5

      То, что мне нужно сейчас сделать — это взять бутылёк с неизвестным веществом у одного чудака в форме и отнести его другому, такому же чудаку в форме.       Для этого я кладу бутылёк в свою тележку, иду по трёхминутному коридору, сворачиваю влево, иду по двухминутному коридору, поднимаюсь по винтовой лестнице, иду по другому двухминутному коридору, стучу в дверь и отдаю бутылёк.       Я называю так коридоры, потому что именно столько времени требуется, чтобы по ним пройти. Можно представить, насколько огромно то помещение, по которому я хожу. Толстые стены, высокие потолки и ведущие в никуда коридоры.       Коридор на коридоре.       Иногда так бывает, что я прикладываю ухо к стене и слушаю. К случайной стене. Прикладываю и слушаю. И чаще всего слышу биение сердца. И когда так происходит, я кладу одну руку себе на грудь, чтобы проверить, не своё ли сердце я слышу. Просто для сведения: нет, не своё.       Но так бывает только иногда. На самом деле я редко отвлекаюсь от работы.       Хоть лестницы в этом помещении, в этом здании и не оборудованы под мою тележку, она всё равно здорово мне помогает. На ней я передвигаю то, что не получается таскать на руках. В ней два отсека, и в каждом обычно бывает всякая всячина: банки с почвой на экспертизу, срубленные ветки деревьев туда же, клетки с маленькими грызунами, непонятного назначения порошки и всё в таком духе.       Говорю же, всякая всячина.       Тележка мне очень помогает. Не будь её, я бы, наверное, упал без сил ещё неделю назад. На вид она старая, один из крошечных колёсиков то и дело скрипит и норовит отвалиться. Но при всём этом на это можно не обращать внимания. Это, как говорят некоторые, в пределах нормы.       Моя работа заключается в том, чтобы связывать обособленные отделы какой-то управленческой структуры. Заставлять их таким образом взаимодействовать. Через меня. Я забираю какой-то в крайней степени важный предмет у одного и отдаю другому. А потом наоборот.       Каждый из тех, с кем я общаюсь, имеет свои причуды. Никто не горит желанием друг с другом разговаривать. В то же время я, как они утверждают, «нормальный».       Я не выгляжу, как отродье сатаны. При разговоре я не пытаюсь заглянуть кому-то в душу. Я не смеюсь над тем, над чем смеяться не положено. У меня в целом сейчас мало поводов для смеха.       Они говорят, что я нормальный, но я не совсем понимаю, что они имеют в виду. Мы говорим на одном языке и употребляем в речи одинаковые слова. Но мы можем вкладывать в них разные смыслы. Я не уверен, что их понимаю.       И я не уверен, что когда-либо их вообще пойму.       Ты можешь мне не верить, но вот как всё было: все послезали со своих лошадей, после чего ко мне выехал ещё один всадник. Он был немного другой: с длинным плащом и в громоздком шлеме. Когда все разошлись, то его лошадь наклонилась ко мне и сказала: «Земля. Твоя. Здесь?»       Без шуток.       А потом меня ударили. Кто-то из толпы вмазал мне по лицу за то, что я отказался отвечать на вопрос. Хотя это не так. На самом деле я просто не мог поверить тому, что видел. Готов поспорить, что любой на моём месте стоял бы с вытаращенными глазами, не в состоянии связать и двух слов.       Ты можешь мне не верить, но теперь я хожу с подбитым глазом       Только после удара я ответил, что нет. Я сказал, что не местный. Что на самом деле я из Новой Англии. Штат Коннектикут. Деревушка Грейвсфилд.       Можешь не верить, но так всё и было. Так всё и есть.       Я сказал это лошади, хотя должен был ответить тому, кто на ней сидел. Наверное. Может, ему хватило и того, что он разобрал из моего бормотания.       И теперь я здесь, мечусь из стороны в сторону, чтобы быстрее выполнить свои обязанности. Чтобы завтра проснуться и всё повторить.       В мои обязанности входит, помимо прочего, и ведение толстого журнала, в котором содержится краткая информация о каждом образце: их количество в системе и история путешествий от кабинета к кабинету. Это всё нужно для того, чтобы не запутаться, куда и в каком порядке должен быть отправлен образец.       Порядковый номер. Номер кабинета один. Номер кабинета два. Галочка. И так по сорок раз на страницу. И по сто шестьдесят раз на дню. Не меньше.       Но я не жалуюсь. Всё не так плохо, если сравнивать то, что было, с той жизнью, что у меня сейчас. Если это, конечно, можно назвать жизнью.       Мне выделили небольшую каморку в самом углу четырёхминутного коридора. Ночью я туда возвращаюсь и ужинаю ржаным хлебом и рисом, которые мне выделяют на ежедневной основе.       Я не знаю, откуда здесь рис, но лучший способ вести дела здесь — не задавать лишних вопросов. Поэтому я, как говорят некоторые, держу язык за зубами. Так сказали бы некоторые, а другие бы сказали, что я не сую нос не в своё дело.       Они знают мой язык, я не знаю, откуда, но спросить об этом — значит загнать себя в могилу раньше положенного.       Наверное, поэтому меня и считают нормальным. Потому что я предпочитаю лишний раз не разговаривать. Когда меня о чём-нибудь спрашивают, я просто киваю. Или слегка мотаю головой. В зависимости от вопроса.       Говорят, будешь молчать — сойдёшь за умного. Видимо, так оно и есть.       Делай, что тебе велят, ешь, что дают и помалкивай. И будет тебе, то есть мне, счастье.       Если это можно назвать счастьем.       По крайней мере, меня перестал донимать адский кашель. Что удивительно, если учесть, как сильно тогда у меня болели внутренности. Услышав его единожды, мне всучили какую-то отвратительную настойку, и с тех пор всё прошло.       Вот так просто. Почему-то сделать тоже самое с глазом они не додумались.       И теперь я иду вдоль коридора, толкая перед собой тележку. И иду, и иду, и иду, и иду.       Обычно, когда мне выдаётся такая возможность, я заглядываю внутрь тележки и выискиваю среди всякого хлама образцы, имеющие такие особенности, которые могут меня заинтересовать. Но по их виду сложно что-то сказать. Пока что я не нашёл ни одного действительно стоящего образца. Пока что ни один не вызвал во мне интереса.       Именно интереса. Исключительное любопытство, не более.       Я внимательно осматриваю образцы, которые по стечению обстоятельств находятся у меня в тележке дольше обычного. Я уже хочу взять новый бутылёк на изучение, но меня прерывают.       Перед тем, как я постучу в нужную мне дверь, появляется очередной белый халатик и говорит:       — Образец Ц-37 — он у тебя?       В мои обязанности, помимо прочего, входит и ведение толстого журнала, так что я открываю его на шестидесятой странице и нахожу тридцать седьмую строку. Но он опять меня прерывает.       Халатик говорит:       — Можешь от него избавиться. Нам он больше не нужен.       Халатик говорит мне его утилизировать, а я нахожу его и осматриваю. Это крошечная баночка, внутри которой плещется густоватая зелёная жидкость.       Халатик говорит:       — Вместо него дай А-11.       Я гляжу на негодный образец. Я смотрю на эту баночку с нацепленной биркой. Я читаю эту маленькую бирку, а потом киваю халатику.       Я киваю и читаю бирку, на которой маленькими буквами что-то написано. В самом уголке.       И мне начинает казаться, что я найду этому применение.       Я киваю и читаю, как маленькими-маленькими буквами на ней написано «яд».