3

      Никто меня не спрашивал, но я всё равно расскажу: горящий лес по своему звуку напоминает обычный костёр. Самый обычный. Только вот треск деревьев, во многом из-за их количества, становится настолько сильным, что от него в ушах начинает не на шутку звенеть.       Звук горящей травы похож на ворох опавших листьев под ногами.       А звук сгорающих заживо местных жителей очень напоминает вопли толпящихся в котле грешников, которых чёрт старательно утрамбовывает вилами.       Особенно сквозь сон.       Когда я вылез из норы, всё уже закончилось. Огонь утих, а после него осталось лишь выжженное дотла поле с торчащими из земли обугленными деревьями. Если их, конечно, ещё можно было так назвать.       А в целом всё было как обычно. За исключением того, что я чуть не умер.       Земля. Небо. Солнце. Трава. Я говорю, что всё как обычно, и это чистая правда.       Чистейшая, если угодно.       Просто всё во мгновение изменилось. Всё, как это любят говорить некоторые, пропало. Хотя много у меня не было, и единственное, что мне нужно было сделать — это найти себе новое укрытие. Место для ночлега. Удобную яму.       Если просто стоять на месте, то ничего не изменится. Всё зависит только от тебя. Не уснул бы я в этой норе сегодня — этого можно было бы избежать. Если ничего не делать, то ничего, собственно, не произойдёт. Чуда не случится. Именно поэтому я начинаю идти.       Бог помогает тем, кто помогает себе сам.       Убедить человека намного проще, чем может показаться. Особенно, если этот человек — ты сам. Просто нужно постоянно повторять одну и ту же мысль, и тогда всё получится. Это самое главное. Раз за разом. Вдалбливать её себе или кому бы то ни было в голову.       Если кого-то получилось убедить, то до того, чтобы он в это искренне поверил, осталось не так много.       У меня сильный кашель и болит голова, но я говорю себе, что всё в порядке.       Это не так трудно.       Я говорю это, потому что сам не раз этим пользовался. Потому что я знаю, что без этого умения здесь не обойтись. Если это можно назвать умением.       Можно повторять мысленно, а можно — вслух. Кому как удобнее. Лично я повторяю вслух.       Всё в порядке, говорю я себе, и постепенно сам начинаю в это верить.       Можешь повторять за мной, если хочешь. Говори: всё в порядке.       Если хочешь, конечно. Я не заставляю. Если хочешь, говори: всё не так плохо. Могло быть и хуже.       Всё могло быть очень плохо, но вот он я — здесь. Живой и здоровый. Настолько, насколько это вообще возможно.       Иду вперёд.       Кстати, ходьба по выжженной земле по своему звуку напоминает хруст снега. По крайней мере, иногда. Я не ручаюсь, что это обязательно так. Это всё только в моём случае.       Волоча на своих грязных ботинках прилипшие ошмётки травы, я почти слышу, как надо мной светит солнце. То, которое раньше было скрыто за листьями. За теми листьями, которых теперь нет.       И звук этого солнца очень напоминает мне биение сердца. Я не знаю, почему. Не думаю, что такое вообще возможно, но это именно то, что я слышу. Вопреки здравому смыслу.       Если так подумать, я мог и не очнуться. Я мог умереть. И мои дела в таком случае были бы действительно плохи. Если ты понимаешь, о чём я.       Согласно нашей церковной доктрине, человек грешен по своей природе. И у человека нет такой силы, с помощью которой он мог бы спастись сам, без чьей-либо помощи.       Я имею в виду — без помощи Бога.       Ты не можешь выбрать или решить, куда ты попадёшь в конце жизни. Ты можешь быть хоть тысячу раз благодетелем, но если тебя определили в проклятые — ну что ж. Ничего не поделать.       То есть вообще.       Крохотные хлопья сажи падают мне на лицо, и я вытираю его рукавом рубахи.       Я иду, смотря себе под ноги, но понимаю, что сейчас в этом мало смысла.       Когда придёт время, где-то там, наверху, твоё имя просто перечеркнут жирной линией. И ты подумаешь: «Ну что ж, ничего не поделать!»       И это будет действительно так.       Плакать в таком случае — это нормально. Кто бы что ни говорил. Это нормально, и я повторю это ещё не один раз.       У меня слезятся глаза, и я не понимаю, от сажи это или от страха.       Давай вместе: это нормально.       Мне так спокойнее.       Спасибо.       Лучшее, что я могу сейчас сделать — это просто идти вперёд, надеясь, что все проблемы решатся сами собой. Это можно назвать рефлексом. Ты не знаешь, куда идёшь или зачем. Ты просто идёшь, потому что не хочешь ни о чём думать.       Не хочешь задумываться, что это вообще было. Ты не хочешь этого и поэтому обманываешь свой мозг. Или твой мозг обманывает тебя. Это не так важно.       Я иду, чихаю и кашляю. А потом кашляю ещё. А потом пытаюсь выплюнуть лёгкие. А потом снова кашляю.       А потом ко мне возвращается рассудок. И я обнаруживаю себя на поляне, среди обломков домов. Прежде это была вполне себе обитаемая деревушка, а теперь от неё ничего не осталось.       Проходит не одно мгновение, прежде чем я замечаю в этом месте кого-то ещё. Может, они заметили меня раньше, но сути это не меняет.       Я замолкаю и останавливаюсь, а потом думаю, действительно ли я вижу то, что я вижу.       Это настоящие всадники, на не менее настоящих лошадях. В нагрудных пластинах и всяком таком прочем.       Они стоят и смотрят на один из домов. И ничего не предпринимают. Смотрят на пепелище. Молчат. Наверное, хотят убедиться, что в живых не осталось никого.       И это смешно, ведь в нескольких шагах от них стою я. И тоже ничего не предпринимаю.       Мне хочется сказать, мол, вот оно, то, чего я так хотел. Что-то новое и неизвестное. Но вместо этого я стою, как зачарованный, не в силах пошевелиться. Не в силах сказать и слова.       Вот оно — моё счастье.       Новая глава моей жизни.       Теперь они смотрят на меня, и теперь я уверен, что они попадут в ад вместе со мной.