей его сила ничтожна? Или — и эта мысль была самой отвратительной — что, если он никакой не эльф, а просто странный мальчик? Он тряхнул головой, отгоняя сомнения. Нет. Его теория была самой логичной. Даже Артур, его единственный союзник по книгам, допускал такую возможность, хоть и посмеивался потом в свои усы. Эдуард стоически игнорировал этот смех, запирая сомнения глубоко внутри. — Ты не будешь? — раздался гнусавый шепот прямо у его уха. Пухлый, влажный палец Евы ткнул в край его тарелки. Эдуард поморщился, отстраняясь. Близость других детей была ему неприятна, но Ева нарушала его личное пространство с какой-то особенной, бесцеремонной настырностью, усугубляя это громким чавканьем. — Теперь точно нет, — ледяным тоном отрезал он и резко встал, отодвинув стул. Аппетит, и без того сомнительный, испарился окончательно. Ева лишь непонимающе хлопнула ресницами и, ничуть не смутившись, придвинула к себе его тарелку. Не оглядываясь, Эдуард покинул столовую и направился к выходу во двор. Сейчас было лучшее время: младшие спали, старшие были на занятиях. Тихое убежище. Он был благодарен своей ангельской внешности, которая все еще действовала на Мэгги безотказно. Пара взглядов из-под длинных серебристых ресниц, чуть прикушенная губа — и разрешение выйти во двор во время тихого часа было в кармане. Он вышел через парадные двери. Погода встретила его полуденным зноем и тишиной. Его заветное место — небольшой холмик в тени старой ели — было свободно. На губах мальчика появилась хищная, предвкушающая улыбка. Он потер ладони. Опыта — ноль. Четкого плана — тоже. В книгах по-разному описывали пробуждение силы. Но желание узнать, течет ли в его жилах настоящая магия, было всепоглощающим. Она должна быть. Иначе все его существование, все его отличия были бессмысленны. Иначе он был просто сломанной игрушкой в этом сером, унылом мире. Эдуард уселся на прогретую солнцем землю, скрестив ноги. Адреналин ударил по телу. С чего начать? В книгах эльфы повелевали природой, их воля заставляла лозы сплетаться, а цветы — распускаться. Он огляделся в поисках подходящего объекта для эксперимента. Его взгляд упал на одинокий, поникший одуванчик с увядшими лепестками. Идеальный кандидат. Мальчик закрыл глаза, пытаясь сосредоточить всю свою волю. Он представил, как его сила, словно вода, течет из груди по рукам и вливается в землю, достигая корней цветка. Он даже придумал заклинание, собрав его из обрывков латыни и звуков, которые, как ему казалось, походили на эльфийскую речь. — Vireo… Renova… — прошептали его губы. — Заставь его жить. Он вложил в этот приказ все свое отчаянное желание, тряхнув рукой над цветком. Он концентрировался так сильно, что в висках застучала кровь, а сердце начало отбивать грубый ритм. Секунда, две, десять… Он медленно открыл глаза. Одуванчик оставался таким же мертвым и поникшим. Ничего. Абсолютно ничего не произошло. Ледяная волна разочарования окатила его с головы до ног, гася предвкушение. Страх, который он так старательно давил, вернулся с новой силой, сжимая горло. Неужели он ошибся? Неужели он просто… никто? В груди зародилось знакомое низкое вибрирующее бормотание, но на этот раз оно было наполнено не довольным урчанием, а горечью и гневом. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. Нет! Этого не может быть! — Nid! — сорвалось с его губ. Это был не крик. Это был низкий, гортанный рык, слишком глубокий для шестилетнего ребенка. Даже цветок пошатнулся, а все звуки, кажется, замерли на секунду. И в наступившем после этого рыка мире что-то изменилось. Дрозд, клевавший землю в нескольких десятках метрах от него, замер. Птица вскинула голову и посмотрела прямо на Эдуарда издалека. В ее черном глазу-бусинке не было страха. Было лишь напряженное, почти разумное внимание. Эдуард застыл, боясь дышать. Птица, вместо того чтобы улететь, вспорхнула и подлетела, сделала несколько быстрых прыжков в его сторону. Она склонила голову набок, будто прислушиваясь к чему-то, что не мог уловить человеческий слух. И тут до него дошло. Волна озарения смыла разочарование, заменяя его триумфом. Он все делал не так. Он пытался управлять мертвой материей, как неуклюжий человеческий колдун. Но его сила была не в этом! Она была не в руках. Она была в его воле. В его голосе. Сила не принуждения, а влияния. Птица не выполнила приказ, но она услышала его гнев, его отрицание, его власть — и откликнулась. Он посмотрел на дрозда, и на его губах впервые за долгое время появилась не хищная ухмылка, а спокойная, полная достоинства улыбка. Он не провалился полностью, он шагнул не на два, а сразу на три шага вперед в понимании себя! Его сила была не в грубом колдовстве, а в тонком влиянии, в воле, облеченной в голос. Он — не просто мальчик. Он — носитель древней крови, и природа узнает его, обязательно еще узнает. Этот миг чистого, холодного триумфа был грубо разорван смехом. Не просто смехом, а гоготом — громким, сальным, исполненным самой примитивной насмешки. Из-за густых зарослей старой сирени, где они, очевидно, прятались от воспитателей, вывалилась четверка. Впереди, ухмыляясь во весь рот, шел Стэнли. За ним, как тени, следовали трое его постоянных прихвостней, имена которых Эдуард не предпочел запоминать. В руках у одного из них виднелась потрепанная колода карт. — Вы только посмотрите на него! — проревел Стэнли, тыча в Эдуарда пальцем, кривя изначальную улыбку в омерзительную ухмылку еще больше. — Наш лорд Пенхалигон разговаривает с птичками! Что, цветочек не захотел с тобой дружить? Решил феечку из себя построить? Смех стал громче. Эдуард почувствовал, как его триумф обращается в пепел. Спокойная улыбка стекла с лица, сменившись ледяной маской безразличия. Он медленно поднялся на ноги, отряхивая с шорт прилипшие травинки. — Твои умственные способности не позволяют тебе понять то, что ты видел, — ровным, чеканным голосом произнес он. — Оставь меня. Эта холодная надменность только раззадорила Стэнли. — О-о-о, мы заговорили! — протянул он, делая шаг вперед. Троица за его спиной начала медленно расходиться, окружая Эдуарда. — А ну-ка, лорд, покажи еще фокус. Или мы сейчас сами покажем тебе один, после которого ты неделю сидеть не сможешь. Они приближались. Запах пота и сигарет, от того, что слева, от Стэнли — затоптанная трава. Все ударило в нос резким порывом ветра. Мир сжимался до этого маленького пятачка земли, до этих четырех крупных, враждебных фигур. Вся его теория, его хрупкая уверенность в себе трещала по швам. Эльфийская грация и мудрость были бесполезны против грубой силы. Паника, холодная и липкая, поползла вверх по позвоночнику. Один из мальчишек, самый высокий, протянул руку, чтобы схватить его за плечо. Эдди сжал зубы, но мальчишка с превосходством сделал-таки, что хотел, и приблизил его лицо близко к своему — Что будет первым? Лицо, живот, ноги или все сразу? — мерзкие желтые зубы рядом с душком гнилья вызвали рвотный позыв, ставший последним крючком. В этот момент что-то внутри Эдуарда оборвалось. Весь страх, всё унижение, всё отчаянное желание, чтобы они просто исчезли, спрессовалось в один-единственный импульс. Древний инстинкт, куда более могущественный, чем разум шестилетнего ребенка, взял верх. Он не думал. Он действовал. Эдуард вскинул голову, его медовые глаза на миг вспыхнули недобрым светом. Он открыл рот, и из его груди вырвалось не слово, а удар. — FUS! Это не была речь людей. Это звук расколовшегося камня, звук выстрела. Воздух перед Эдуардом видимым образом содрогнулся и уплотнился, ударив невидимой волной. Последствия были мгновенными и ужасающими. Четырех мальчишек не просто толкнуло. Их швырнуло назад, словно они были набитыми тряпками куклами. Мальчик, что имел гнилые зубы, стоявший ближе всех, пролетел несколько метров и с глухим, тяжелым стуком врезался спиной в ствол старой ели, после чего безвольно рухнул на землю. Двое других, слегка столкнувшись в полете, с криком повалились в кусты сирени. Четвертого отбросило на газон, где он остался лежать, свернувшись клубком и хватаясь за живот. И наступила звенящая тишина. Она была оглушительной после короткого, яростного взрыва. Крики оборвались. Смех умер. Пахло только озоном, как после грозы, и кровью, потому что из носа пошла одинокая капля. Эдуард стоял на том же месте, тяжело дыша. Он смотрел на свои маленькие, совершенно обычные руки, потом на неподвижные тела, разбросанные по двору. В ушах звенело. Он не чувствовал триумфа. Он не чувствовал облегчения. Он вообще ничего не понял! Что он сделал? Что сказал? Это была не магия влияния, нет, далеко нет. Это не было благородной силой эльфийских лордов, что стихийно влияли на мир. Это было нечто чудовищное, разрушительное, неуправляемое. Сила, способная калечить, боже… Способная Убить. Он сделал один неуверенный шаг назад, потом еще один. Он не хотел этого. Он просто хотел, чтобы они ушли. Внезапно тишину прорезал новый звук — скрип открывающегося окна на втором этаже приюта и встревоженный голос Мэгги, донесшийся сверху: — Эдуард? Что там за шум? Эдуард уже скрылся за зеленым кустом, хватая воздух горлом, но тот постоянно ускользал. Ноги сами повели подальше сесть в безопасное место, но Эдди не дошел. Упал, обессиленный, бледный как сама смерть. Кулаки его сжали траву, вырывая ее с корнем; а по щекам, спускаясь до подбородка и падая на землю, шли слезы. Невидимые иголки беспощадно кололи все возможные участки тела. И это живёт во мне? Эта… Магия? — Нет… Нет… Нет! — Эдди вдруг почувствовал першение, и дикий кашель сотряс его. Он и не заметил, как сухо, аномально сухо в его горле. Кажется, еще пара приступов кашля — и он начнет харкаться кровью, как больные туберкулёзом. И он умрет, как некоторые друзья Артура из его рассказов. Мальчик ощутил прилив сил, второе дыхание, потому что понял отчётливо и неумолимо, что умирает. Он схватился за горло и не мог вздохнуть, не мог не издавать хриплые полустоны, его сковало нечто, что пугало своей жестокостью. За… Что? Чье-то руки насильно потащили тело мальчика за подмышки под кряхтение и чертыхание. Но к тому моменту он уже мало что осознавал. *** Артур Пенхалигон не слышал крика Мэгги, заглушенного толстыми стенами приюта, но странный, глухой удар, сотрясший воздух во дворе, заставил его отложить инструменты. Что-то было не так. Выглянув в подвальное окошко, он увидел лишь пустой двор, но шестое чувство, отточенное десятилетиями жизни, вопило о беде. Не мешкая, он выбрался наружу. Именно это чутье и привело его к дальним кустам, где на земле, вжимаясь в траву, лежал его мальчик. Не тот отстраненный, стоический ребенок-загадка, которого он знал, а маленький, сломленный комок отчаяния. Артур подхватил его. Тело было легким, почти невесомым, и обмякло в его руках, как тряпичная кукла. Кряхтя и чертыхаясь себе под нос, старик поволок свою ношу в единственное безопасное место тихое, которое знал, — в свою каморку. Он уложил Эдуарда на старый матрас в углу, заваленный мешками с ветошью. Лицо мальчика было белым, как мел, с синевой у губ, а по щекам алели влажные дорожки от высохших слез. Правая ноздря покрыта запёкшейся кровью. Первым делом Артур сделал то, что сделала бы любая сиделка: приложил свою морщинистую ладонь ко лбу ребенка. Холодный. Кожа была ледяной. Старик опешил. Он ожидал чего угодно — жара, лихорадки, как тогда, зимой, о чем ему вскользь рассказала перепуганная тогда Мэгги. Но этот могильный холод пугал куда больше. Он расстегнул ворот рубашки мальчика. Ни синяков, ни ссадин. Дыхание было едва заметным, прерывистым. Мальчик не был болен в привычном смысле слова. Он был… В глубоком шоке, смотрел в никуда и одновременно — на все подряд. — Так, парень, это мы сейчас поправим, — проскрипел Артур, больше для себя, чем для мальчика. Он порылся в своем ящике с инструментами и извлек оттуда маленькую ржавую жестяную баночку. Открыв ее, он зачерпнул ногтем немного едкой, пахнущей камфорой и эвкалиптом мази — его универсальное средство от всех недугов. Он осторожно поднес палец к носу Эдуарда. Резкий, удушливый запах ударил в ноздри. Веки мальчика дрогнули. Он судорожно, хрипло вдохнул, и его грудь наконец-то поднялась в полноценном, глубоком вздохе. — Вот так… дыши, Пенхалигон, дыши, — бормотал старик, убирая мазь. — Что же с тобой стряслось, а? На тебе лица нет. С кем подрался? Где остальные? Ответа, разумеется, не последовало. Эдуард лишь что-то неразборчиво простонал, поворачивая голову набок, и снова затих, погружаясь в тяжелое, вязкое забытье. Артур беспомощно смотрел на него, сжав пальцами бороду. Он знал, что мальчик — та еще загадка, но сейчас эта загадка разрослась до жутких размеров. Внезапно в дверь настойчиво постучали. Артур вздрогнул и накрыл Эдуарда старым одеялом. — Артур, вы здесь? — раздался приглушенный, взволнованный голос Мэгги. Старик открыл дверь. Воспитательница стояла на пороге, бледная, с испуганными глазами. — Артур, вы не видели Эдуарда? Произошло ужасное… — Он у меня, — хрипло ответил старик, загораживая собой вид на каморку. — Уснул. Что стряслось? — Слава Богу, — выдохнула Мэгги, но ее лицо не стало спокойнее. — Я не знаю, как, что… Нашли четырех мальчиков во дворе. Стэнли и его компанию. Вызвали скорую. У всех переломы, ушибы. Стэнли без сознания. Они говорят… они бормочут что-то про Эдуарда. Что он просто… крикнул на них. Вы можете в это поверить? Это же безумие! В голове нет и мысли, что, Христа ради, случилось! Артур молчал. Он смотрел на перепуганное лицо Мэгги, а за его спиной, в тенях своей каморки, лежал спящий ребёнок, который осунулся и похолодел после простого крика. И безумие вдруг начало обретать жуткие, логичные очертания. — Я присмотрю за ним, Мэгги, — тихо, но твердо сказал он. — Иди. С тобой свяжутся, если что. Она кивнула и, бросив на него еще один растерянный взгляд, поспешила прочь. Артур закрыл дверь и повернулся к мальчику. Он смотрел на маленькую фигурку под одеялом, и в его голове звучали слова Мэгги: «переломы», «без сознания», «просто крикнул». — Господи… — прошептал старик, опускаясь на ящик рядом с матрасом. — Пенхалигон… что же ты такое? *** Эдуард пришел в себя ближе к вечеру, медленно выныривая из вязкой, темной глубины сна. Артур уже сидел рядом на своем ящике, карауля его сон. Он тут же сорвался и поднес к губам мальчика кружку с теплым яблочным соком, которую взял во время полдника. Эдуард сделал пару глотков, но на булочку, лежавшую на тарелке, даже не посмотрел. Он выглядел ужасно. Тени под глазами стали похожи на темные разводы, а бледность так и не сошла с его щек. Но хуже всего было с голосом. Когда он попытался что-то сказать, из горла вырвался лишь сиплый шепот. Это уязвимое, беспомощное положение давило на него не меньше, чем физическая слабость. Артур говорил устало, каким-то глухим, придушенным тоном, то и дело прерываясь; он говорил, что мальчик может ему довериться, что он никому не откроет его тайну, что бы это ни было. И… — Ох, повернись, — проворчал старик, заметив, что взгляд ребенка снова начал стекленеть. — Опять в себя уходишь. Эдуард слабо мотнул головой, но Артур лишь сжал губы, быстро мазнул ему под носом едкой мазью и, тяжело вздохнув, сказал то, что изменило что-то координально важное: — Если Мэгги говорит, что ты покалечил тех ребят одним криком… я верю. Он смотрел на мальчика не с ужасом или осуждением, а со странным, глубоким сочувствием, и улыбнулся своей старческой, добродушной улыбкой. Что-то в его взгляде — полное, безоговорочное принятие невозможного или просто вера в него — сломало последнюю плотину в душе Эдуарда. Тихий всхлип сотряс его тело. Превозмогая ломоту в костях, он с усилием перебрался по матрасу и, к абсолютному изумлению старика, положил голову ему на колени. Он впервые за всю свою жизнь по собственной воле искал утешения в чужом прикосновении. Мальчик зарылся лицом в пахнущую деревом и машинным маслом ткань старого рабочего халата. — Я их чуть не убил… — прошептал он в колени старика, и слова эти были наполнены неподдельным детским ужасом. Артур на мгновение замер, пораженный этим жестом больше, чем новостью о летающих по двору детях. Его мозолистая, привыкшая к молотку и шилу рука неуверенно поднялась и опустилась на серебристые волосы, застыв на них. Он почувствовал, как худые плечи под его ладонью дрожат. — Но не убил, парень, — тихо и твердо ответил он. — Слышишь? Не убил. Они живы. Это сейчас самое главное. — Но я мог… — голос Эдуарда был едва слышным хрипом. — Этот… Ужас… он внутри меня. Страшный, Артур, ужас. Я не управлял им. Он просто… вырвался сам, я не ожидал такого. Старик медленно, осторожно начал поглаживать его по голове. Движения были неуклюжими, отвыкшими от нежности, но в них было все его молчаливое тепло. — Любая большая сила страшная, пока не знаешь, как с ней обращаться, — сказал он, подбирая слова, как подбирал нужные инструменты. — Вот молот. В руках неумельца — это оружие, которым можно проломить голову. В моих руках — инструмент, чтобы строить и чинить. Сила — она ни добрая, ни злая. Все дело в руках, которые ее держат. И в голове, что ими управляет. Эдуард поднял на него заплаканные, полные смятения глаза. Его эльфийская теория, такая стройная и гордая, рассыпалась в прах. Весь смысл жизни! Эльфы не обладали такой уродливой, стихийной мощью. То, что жило в нем, было чем-то иным. Чем-то первобытным, пусть и мощным. — Но я не знаю, что это, — прошептал он. — И я не знаю, как… научиться управлять этим... — А тебе и не нужно знать и уметь все сразу, — вздохнул Артур. — Для начала тебе нужно отдохнуть. А потом… потом мы подумаем. Вместе, только так Пенхалигон, иначе нельзя. Тебе нужен наставник. И я не оставлю тебя с этим одного. Мы разберемся, обязательно. Слово «мы» прозвучало в тишине каморки трепетно и приятно. Оно было важнее всех объятий и слов любви, которых Эдуард никогда не понимал. В груди разлилось новое тепло, которому мальчик в силу усталости не смог дать названия. Он просто снова уткнулся в его колени, и его дрожь понемногу унялась. Впервые за долгие годы он не чувствовал себя столь сильно одиноким.