Предтечи

Глава 4

Эдуард сидел, вцепившись в край стола, и смотрел на исписанный пергамент. Слова, которые он теперь понимал как свои собственные мысли, смотрели на него с листа чужеродной, пугающей вязью. «Ruth». О-о-о, да, это было именно то, что он чувствовал. Бессильная, холодная ярость от того, что его собственное тело, его собственный голос невероятно подло предали хозяина. Он медленно, как Артур, поднялся со стула. Нужно было идти к нему. Только он мог помочь, или хотя бы попытаться понять. Но как объяснить то, что он и сам едва осознал? Как показать эту проблему, не напугав единственного человека, который в него поверил? Идея пришла сама собой — простая и единственно верная. Он аккуратно вырвал чистый лист из своей тетради и, взяв перо и обмакнув его в чернильницу, вывел каллиграфическим, до смешного аккуратным для его лет почерком всего пару фраз: «Я не могу говорить. Не по-английски. Я покажу». Сложив записку вдвое, он бережно зажал ее в кулаке, словно это был талисман Элиана, и направился к выходу. Коридор встретил его той же настороженной тишиной. Дети по-прежнему шарахались от него, но сейчас Эдуард этого почти не замечал. Все его существо было сосредоточено на одной задаче: дойти до каморки Артура без лишних проблем. Дверь, как всегда, была приоткрыта. Артур сидел на своем ящике и сосредоточенно чистил лезвие стамески промасленной тряпкой. Увидев мальчика, он отложил работу, и его лицо тронула усталая, но теплая улыбка. — Ну что, Пенхалигон, начитался на сегодня? — проворковал он. — Я уж думал, ты там корни пустил. Элиан, кстати, так и не прислал вестей. Ждем. Эдуард молча подошел ближе и встал перед ним, не зная, как начать. Он просто стоял, сжимая в потном кулаке свою записку, и смотрел на старика. Вопрос Артура повис в воздухе, требуя ответа, но мальчик мог лишь плотнее сжать губы. Тишина затягивалась. — Эй, парень, ты чего? — Артур нахмурился, заметив напряжение в фигуре мальчика. — Язык проглотил? Эта фраза прозвучала как злая ирония. Эдуард судорожно сглотнул и, наконец, разжал кулак, протягивая старику сложенный листок. Артур с недоумением взял бумажку, надел очки, что лежали рядом, и пробежал глазами по строчкам. Его брови поползли на лоб. Он перечитал записку еще раз, потом поднял взгляд на Эдуарда, полный замешательства. — Не можешь говорить?.. — медленно повторил он. — Что это значит? Крикнул опять? Голос пропал? Эдуард отрицательно покачал головой. Этого было недостаточно. Старик не понимал всей глубины проблемы. Собравшись с духом, мальчик сделал глубокий вдох, открыл рот и попытался сказать самое простое: «Нет». Но с его губ сорвалось иное. — Nid, — вырвался низкий, гортанный звук, абсолютно неподходящий для такого ребенка, как он. Артур вздрогнул, его глаза расширились от изумления. Он смотрел на Эдуарда так, словно видел его впервые. Весь скепсис, все недоумение на его лице сменились потрясением и быстрым осознанием: Эдуар опять что-то начудил, но в этот раз только с собой. Мальчик с отчаянием указал пальцем сперва на свои губы, а потом на записку в руках старика. И чтобы окончательно развеять все сомнения, он снова попытался подать голос. — Я… я хотел сказать... — Zu'u… Zu'u los hi... — снова ответил ему этот чужой, рычащий голос. Теперь Артур все понял. Он опустился на свой ящик, тяжело вздохнув, и снял очки, устало потирая переносицу. Проблема была не в том, что мальчик не мог говорить. Проблема была в том, на каком языке он теперь говорил. — Пенхалигон... Чтоб ему пусто было, этому вашему колдовству… — пробормотал старик, вытирая вспотевший лоб повидавшей виды тряпочкой. Он скрестил руки на груди, тяжело глядя на мальчика. — Хочешь знать, что я думаю, парень? Честно? Эдуард молча кивнул, вопросительно вскинув бровь. — Элиан ищет решение. А тебе нужно научиться с этим жить. Попробовать заставить это работать на себя, — Артур снова взял в руку стамеску, и его губы тронула кривая, сочувствующая улыбка. — Прости, парень. Тут я тебе не помощник. Мое дело — гвозди забивать да мебель чинить. А эта… наука… она не по моей части. Он ободряюще похлопал Эдуарда по плечу и вернулся к работе, словно их разговор был самой обыденной вещью на свете. — Ruth… — сорвалось с губ мальчика почти беззвучным шипением. — Чего-чего? — не расслышал Артур. — Geh, nid ahdinaak, — просипел Эдуард на рычащем наречии и, махнув старику рукой, вышел. Артур покачал головой и усмехнулся. Упрямством и нежеланием показывать слабость они были до смешного похожи с Майклом. *** Эдуард вышел из каморки, оставив старика наедине с его мыслями и запахом древесной стружки. Дверь в столовую, откуда доносился гул голосов и звон посуды, пришлось преодолеть. Он презирал этот хаос, но голод, пусть и приглушенный тревогой, давал о себе знать. Как только он переступил порог, привычная какофония начала стихать. Разговоры обрывались на полуслове, смех замирал. Дети, сидевшие ближе к двери, инстинктивно вжимались в стулья. Как и в последние дни, перед ним образовался невидимый, пустой коридор. Репутация, выкованная одним-единственным криком и, конечно, слухами, оказалась приятным бонусом. Только пока он не определился, нравится ему это или нет. Он молча взял поднос с ужином — безвкусное пюре и сосиска — и направился к своему обычному месту в дальнем углу. Он уже готовился к привычному одиночеству, когда путь ему преградила невысокая девочка с двумя светлыми косичками. Это была Мария, та самая, у которой Стэнли и его компания постоянно отбирали десерт. За ней нерешительно переминался с ноги на ногу очкастый мальчик по имени Томас, о котором Эдди абсолютно ничего не знал, кроме имени. В отличие от остальных, в их глазах не было страха. На лице было любопытство и что-то еще… еще более противное Эдди. — Эдуард, — тихо, но твердо начала Мария. — Мы… хотели сказать спасибо. Томас кивнул, поправляя очки. — Они больше никого не задирают. Это правда… что ты их просто… криком? Вопросы, которых он одновременно и ждал, и боялся. Десятки глаз, делая вид, что смотрят в тарелки, были устремлены на их маленькую группу. Внутри Эдуарда боролись два желания: гордое — проигнорировать их, и другое, новое и слабое — ответить. Сказать, что он не хотел никому вреда. Сказать «пожалуйста». Он открыл рот. В горле мгновенно зародился знакомый низкий рокот. Он почувствовал, как на язык ложатся чужие, гортанные слова, готовые вырваться наружу. В панике он резко захлопнул рот, издав лишь сдавленный звук, похожий на рычание. Мария и Томас немного отшатнулись. На их лицах любопытство сменилось недоумением и зарождающимся испугом. — Ты чего? — прошептал Томас. Эдуард сжал кулаки. В груди поднялось знакомое раздражение, смешанное с отчаянием. Простое «я не могу говорить» было для него теперь недоступной роскошью. Он с силой ткнул пальцем себе в горло, а затем отрицательно покачал головой, пытаясь жестами объяснить свою проблему. Но для детей это выглядело как нечто неизвестное, а соответственно, пугающие Не выдержав их растерянных взглядов и подступающей волны собственного бессилия, Эдуард развернулся. Он бросил поднос с нетронутым ужином на ближайший свободный стол и, не оглядываясь, быстрым шагом покинул столовую, оставив за спиной звенящую, ошеломленную тишину. Бессилие. И язык, который он с радостью бы обменял на способности эльфов. Переполнявшая его ярость нашла самый глупый и примитивный выход. Он со всего маху пнул одинокую табуретку, нелепо стоявшую у стены коридора. Звук удара дерева об пол гулко разнесся по приюту, а следом за ним — сдавленное шипение Эдуарда. Он схватился за ногу, на белом носке мгновенно расплылось крохотное алое пятно. — Daar los wiiv-balaan! Druv los dii mulaag ful lot, nuz dii kopraan ful sahlo!? — низкий, рокочущий голос, совершенно не вязавшийся с его тщедушной фигуркой, прогрохотал по пустому коридору. Он с ненавистью посмотрел на табуретку, напугав своим взглядом и рычанием случайно выглянувшую из-за угла няню, и, превозмогая боль, бросился к выходу, пренебрегая всеми правилами приюта. Прихрамывая, он пересек двор, намеренно держась подальше от старой ели, одно только воспоминание о которой вызывало приступ дурноты. Он нашел утешение под раскидистыми ветвями большого дуба на другой стороне двора. Сев на прохладную землю, он стянул сандалию и с досадой осмотрел окровавленный носок. Осторожно сняв его, он увидел результат своей глупой ярости: распухший, сбитый мизинец уже начинал синеть. Да уж, ударил именно так, как и хотел — со всей дури. Раздраженно вырвав клок травы, он швырнул его в сторону. И тут же замер. К нему пришла идея — наивная, но отчаянно-соблазнительная. Если есть слова для Силы и Ярости, может, есть слово и для Жизни? Он поднес ногу ближе, сосредоточился и, вложив в один-единственный звук всю свою крохотную надежду, прошептал: — Laas... Результатом было оглушительное, абсолютное ни-че-го. Мизинец по-прежнему болел и опухал. Разочарование было на удивление не горьким, а отрезвляющим. Эдуард устало опустил ногу и откинулся на ствол дуба, вдыхая запах прелой листвы и влажной земли. Он не мог управлять этой силой, как инструментом. Значит, оставалось одно. То, что он пытался сделать в библиотеке и то, что так ему не нравилось. Попытаться снова услышать нечто. Или же помедитировать. Он закрыл глаза, стараясь отгородиться от боли в ноге и шума листьев на ветру. Дыхание, вдох-выдох. Он пытался найти внутри ту тишину, о которой читал в книгах — те еще могли быть полезны. Но тишины не было. Его сознание больше не было тихим местом. Вместо этого, как только он перестал бороться, он почувствовал привычный гул. Но на этот раз он не пытался его подавить. Он вслушался. И гул начал распадаться на составляющие, на отдельные «слова», которые были не звуками, а чистыми концептами. Он подумал о дереве, к которому прислонялся спиной. И в голове тут же возникло слово: Gaar. Не перевод, а суть. «То, что растет из земли». Он почувствовал дуновение ветра на щеке. Su. «Движение воздуха». Боль в пальце. Krent. «Сломанное, разбитое». Язык, видимо, не просто вытеснял его английскую речь. Он врастал в само его мышление, перестраивая его. Это не было заклинаниями, которые нужно было произносить и взмахивать волшебной палочкой, как это делал Элиан. Это был способ воспринимать мир, через призму... Пока ему думалось — силы. Страх медленно отступал, сменяясь спокойным штилем в груди. Он больше не был немым. Он просто разучился говорить на одном языке и начал вспоминать другой, свой собственный, но когда делал это, то все еще смотрел на вещи в качестве нового языка, а не английского... Может, горло нужно настроить на другой лад? Эдуард открыл глаза. Боль в ноге никуда не делась, но теперь она была лишь фоновым шумом. Перед ним была задача куда более важная и масштабная. Он не просто должен был научиться контролировать эту силу, для начала нужно разобраться с более банальным вопросом. Как перестроить себя на английский? Он должен был заново выучить горло на свой родной язык. С этой мыслью он отправился в свое убежище — библиотеку. Но, как назло, сегодня она не была пуста: несколько младших девочек перед сном решили тихо почитать книжки с картинками. Не желая становиться предметом очередного испуганного шепота, он развернулся и направился в единственное по-настоящему безопасное место — каморку Артура. К счастью, там никого не было. Он дернул за шнурок выключателя, и тусклая лампочка под потолком зажглась. Присев на старый матрас, служивший ему кроватью, Эдуард без малейших угрызений совести взял со стола рабочий блокнот старика и открыл его на чистых страницах. Теория была до смешного проста. Если его разум теперь по умолчанию мыслит на языке Силы, нужно создать для него «шпаргалку». Написать слово на бумаге, увидеть его, вспомнить его человеческое звучание, а затем силой заставить голосовые связки его воспроизвести. Простая калибровка. Он вывел на листе аккуратное: еда. Сосредоточился. Попытался… — Kip, — вырвался гортанный, короткий звук. Снова. Он попробовал еще раз, четче представляя английское слово. — Kiir… Дитя. Нет! Не то! Его мозг, получив команду «произнести слово для обозначения еды», выдавал родной, а не заученный эквивалент. Это было похоже на настройку сломанного радиоприемника. Он крутил невидимую ручку в своем сознании, пытаясь поймать нужную волну. Голосовые связки, привыкшие к рокоту, вибрировали неправильно, срываясь на рычание. Лишь через полчаса мучений из его горла наконец вырвалось корявое, но узнаваемое: «Е...Да». Победа. Маленькая, но от этого не менее значимая. Следом, уже чуть легче, пошли другие простые слова: «вода», «кровать», «книга». Но стоило ему попробовать составить предложение, как система давала сбой. — Мое… Имя… — первые слова давались с титаническим усилием, но на последнем голос снова срывался на рычащий акцент, а затем и вовсе перешел на язык Силы. Эдуард нахмурился и устало потер переносицу. В этот момент скрипнула дверь и в каморку вошел Артур. — О, Пенхалигон, ты здесь, — в голосе старика звучала усталость, но и нотка облегчения. — От Элиана пришло письмо. Говорит, тот человек ответил. Вот, держи, оно твое. И… что с ногой? Взгляд Артура упал на заметное кровавое пятно на носке мальчика. Эдуард лишь фыркнул и, стянув носок, продемонстрировал распухший, посиневший мизинец. Старик укоризненно покачал головой. — Вечно вы, мальчишки, находите на свою голову приключения. Что на этот раз, война с табуреткой? — проворчал он весьма проницательно, но уже доставал из своего ящика аптечку: баночку с едкой мазью и чистый бинт. Артур опустился на колени и, несмотря на протестующее шипение Эдуарда, принялся обрабатывать рану. А мальчик, морщась больше от запаха камфоры, чем от боли, взял в руки запечатанный конверт из плотного пергамента. На нем его имя, «Эдуард Пенхалигон», было выведено изящным почерком с замысловатыми завитушками. — Не вскрывал, — буркнул Артур, аккуратно заматывая палец. — Элиан сказал, что оно только для тебя. Эдуард сломал сургучную печать. Внутри лежал всего один лист. Текст был коротким, написанным теми же зелеными чернилами. Мистер Пенхалигон, Мне сообщили, что Вы владеете странным даром, который сразу напомнил мне кое-что другое. Признаться, я был бы крайне заинтересован в демонстрации. Сила, которой Вы обладаете, подобна огню: она может как согреть, так и сжечь дотла того, кто не умеет с ней обращаться. Полагаю, Вы уже начали это понимать. Моя школа принимает особенных детей. Если желаете научиться не просто говорить, но и управлять своим даром, будьте готовы. Элиан будет знать, когда и куда Вас направить. С наилучшими пожеланиями, Альбус Дамблдор, Директор школы Чародейства и Волшебства «Хогвартс». Эдуард перечитал письмо дважды, потом трижды. Слова «школа», «управлять», «директор» вспыхивали в его сознании, как маяки в непроглядной тьме. Чуть позже он обязательно спросит Артура, а лучше Элиана, про мир магии. — Ну что там? — спросил Артур, заканчивая перевязку. — Хорошие новости или как всегда? Мальчик поднял на него глаза. Он глубоко вздохнул, концентрируясь, прогоняя из головы рокочущие звуки. — Хорошие, — произнес он. Слово вышло тихим, немного хриплым, но абсолютно чистым. Без малейшего акцента. Артур замер, а потом на его лице расцвела широкая, искренняя улыбка. — Вот это, — сказал он, легонько щелкнув Эдуарда по лбу, — уже совсем другое дело, Пенхалигон. *** ​Тишина, повисшая в каморке после слабого удара по лбу, была тихая и теплая. Артур еще несколько мгновений смотрел на мальчика, словно не веря своим ушам, что все решилось относительно спокойно; затем, кряхтя, поднялся на ноги. Он потрепал Эдуарда по серебристой макушке — жест, который теперь не вызывал у ребенка инстинктивного оцепенения. ​— Ладно, Пенхалигон, раз новости хорошие, то и посиди с ними, — проворчал старик, но в его голосе слышалась непривычная легкость. — А я, пожалуй, пройдусь. Воздухом подышу. ​Он накинул свой старый пиджак, который до этого укрывал мальчика, и двинулся к выходу. Эдуард лишь молча кивнул, его взгляд уже вернулся к письму, к важным вещам, которое оно в себе таило. ​— И ногу свою береги, вояка, — бросил Артур уже из-за двери. — Следующая табуретка может и сдачи дать. ​Дверь тихо скрипнула и закрылась, оставив Эдуарда одного. ​Артур и впрямь вышел на улицу, для него — невероятное событие. Прохладный ночной воздух приятно наполнял легкие, забитые спертым воздухом. Он шагал по тихим, пустынным улицам Лондона, впервые за последние, мучительно долгие дни, он чувствовал, как с его плеч спадает неподъемный груз. Письмо от этого… Дамблдора… было не просто решением проблемы Эдуарда. Оно было разрешением на выдох для него самого, для Артура. ​Он вдруг остановился посреди тротуара. В его жизни, размеренной и предсказуемой, как расписание смены белья в приюте, не было места друзьям. Сына... нет, жена умерла, а коллеги были просто коллегами. Единственным человеком, с которым его связывало нечто большее, чем простое знакомство, был Элиан. Но их встречи всегда были продиктованы необходимостью, тревогой, а теперь, проблемами мальчика. ​А что, если?.. ​Мысль, простая и немного пугающая в своей новизне, оформилась в решение. Артур решительно свернул в знакомый переулок. Сегодня он зайдет к Элиану не за помощью. Он зайдет просто так. На чай. Или на то, что у волшебников пьют вместо чая по таким вечерам. Потому что даже в его, стариковской, жизни должны быть перемены. И, может быть, даже друзья. ​Эдуард же не слышал, как ушел Артур. Весь его мир сузился до листа пергамента в руках и задачи, которая теперь стояла перед ним. Хогвартс. Школа. Место, где его научат управлять. Но он не собирался являться туда беспомощным, немым созданием, говорящим на языке рычания. Он придет туда подготовленным. ​Он вернулся к своему прерванному занятию, взяв блокнот Артура, он разделил страницу на две колонки. Слева он писал слово на языке Силы, как он его чувствовал, справа — его английский эквивалент. ​Gaar — Дерево. Su — Ветер. Krent — Сломанный. Laas — Жизнь. Kip — Еда. ​Это был его личный словарь, мост между двумя мирами, что боролись внутри него. Он пытался не просто вспоминать английский — он заново строил мышечную память, заставляя свой мозг и голосовые связки подчиняться новому, но и старому порядку. Жаль, что не было простого переключателя. Как-то же он перешел на язык силы? Далее ​он закрывал глаза, представлял предмет, давал ему прозвучать в голове на языке Силы — Hiin, «ты», — а затем медленно, по слогам, произносил английское слово. ​— Ты. ​Вибрация была неправильной, слабой, человеческой. Она не отзывалась гулом в груди. Но она была контролируемой. ​Он провел так больше часа, переходя от простых существительных к глаголам, а затем и к коротким фразам. «Я читаю книгу». «Свет горит». Каждое слово было маленькой битвой, но с каждой победой английская речь становилась все более плавной, а рычащий акцент отступал, словно загнанный в самый дальний угол сознания зверь. Мальчик слабо улыбнулся, но в улыбке этой было очень много искренности и тепла. Не смотря на все, это был прекрасный день... *** ​Кабинет директора Хогвартса жил своей собственной, таинственной жизнью. В высоком, заставленном книгами до самого потолка помещении, царил уютный полумрак. Мягкий свет падал из стрельчатого окна, заставляя плясать пылинки в воздухе. Множество диковинных серебряных артефактов на вращающихся столиках тихонько гудели, щелкали и выпускали струйки разноцветного дыма, создавая неповторимую мелодию этого места. В центре всего этого упорядоченного хаоса, в своем высоком кресле сидел Альбус Дамблдор. ​Он с наслаждением отпил горячий чай, позволив кислому вкусу лимонной дольки растечься по языку. День, как и всегда, обещал быть рутинным: стопки пергамента с отчетами из Министерства, жалобы Филча на проделки полтергейста и подготовка к новому учебному году. Но одно письмо, доставленное утром, выбило привычный ход вещей из колеи, заменив скуку на давно забытое, почти детское любопытство. ​Письмо от некоего Элиана, владельца обувной лавки в маггловском Лондоне и, по совместительству, "сквиба" из весьма почтенной семьи, было лаконичным, но его содержание заставило сердце старого волшебника биться чаще. Найден мальчик. В приюте. И он обладает силой, которую Элиан, не найдя лучшего сравнения, описал как нечто похожее на родовой дар. Дамблдор тут же подумал о Гонтах и их змеином языке. Парселтанг был редчайшим даром, связанным с кровью и наследием. Но то, что описывал Элиан, было еще более странным. ​Это был не просто язык для общения с животными. Это был язык, на котором мальчик, по-видимому, колдовал. Без палочки. И самое поразительное — это не было похоже на стихийный выброс, который случается у всех юных волшебников в моменты стресса. Нет, по словам Элиана, это было осознанное, направленное воздействие. Мысль, облеченная в слово, становилась силой. Феномен, который Дамблдор знал лишь по самым древним и пыльным фолиантам о заре магии. ​В дверь раздался четкий, отрывистый стук. ​— Войдите, Минерва, — мягко произнес Дамблдор, даже не оборачиваясь. ​Дверь отворилась, и на пороге появилась профессор Макгонагалл. Ее строгий силуэт в изумрудной мантии и туго затянутый на затылке пучок волос, казалось, были единственной по-настоящему неизменной вещью в этом вечно меняющемся замке. ​— Альбус, вы вызывали? — спросила она своим привычным, деловитым тоном, в котором, однако, всегда слышались нотки уважения. ​Дамблдор с лукавой искоркой в глазах улыбнулся и жестом указал ей на кресло напротив. ​— Да, Минерва, присядь. Есть дело, требующее твоего исключительного такта и проницательности, — начал он, переплетая длинные пальцы. — Мне понадобится, чтобы ты самолично взяла на себя ответственность… и проверила одного юного джентльмена из приюта. ​Минерва Макгонагалл скептически изогнула бровь, и ее губы сжались в тонкую, неодобрительную линию. Это сочетание слов всегда предвещало проблемы. ​— «Приют» и «ответственность» в одном предложении, Альбус? Это уже интригует. У мальчика необычный дар? ​— Можно сказать и так, — Дамблдор поправил свои очки-половинки. — Его зовут Эдуард Пенхалигон. И его дар, если верить моему корреспонденту, напоминает язык. Родовой язык силы, не связанный, как я полагаю, со змеями, но оттого не менее интересный. ​При упоминании родового дара лицо Макгонагалл стало еще более строгим. Она знала, что подобные вещи редко бывают безобидными. ​— Пенхалигон… Фамилия мне ни о чем не говорит. Вы уверены, что это безопасно, Альбус? Дети из приютов, особенно с неконтролируемой силой… ​— Именно поэтому я и прошу об этом тебя, Минерва. Мне нужен трезвый и объективный взгляд, — он замолчал на мгновение, а затем добавил с обезоруживающей прямотой. — Честно говоря, я слишком заинтригован, чтобы быть объективным. ​Макгонагалл тяжело вздохнула. Это был весь Дамблдор — с его тайнами, рискованными планами и способностью втягивать ее в самые сомнительные авантюры. ​— Даже не буду говорить, что я об этом думаю, Альбус, — произнесла она, хотя ее взгляд говорил куда больше слов. ​Тот лишь морщинисто улыбнулся, и в его голубых глазах снова заплясали веселые огоньки. ​— Я и не прошу, дорогая моя. Я лишь прошу съездить и посмотреть. В конце концов, что может пойти не так? *** ​...Пока Эдуард не почувствовал нечто иное. ​Это началось не как звук, а как вибрация в самой его груди, в костях. Низкий, едва уловимый гул, пугающе похожий на эхо из его снов — тех, где ревела безымянная толпа, выкрикивая два слова. Первое было «Дракон!», а второе вечно ускользало, оставляя после себя лишь фантомную тоску и ощущение неправильности. ​С каждой минутой внутренний гул становился громче, настойчивее, перерастая в тревожный набат. Сердце заколотилось в диком, рваном ритме, крича без слов: что-то не так. ​Ужасно. Непоправимо не так. ​Он спрыгнул с матраса, аккуратно, почти машинально, положив блокнот на одеяло. Что это? Что происходит? Он подбежал к окну и всмотрелся в ночное небо. Сегодня оно было беззвездным, затянутым плотной, низкой пеленой облаков, подсвеченных снизу грязноватым сиянием Лондона. Эдуард стоял и смотрел, пока не затекли плечи, а раненый мизинец не заныл с новой силой. ​Ничего. ​Возможно, это просто разыгравшееся воображение. Его дар был еще таким нестабильным… Решив списать все на усталость, он медленно повернулся на пятках. ​И краем глаза уловил движение. Нечто колоссальное, иссиня-черное на мгновение заслонило огни ночного города, взмахнув гигантским, бесшумным крылом. ​Он замер, боясь дышать. Медленно, словно каменная статуя, поворачивая голову, он снова вперился в окно. Пустота. Показалось. Просто тень от облаков. ​Эдуард выдохнул, чувствуя, как слабеют ноги. Он опустился обратно на матрас. Пальцы похолодели и стали деревянными, отказываясь сгибаться. Сглотнув вязкую слюну, он уже потянулся было к блокноту, чтобы вернуться к работе… ​И понял, что за ним наблюдают. ​Не просто ощущение — целенаправленный, разумный, прожигающий взгляд. Раздражение, рожденное из собственной, несвойственной ему пугливости, взяло верх. Он резко вскочил и развернулся к окну. ​И застыл. ​Прямо в оконном проеме, заполняя его целиком, на него смотрел глаз. Огромный, как блюдце, с вертикальным зрачком, он горел расплавленным золотом. Вокруг радужки темные чешуйки складывались в узор, подобный осколкам обсидиана. Ужас захлестнул его лавиной. Не думая, мальчик схватил первое, что попалось под руку — блокнот Артура — и со всей силы швырнул его в стекло. ​Блокнот отскочил с глухим стуком. А в следующее мгновение окно взорвалось внутрь. С оглушительным скрежетом рвущегося металла и треском вырванной с мясом кирпичной кладки, вся стена прогнулась, и гигантская когтистая лапа ворвалась в каморку. ​Эдуарда швырнуло ударной волной на пол. Он упал на спину, и мир утонул в густом облаке едкой кирпичной пыли. Он ничего не видел, только задыхался, давясь кашлем. ​Артефакт! Почему артефакт Элиана не сработал?! Почему?! — билась в голове паническая мысль. ​Существо… Нет, монстр, что стоял за проломом, молчало. Но он чувствовал его присутствие, его тяжелое, горячее дыхание. Спасаться. Нужно спасаться. Прямо сейчас. ​Он собрал остатки воли в кулак. Знакомый гул зародился в груди, стремительно набирая мощь, и, превозмогая страх и боль в горле, Эдуард закричал: ​— FUS! ​Сила, вырвавшаяся из его легких, была неистовой. Она ударила невидимым тараном, вышвырнув облако пыли и мусора обратно на улицу. Горло обожгло огнем, но уже не так невыносимо, как в первый раз. Перед его глазами предстала картина. ​Дракон. ​Его гигантская голова, покрытая чешуей цвета воронова крыла, почти целиком занимала образовавшийся пролом. Из ноздрей вырывались тонкие струйки дыма, а золотые глаза неотрывно смотрели на него. У Эдуарда затряслась губа, и мелкая дрожь пробежала по всему телу. ​Монстр чуть склонил голову и фыркнул. А затем из его пасти донесся низкий, рокочущий звук. Это было одно-единственное слово, но оно обладало весом целой горы. ​— Diin. ​Эдуард не понял его значения, но его тело поняло. Оно замерло, скованное невидимыми цепями. Он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, мог лишь в ужасе смотреть, как дракон с невозможной для своих размеров деликатностью протягивает к нему голову и аккуратно подцепляет его зубом за воротник старой футболки. ​Его подняли в воздух и бережно опустили в теплую, пахнущую так неправильно, по-родному озоном и камнем лапу. Слезы хлынули из глаз и потекли по щекам. ​Артур… ​Кто-нибудь… ​Но изо рта не вырвалось ни звука. Во рту был лишь резкий, соленый привкус меди — в приступе беспомощного ужаса он до крови прокусил себе губу...