Сайленкест Пенхалигон

Глава 5

Впервые за целую вечность Артур Пенхалигон дышал полной грудью. Горький, чуть теплый чай в кружке со сколотым краем казался вкуснее любого пива, который он помнил из своей молодости. Он сидел в уютной, заваленной всяким хламом подсобке обувной лавки Элиана — в месте, которое густо пахло кожей, сапожным кремом и чем-то неуловимо волшебным. Напряжение, что долгие недели сидело глубоко в костях, наконец-то начало отступать. — Хороший он парень, — неожиданно для самого себя произнес Артур, размешивая остатки чая на дне. — Упрямый, как осел, и гордый, как наследный принц Британии, но парень всё-таки хороший. Элиан, сидевший на табурете напротив, усмехнулся. — Большинство детей с такой силой именно такие, друг мой. Это защитный механизм. Когда мир вокруг кажется бессмысленным, ты строишь стены. Просто его стены сделаны из... ну, из вполне реальных теорий и магии. Они проговорили несколько часов. Не только об Эдуарде, а обо всем и ни о чем. О покойной жене Артура и его сыне Майкле, с которым он давно не общался, — тема, которую он не поднимал ни с кем уже много лет. Об дочери Элиана, которая стала успешным зельеваром во Франции, — Артуру долго приходилось объяснять, что зельевар не равно производитель алкоголя, — и об особых трудностях жизни Элиана, которому по своим причинам приходилось скрываться под личиной сквиба. Это был не разговор коллег или знакомых, как раньше; это была легкая, бессвязная беседа двух стариков, и, как бы сказал Элиан: Мерлинова борода! Как ему этого не хватало... — Заходил бы ты по-простому, Артур, — сказал Элиан, когда старые часы на стене пробили полночь. — Не только когда твой мир рушится. Я, между прочим, пеку отменный лимонный кекс. Искренняя улыбка тронула губы Артура. — А я, пожалуй, воспользуюсь предложением, — ответил он, чувствуя тепло, которое не имело ничего общего с чаем. Наверное, в этот момент он мог без задней мысли назвать Элиана своим другом. Дорога обратно в приют была спокойной. Прохладный ночной воздух казался чистым, а знакомые улицы Лондона — менее серыми, менее унылыми. Груз спал с плеч. Письмо от Дамблдора и, скорее всего, его приход к Эдди — на удивление очень помогало справиться с плохими мыслями насчет мальчика. С Эдуардом все будет в порядке. Он отправится в место, где его поймут, где он не будет ни чудным, ни угрозой и не уродом. Артур почувствовал прилив чего-то похожего на отцовскую гордость. Он поступил с мальчиком правильно, и теперь мало что могло пошатнуть его спокойствие. Он проскользнул через заднюю калитку приюта Святого Бенедикта, и знакомый скрип петель показался ему утешительным звуком. Он направился к тихому уединению своей подвальной каморки, готовый проверить мальчика, а затем, наконец, как следует выспаться. Но стоило ему войти в главный корпус, как ранее закостенелый покой был сразу разрушен. Коридор, обычно темный и тихий в этот час, был залит светом. Толпа детей в пижамах с широко раскрытыми от изумления глазами сбилась у лестницы, их испуганный шепот был похож на отчаянное, лихорадочное жужжание. Там была и миссис Коул, на чьем лице застыло недоумение, и расстроенная Мэгги, пытавшаяся загнать младших обратно в их комнаты. — Что, во имя всего святого, здесь происходит? — низкий рык Артура прорезал болтовню. Мэгги обернулась, ее глаза были красными и полными паники. — Артур! Это... это твоя комната. Стена... Артур не стал дослушивать. Ледяной ужас, гораздо худший, чем все, что он испытывал раньше, охватил его. Он протолкнулся мимо зевак, сердце колотилось о ребра, отдавая колющей болью. Дверь в его подвальную мастерскую была в трещинах от кирпича. Там, где должна была быть дальняя стена его маленькой подземной каморки, зияла огромная, рваная дыра. ​— Нет… — слово вырвалось из горла Артура сдавленным хрипом, пустым и мертвым. Он, спотыкаясь, шагнул в разгромленную каморку. Ледяной ночной ветер, врывавшийся в дыру в стене, бил в лицо, неся с собой едкую кирпичную крошку. Воздух пах пылью от штукатурки и почему-то жжёным деревом. ​Его взгляд метался по хаосу, цепляясь за детали в отчаянной попытке осмыслить немыслимое. Инструменты, разбросанные как детские игрушки. Разорванный в клочья матрас. И на краю пролома, трепеща на ветру страницами, лежал его рабочий блокнот. Артур подобрал его. Внутри, выведенный аккуратным детским почерком, был словарь. Похоже, последнее, над чем работал мальчик, прежде чем… ​Ни под обломками, ни в толпе за спиной Эдуарда не было. Он исчез. ​Рев в ушах заглушил испуганные голоса детей. Кровь стучала в висках, ледяная волна поднималась от живота к горлу. Паника — дикая, всепоглощающая — овладела им. Он развернулся, как раненый зверь, расталкивая ошеломленную толпу. Он не слышал их вопросов, не видел их лиц. Мир сузился до одной-единственной цели, до одного имени. ​Он вылетел на улицу, в ночную стынь, и его старые ноги побежали интуитивно. ​— ЭЛИАН! ​Фигура, бежавшая ему навстречу, вынырнула из темноты так внезапно, что они едва не столкнулись. Это был он. Его лицо в призрачном свете фонарей было бледным, а напускное самообладание слетело, обнажив панику. В руке он сжимал маленький, темный камень. ​— Артур! — задыхаясь, выкрикнул Элиан. — Связь… она оборвалась! Камень мертв! ​Он тряс артефакт, словно пытался разбудить его, его пальцы нервно скользили по гладкой поверхности, но тот не отзывался. ​— Я сначала подумал, что он просто снял его, потерял… Я пытался сосредоточиться, почувствовать его, но там… ничего. Пустота. Словно его магическую суть просто стерли! Чтобы такое сделать, нужна чудовищная сила, Артур! Его не просто сняли, его уничтожили! ​Артур вцепился в рубашку Элиана, его костяшки побелели. Тот болезненно скривился, но стерпел. ​— Его нет, Элиан! Комната разрушена! Дыра в стене размером с машину! Его похитили! ​Элиан беспомощно захлопал глазами, все, что он мог сделать в этой ситуации. ​Артур отпустил его и со всей силы ударил кулаком по собственному колену. Боль была острой, но она не могла заглушить ревущее в душе бессилие. Он гневно, в пустоту ночного неба, прорычал проклятие в адрес судьбы, Бога, магии и всего этого проклятого мира, который сначала дал ему что-то похожее на внука, а затем так жестоко отнял. Артур стер слезы с мозолистой щеки и посмотрел на Элиана. Рано он начал кричать... Он знает, с этим точно связана магия. И Элиан, во что бы то ни стало, поможет. И он найдет мальчика. Обязательно. По другому быть не может. *** ​Мир дернулся и перевернулся. ​Холодный ночной воздух ударил в легкие с такой силой, что Эдуард не смог даже вскрикнуть. Один миг он был на полу своей каморки, а в следующий — уже летел сквозь рваную дыру в стене, зажатый в гигантской, теплой лапе. Его тело было сковано древним приказом; он не мог пошевелиться, мог лишь в ужасе смотреть, как приют Святого Бенедикта стремительно уменьшается внизу, превращаясь в крошечную коробочку. ​Поток ветра ревел в ушах, выбивая слезы из глаз и тут же высушивая их на щеках. Лондон расстилался под ним ослепительным ковром из золотых и белых огней — нереальный, игрушечный город, который он видел впервые так. Он не мог двигаться, но даже думать было тяжело, сознание сковывала чужая, непреклонная воля. Он — всего лишь шестилетний мальчик, песчинка в когтях невозможного существа. И теперь его судьба была настолько размыта, что неизвестность пожирала изнутри. ​Артур… Мысль о старике пронзила его острой болью. Он там, внизу, в разрушенной каморке. Он будет волноваться. Он будет в ужасе. И он не найдет его, в этом Эдуард был уверен. ​Дракон чуть повернул свою огромную голову, и гигантский глаз цвета расплавленного золота на мгновение встретился с его взглядом. В нем не было злобы или жажды убийства; дракон, если отбросить весь ужас, нес его максимально нежно — насколько это было возможно для такого существа. Он сглотнул, коря себя за мысли, что, в общем, ему в этой лапе теплее и безопаснее, чем с Артуром и в приюте. И он честно пытался гневаться на дракона, но... Летя, ​Эдуард вдруг понял, что внутренний конфликт, борьба между двумя языками, полностью утихла, и дело было не в шоке, что вытеснил другие конфликты на второй план. Стало просто спокойнее... Улетая с этим первобытным созданием, рычащее наречие больше не казалось проклятием — скорее чем-то естественным и правильным. Он перестал бороться с параличом, вздохнул, и просто смотрел в небо, на облака, которые были все ближе и ближе. Грудь снова зажглась теплом, как раньше было зимой, а ледяной поток ветра, трепавший длинные серебристые волосы, вызвал неожиданное желание раствориться в нем. ​Стало невероятно жарко... ​Огни Лондона растаяли позади. Он видел, как они пронзают плотную пелену облаков и вырываются в безмолвную черноту, усыпанную мириадами ярких, холодных звезд. Страх никуда не делся, он просто затаился в уголке сознания, уступив место захватывающему дух восторгу. Может, перед смертью ему дали насладиться мечтой, ранее казавшейся неосуществимой? Часть его, та, что зачитывалась «Властелином Колец», не могла до конца поверить, что он летает. И на драконе. Настоящем драконе! ​И, похоже, он не был пленником. Эдди чувствовал это с абсолютной, необъяснимой уверенностью все больше. Его не похитили из приюта, чтобы убить или сделать что-то болезненное. ​Его забирали? ​Когда они вынырнули из очередного облака, бог знает спустя сколько времени, внизу уже не было огней города. Под ними простирался дикий, темный ландшафт — скалы, окутанные туманом, и лес, что виделся сплошным темным пятном. Он попробовал что-то сказать. Горло болело, но, превозмогая боль, он сумел спросить: ​— Tahrovin? ​Опасность? Дракон повернул к нему морду и сузил глаза. Пару минут в ушах звучал лишь дикий порыв ветра и взмахи громадных крыльев. Эдди уже подумал, что его проигнорировали или не услышали, но дракон громко, чтобы было слышно, пророкотал: ​— Savend. ​Спасение. Существо отвернулось и продолжило полет, кажется, лишь начав набирать настоящую скорость. А ​для драконицы, чье имя было Вейдасуул, ответ детеныша прозвучал музыкой. Tahrovin? Такой наивный, такой хрупкий вопрос, заданный на Истинном для него Языке. Он не просто произнес слово — его душа, душа Дова, задала вопрос, и Вейдасуул ответила так же, прямо в душу. Savend. Спасение. Для него — от серого, тесного мира, в котором он был заперт. Для нее — от вечности, полной тишины и холода. ​В ее лапе, защищенный от самого яростного ветра изгибом когтей, лежал не просто человеческий ребенок и теперь она всецело понимала их вождя. Он был легким, почти невесомым, но Вейдасуул ощущала его вес не телом, а своей сутью. Внутри этой тщедушной оболочки билось сердце дракона, пела душа, рожденная самим временем, что существовала во времена священного Партурнакса. Это была песнь, эхо которой она и остальные dov услышали шесть лет назад — диссонирующий, прекрасный и яростный аккорд, пронзивший саму ткань мироздания. А после, великий, пусть и по-детски слабый FUS. ​Она помнила тот день. Помнила, как древний гул прошел по горам, заставив камни дрожать. Помнила, как старейший, Вестустус, поднял свою массивную голову к небу и басисто пророкотал: «Fin kiin do dovah!» ​Годы она наблюдала. Незримая для обычных muz, как тень в облаках, она иногда пролетала над унылым городом, чувствуя его слабое, но чистое сияние. Она видела его одиночество, его гордость, его жажду знаний. Но больше всего она чувствовала собственную жажду. Вейдасуул была бесплодна. Дар жизни был отнят у нее вечность назад в давно забытой войне. Ее гнездо в самом сердце Карпатских гор оставалось холодным. И вот теперь, неся этого ребенка сквозь ночное небо, она чувствовала, как вековой лед в ее душе начинает трескаться. ​Вестустус был согласен. Его мотивы были холодны, как горный поток воды, и прагматичны, продиктованные Партурнаксом. «Он — наследие, — сказал тогда Вестустус на совете. — Он говорит на языке Бури. Он должен быть воспитан как dov, а не как хрупкий muz. Он станет нашим мостом к миру, который нас забыл, и мы обязаны обучить его воле Партурнакса». ​Она приняла оба условия, вторым стало воспитание мальчика. ​Тысячи миль остались позади, а пара часов пролетело слишком незаметно. Ла-Манш промелькнул внизу серебряной лентой, затем — темные леса Европы. И вот, используя Голос и рывок, впереди показались они — каменные клыки Карпат. Ее дом. Дом всех, чья душа принадлежит времени, а не смерти. ​Она начала снижение, входя в скрытую туманом и древней магией долину — гигантский кратер потухшего вулкана, ставший последним анклавом ее рода. Внизу, на уступах скал и у входов в пещеры, ее уже ждали. Десятки драконов, древних и молодых, подняли головы, провожая ее полет безмолвным ожиданием. Те, что помоложе, смотрели свысока, но с уважением, а те, что видели восходы и закаты империй, не делали себе лишних предупреждений, ожидая услышать его Ту'ум. ​С мягким, почти бесшумным шорохом кожистых крыльев Вейдасуул приземлилась в центре огромной каменной площадки перед входом в главную пещеру. Она осторожно, с нежностью, о которой и сама не подозревала, разжала когти и опустила мальчика на прогретый вулканическим теплом камень. ​Эдуард, освобожденный от парализующей воли, пошатнулся, но устоял на ногах. Он смотрел не на нее, а на тех, кто окружал их. Десятки гигантских, чешуйчатых созданий, чьи глаза горели в полумраке разными эмоциями — благоговение, настороженность, презрение. Страх должен был поглотить его, но вместо этого он чувствовал лишь странный трепет в животе. ​Из тени пещеры выступила еще одна фигура, вдвое больше Вейдасуул. Его чешуя была цвета гранита, потертая, покрытая шрамами. Это был Вестустус, древний, как сама земля. Он медленно подошел к мальчику, и каменный каскад содрогнулся под его грузными шагами. Опустив свою огромную голову, его глаз, размером с две зенки Ведасуул, оказался на одном уровне с лицом Эдуарда. ​Мальчик не отступил. Он смотрел прямо в зрачок древнего дракона, и в его медовых глазах не было ничего, что выдавало бы трясущиеся поджилки. Пасть слегка приоткрылась, пар вышел струйкой, а одно слово, произнесенное не для ушей, а для души, что-то пробудило внутри. ​— Dovahkiin. ​Слово повисло в воздухе, эхом проносясь, заставляя вибрировать в самой груди Эдуарда. Он не знал его значения, но его душа dova, знала. Она отозвалась на этот зов тихим, ровным теплом и острым чувством настороженности. Он что-то упустил... ​Вестустус медленно моргнул, его гигантское веко опустилось и поднялось, как каменная плита. Он не выказывал ни угрозы, ни тепла. Лишь древнее всепоглощающее внимание. Затем старый дракон сделал едва заметное движение головой, и мир вокруг Эдуарда изменился. ​Это не было похоже на магию Элиана с его палочкой и искрами. Воздух вокруг мальчика внезапно стал тяжелым, плотным, словно вода. Невидимое давление сдавило его со всех сторон, прижимая одежду к телу и затрудняя дыхание. Это не причиняло боли, но было невыносимо, ужасно и неприятно. Чувство беспомощности, знакомое ему по приюту, вернулось с новой силой. Он снова был заперт, скован невидимыми цепями. Ноги приросли к камню, а руки сжались в кулаки. ​Он попытался сделать шаг, но не вышло, дыхание и то, казалось, было больше не в его власти. Паника, холодная и липкая, поползла вверх по позвоночнику. Он посмотрел на Вейдасуул, ища чего-то похожего на человеческую поддержку, но та лишь молча наблюдала, и в ее золотых глазах читалось напряженное ожидание. ​Они чего-то ждали. Искры во тьме застыли, Вестустус смотрел и впитывал каждую эмоцию на лице мальчика. Они что... проверяют его?.. ​Эдуард, испытывая жуткую боль в суставах, сделал крепкий шаг вперёд; пара драконов сзади Вестустуса фыркнули и проговорили неразборчивый буран, вместо слов. Шаг... И еще... Это чувство давления было противоестественным. Душа дракона не терпит оков, а Пенхалигон тем более. Он жаждал свободы, неба, простора, банального шага назад, вперед, куда угодно. Раздражение, а следом и гнев, вытеснили панику. Гул в груди, до этого бывший тихим фоном, начал стремительно набирать мощь, превращаясь в низкий рокот. Несмотря на ноги, что готовы были упасть от адской боли, он не чувствовал себя безоружным. ​Ему не нужно было подбирать слово. Оно само родилось в его горле — единственно верное, единственно возможное. ​Он вскинул голову, посмотрел прямо в немигающий глаз Вестустуса и, широко открыв рот, выпустил на волю свою волю. ​— FUS! В этот раз он понимал, что хотел сделать. И попытавшись взять в узду поток мощи, это вышло очень изящно, тонко, легко. Этот Крик был короче, собраннее, как четкий удар кулака в солнечное сплетение. Невидимая волна силы сорвалась с его губ, и плотный, давящий воздух вокруг него лопнул, как мыльный пузырь. Эхо его голоса ударилось о скалы кратера и растаяло, рассыпав сверху щебенку. ​Давление исчезло. Он снова мог дышать. ​В наступившей тишине Эдуард тяжело дышал, удивленный собственной силой не меньше, чем окружающие драконы. По рядам ящериц прошел низкий, одобряющий гул и фырканье, похожее на смех. Вестустус снова моргнул и, наконец, отвел свой взгляд, медленно отступая в тень. ​К мальчику подошла Вейдасуул. Она опустила голову, и ее морда оказалась совсем близко. От нее приятно пахло, непривычно захотелось прикоснуться и обнять, но Эдди решил, что игра на стоит свеч. ​— Теперь ты понимаешь? — ее голос был обтягивающим, теплым, но в нем не было давления. — Это не проклятие, Dovah-lokaar. Это твой дар. Твой язык. Твой Ту'ум. ​Она сделала паузу, давая ему осознать услышанное. ​— У тебя тело человека, но душа, dov. Таких, как ты, называют Драконорожденными. Довакинами. Ты можешь говорить на нашем языке, потому что он — твой по праву рождения. То, что ты называешь силой, — дар с Небес. ​Эдуард слушал, и кусочки мозаики его странной жизни наконец-то начали складываться в до боли простую картину. Гул в груди, странные слова, благоговение перед снегом, сама его суть, что так отличалась от других детей. Он был драконом... Все это время... Последняя мысль слетела с губ на Ту'уме, дракониха вздохнула. ​— Но… Почему? Почему только сейчас? — прошептал он, и голос его дрогнул. — Почему вы забрали меня только сейчас? ​— Потому что раньше было нельзя, — мягко ответила Вейдасуул. — Душа Дова слишком сильна для человеческого младенца. Твое тело должно было окрепнуть, научиться сдерживать силу, что растет в тебе. Мы ждали знака. Да и навряд ли могли... Позаботиться о человеческом детёныше достойно. ​Она посмотрела на него, а после отвернулась и взглянула на группу драконов, готовых к вылету, на охоту. ​— Тот первый Крик, когда ты защищался от других детей… он стал этим знаком. Он показал, что твоя душа и тело наконец стали единым целым. Что ты готов. Готов учиться не просто кричать, но и говорить. Готов стать тем, кем был рожден. ​Эдуард оглядел величественных созданий, молча наблюдавших за ним. Он посмотрел на Вейдасуул, которая не похитила его, а дала возможность. Он посмотрел на свои руки, которые могли не только калечить, но и, возможно, созидать. ​— Значит… — он сглотнул, с трудом подбирая слова. — Это… мой дом? ​Вейдасуул склонила голову так низко, что ее огромный золотой глаз, оказался на одном уровне с его лицом. Эдуард завороженно смотрел, как из могучей пасти вырывается рокот Ту'ума. ​— Это твое гнездо, — прозвучал ее спокойный голос. — Добро пожаловать домой, Довакин. ​Эдди сумел лишь слабо улыбнуться в ответ, прежде чем ноги его подкосились. Перенапряжение, шок и всепоглощающее чувство облегчения разом обрушились на него, и он без сил рухнул на камни. ​Когда же Эдуард пришел в себя спустя несколько минут, на нем были только шорты, а вереница мыслей в его голове улеглась не полностью — после сна ему предстояло много осмыслить трезво. Хотя так держать поток разных мыслей труднее. Драконы, до этого изучавшие его с нескрываемым любопытством, теперь занимались своими делами, лишь изредка бросая на него косые взгляды. Он сидел на мягкой, толстой шкуре неведомого зверя. Пещера, в которой они находились, была исполинской, но на удивление ухоженной. Как объяснила ему Вейдасуул, это только «прихожая». Глубже, в сердце горы, их гнездо было куда более благоустроенным, не без помощи Голоса. ​Он с детским восторгом, который был ему несвойственен, оглядывал свое новое жилище и улыбался. ​Но стоило этому восторгу на мгновение утихнуть, чуть задуматься, как в сознании уколом совести всплывал образ Артура. ​Он гнал эту мысль. Он хотел забыть. Забыть все: приют, серые стены, насмешки, свою слабость. Мир тех… Muz… который был ему чужд до самого основания. Мир, навязывавший свои жалкие правила тому, кто был рожден летать. ​А теперь вот она — новая реальность. Настоящая. Куда более достойная, чем участь безымянного мальчика, брошенного родителями. ​Так почему он просто не может вырвать из сердца память о седом старике? ​Его размышления прервал оглушительный вой Ту'ума, от которого задрожали камни под ним. Взгляд Эдуарда приковал к себе дракон с чешуей цвета запекшейся крови. Он был чуть меньше Вестустуса, но его мощь была осязаема. Одним Словом он крошил скалы в пыль, другим — собирал их заново, оттачивая свое мастерство. ​Эдуард уткнулся носом в колени. Вейдасуул исцелила его трещины в костях всего тремя словами, сплетенными воедино. Ноги были как новые, но усталость никуда не делась. Спать хотелось невыносимо, но нельзя, Вейдасуул сообщила, что сегодня еще он получит новое, истинное имя. ​Спустя еще несколько минут появился Вестустус. Его выход заставил почти всех драконов замолчать и разойтись, освобождая пространство. Лишь несколько, включая того красного воителя, остались, образовав полукруг рядом с Эдуардом. Они склонили свои массивные головы в знак приветствия, как его уже научила Вейдасуул. ​Подал голос Вестустус. Все остальные драконы оставили головы внизу, а вождь поднялся и посмотрел прямо на мальчика. ​— Ритуал должен быть быстрым. Имя, данное тебе, мгновенно узнают все dov, где бы они ни были. Как и ты наши. Пышные церемонии излишни, ибо все и так знают твою суть, Довакин. — Вестустус выпрямился во весь свой исполинский рост, нависая над мальчиком несокрушимой скалой. — Твое имя. Твое настоящее имя и фамилия… ​Мальчик вдруг весь подобрался и встал. Вестустус сузил глаза и слегка склонил голову. Под тяжелыми взглядами десятка бессмертных существ он почувствовал не страх, а упрямство. У него было право голоса, ведь он отличается только оболочкой. ​— Если моя душа равна вашим, то я хотел бы оставить фамилию Пенхалигон, — его голос прозвучал тихо, но твердо. Он смущенно потер затылок после, чувствуя, как красный дракон буквально испепеляет его взглядом. Но Вестустус лишь медленно моргнул и кивнул, словно дерзость мальчика была ожидаемой и даже правильной. ​— Твоя фамилия — Пенхалигон. Она отпечаток твоего прошлого, которое сделало тебя тем, кто ты есть. Но для нас, dov, важнее имя. Твое имя, данное тебе по праву крови и Голоса, будет Силенкест. Или же, Сайленкест. ​Вестустус на мгновение замолчал, давая имени войти в душу мальчика и запечатать там до конца цикла этого тела. ​— Silent, ибо ты пришел из молчания в самый неожиданный, но нужный момент, скрывая свою суть. Kest, ибо внутри тебя — буря, способная рушить горы. Тихия Буря. Отныне это твое имя. Носи его с честью дракона и прошлым человека, Сайленкест Пенхалигон. ​Драконы, словно по невидимой команде, разом отвернулись и разошлись. Церемония окончилась так же быстро, как и началась. Простое наречение именем — вот и всё признание. Никаких лишних слов и почестей. Теперь он — один из них. ​Сайленкест поднялся на ноги и, отряхнув с шорт каменную крошку, направился к Вейдасуул. Когда он поравнялся с ней, на смену гордости за новое имя пришли куда более приземленные мысли. Босые ноги, чуткие к острой каменной крошке, уже были сплошь в пыли и саже. Да и в одних шортах на холодном камне было, мягко говоря, неуютно. ​Он смущенно оглядел себя с ног до головы. — Вейдасуул… почему на мне нет одежды? И когда я смогу увидеть… ну, остальное гнездо? — он обвел взглядом исполинскую пещеру-прихожую, но в голове назойливо крутился другой, куда более прозаичный вопрос: как одёжду вообще сняли? ​— Пойдем прямо сейчас. Тебе покажут твою пещеру, но пока я буду изредка следить, чтобы ты делал все правильно. Заметь, не помогать. А одежду мы сняли, больно старая она. Тебе уже пытаются добыть одежду детенышей, — она свернула, и мальчик с драконом оказались у ущелья, которое вело… ​...в другой мир. Невероятно другой. ​Проход был недлинным, но с каждым шагом Сайленкеста менялось все. Прохладный и сухой воздух пещеры сменился теплым и влажным, напоенным ароматами цветущих растений и травы. Мрак уступил место мягкому, золотистому свету, льющемуся откуда-то впереди, а тишину нарушил сперва тихий, а затем все более отчетливый шум бегущей воды и далекий, низкий гул, похожий на пение, но то был точно Ту'ум. ​Когда они вышли из тоннеля, Сайленкест замер, и его человеческое сердце, казалось, на миг остановилось. ​Они стояли на широком скальном уступе, на головокружительной высоте. А перед ними, под ними и вокруг них раскинулось нечто, что его разум отказывался принимать. Это было не ущелье. Это был гигантский кратер потухшего вулкана, настолько огромный, что противоположный край терялся в золотистой дымке. ​Далеко вверху, словно колодец, зияло идеальное круглое отверстие в небе, через которое лились потоки солнечного света, освещая весь центр. ​Внизу, на дне кратера, простирался сказочный пейзаж. Изумрудные поля, покрытые не травой, а каким-то мягким, светящимся мхом, пересекала сеть кристально чистых ручьев, сверкающих на солнце. Кое-где росли причудливые деревья с серебристой листвой, а у подножия скал цвели цветы, лепестки которых походили на стёклышки. ​Но самое невероятное было не внизу, а по сторонам. Стены кратера не были гладкими. Они представляли собой гигантский, многоярусный улей, вертикальный город, высеченный прямо в скальной породе. Тысячи пещер, больших и малых, темнели в стенах, соединенные широкими уступами и выступами. На этих каменных балконах, греясь в лучах солнца, отдыхали драконы. Десятки, если не сотни. Некоторые дремали, свернувшись клубком, другие чистили чешую, третьи просто смотрели вниз, на ковер из зелени и света. ​Время от времени один из них лениво расправлял крылья, отталкивался от уступа и срывался в свободный полет, паря в огромном воздушном пространстве кратера, и его тень скользила по залитым солнцем полям. ​Сайленкест стоял, не в силах издать ни звука. Это было не просто красиво, а до мурашек невообразимо. Каждый выступ, каждый поток воздуха, сама вертикальность этого мира — все взывало к его глубинным инстинктам, а человеческий мозг Сайленкеста радовался идеальной композиции. Мир людей был плоским, тесным, он давил, тут же все благоволило на вечное созерцание. ​— Это… — прошептал он, не в силах подобрать слов. ​— Гнездо. Сердце нашего анклава, — спокойно ответила Вейдасуул, наблюдая за выражением его лица. — Мы зовем его Фьор-Ро, Ущелье Рокота. ​Она кивнула в сторону одной из пещер, расположенной чуть ниже их уступа. ​— Вон там — твое первое гнездо. Оно небольшое, но оттуда открывается хороший вид. Тебе нужно привыкнуть к высоте. И к дому. ​Сайленкест медленно кивнул. Добавить было нечего, он заворожённо, на негнущихся ногах, отправился вперёд, за Вейдасуул. ​Путь до пещеры оказался коротким, но впечатляющим. Они шли по широкому каменному уступу, высеченному в стене кратера. С одной стороны была гладкая, почти отвесная скала, испещренная трещинами, с другой — головокружительный обрыв и бездонное пространство Фьор-Ро. Ветер, гулявший по ущелью, трепал волосы Сайленкеста и холодил кожу, заставляя его пламя в груди согревать все тело. Вейдасуул же шла с неторопливой грацией, её тяжелые лапы ступали по камню абсолютно бесшумно, а чешуя тускло поблескивала в золотистом свете. ​Они остановились перед зияющим темным проемом в скале — не слишком большим по драконьим меркам, но для мальчика казавшимся входом в чертоги великана. Камень вокруг был гладким, словно оплавленным, и от входа веяло уже приятной прохладой. Тело успело нагреться. ​— Мы пришли, — ответила Вейдасуул. Она не стала входить, лишь опустила свою массивную голову, чтобы заглянуть внутрь. — Я не войду, Сайленкест. Этот дом — для твоей нынешней формы. Он слишком тесен для меня. ​Мальчик сглотнул, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Новая ответственность, он прав?... ​Пещера оказалась простой и аскетичной. Это было одно округлое помещение с высоким сводчатым потолком. Пол был из того же серого камня, что и стены, но идеально ровный, отшлифованный временем или магией. В дальнем конце, прямо в потолке, виднелась узкая трещина, через которую пробивался тонкий луч света, рассеивая мрак и создавая в центре пещеры небольшое светлое пятно. Воздух был неподвижным и прохладным. И больше здесь не было ничего. Абсолютно ничего. ​Сайленкест обернулся. Огромный глаз Вейдасуул светился, смотрел на него из проема. ​— Мы пытались представить, что нужно человеческому детенышу для жизни, — продолжила она, и в её голосе слышались нотки затруднения. — Это оказалось сложнее, чем мы думали. Многие человеческие вещи, такие как… — она на мгновение замолчала, подбирая слова, — …кровати, шкафы, столы и стулья… их было трудно достать. А главное — занести сюда. Они громоздки, и мы не видим в них практического смысла. Драконы спят на камне, согревая его своим пламенем. ​Сайленкест обвел взглядом пустые стены. Он представил, как спит на этом холодном каменном полу, и невольно поежился. Нет, ему не будет холодно, но явно не мягко. Гордость от обретения имени и дома смешивалась с очень человеческим, приземленным чувством дискомфорта. Впрочем, они ему ничем не обязаны. Гордость нужно поумерить... ​— Тебе принесут несколько мягких шкур и светящийся мох для тепла и света, — добавила Вейдасуул, словно прочитав его мысли. — Но остальное — твоя забота. Учись обустраивать свое пространство. Это тоже часть пути дракона — сделать гнездо своим... Та напоследок вздохнула на его тяжёлый взгляд и проговорила: — Можешь иногда обращаться за советом... ​Она медленно моргнула, и в этом жесте было и напутствие, и приказ. Затем её голова исчезла из проема, и Сайленкест услышал тихий шелест крыльев — она улетела, оставив его одного. ​Он остался стоять в центре своей новой пещеры, в столпе солнечного света. Тишина давила на уши после постоянного гула ветра снаружи. Он провел рукой по холодной, гладкой стене. Это был его дом. Его гнездо. Его крепость. Но сейчас это было лишь пустое каменное ничего. Впрочем, ему разрешили спрашивать советы, чем не повод радоваться?.. ​Первоначальный восторг от величия Фьор-Ро сменился осознанием суровой реальности. ​И теперь мальчику нужно думать, как обустроить место. И не упасть в обморок от сонливости прямо сейчас.