Глава 8: Абсолютный секс-символ

— Что ж, не вижу никаких шрамов и следов от застарелых проклятий. Похоже, вы с Малфоем серьезно относитесь к пункту о непричинении вреда друг другу, — пошутила Джинни, обнимая Гермиону в тот же миг, как аппарировала на поле. Гермиона все еще не оправилась после ссоры за завтраком и пыталась понять, почему ее это настолько выбило из колеи. Обычно обо всех ссорах с Малфоем она забывала мгновенно, но сейчас, что-то в его оборонительной позиции, в ее отношении к нему, зацепилось за нить, протянутую между ними. Она вообще не знала, где и когда, они умудрились эту нить сформировать. Гарри подошел к Джинни сзади, окинув Гермиону внимательным взглядом, словно его жена могла что-то пропустить при осмотре. — Я бы больше переживал за Малфоя, чем за Гермиону, — пошутил он, отряхивая рукава и роясь в сумке в поисках полироля для метел. — Играешь сегодня, Джин? — Нет, я посижу с Мионой, Луной и Парвати. Они тоже придут, — ответила Джинни, а Гермиона повернулась к Гарри. — Ты сказал Малфою, где похоронен Добби? — тихо спросила она. — Да, — голос Гарри понизился, как и всегда, когда речь заходила о погибших на войне. — После суда, много лет назад. — Почему? — Гермионе нужно было понять, как вообще Гарри мог предложить это тому, кто по ее знаниям, совершенно не заботился о благополучии волшебных существ. Ответ Гарри был прост. — Я подумал… Если бы я был на его месте, я бы хотел знать. Прежде чем она успела ответить, на поле раздался очередной треск аппарации. Дин, Парвати, Рон, Луна, а за ними, как ни странно, Блейз Забини. — Рон, как дела? — бодро спросила Гермиона, оживляясь при его приближении. Он выглядел измученным, с темными кругами под глазами. Он даже не пытался подавить зевок, когда первым добрался до скамейки, на которой они сидели с Джинни и Гарри. — Нормально, — пробормотал он, и избегая ее оценки своего настроения, опустился на скамейку и начал возиться с экипировкой. — Ты же знаешь, что я могу постоять за себя, — мягко сказала Гермиона. — Тебе не нужно вставать на мою защиту каждый раз, когда мы с Малфоем ссоримся. Глаза Джинни метались между ними, пытаясь собрать воедино полученную информацию, а Гарри наклонился вперед. — Что случилось? — спросил он. — Муж Гермионы все тот же мудак с мордой хорька, вот что случилось, — проворчал Рон. — Каким и всегда был. Эти двое решили превратить благотворительный вечер в фарс, а когда я вмешался, оказалось, что проблема была во мне. — Я не говорю, что проблема была в тебе, — спокойно ответила Гермиона. — Я просто говорю, что если что-то происходит между мной и Малфоем, нас просто нужно оставить орать друг на друга. Так будет лучше для всех. Она говорила правду. Как бы странно это ни звучало, их ссоры были единственным способом общения с Драко на равных. Их перепалки — единственным языком, на котором они могли общаться, чтобы это не выглядело как фарс. Если они прекратят, если он прекратит, это будет означать, что он сдался. В этом-то и была суть, правда же? Ей нужно было понять, что связывало его с ней во всем этом, и почему он не вышел из той передряги, в которую их втянули. Как только она это поймет, сможет этим воспользоваться и извратить. Ей придется. Потому что он ни за что не будет помогать ей собирать доказательства для отмены закона, если это не будет служить его собственным нуждам. — Рада вас всех видеть сегодня, — поприветствовала Луна, Забини неловко стоял сразу за ней, впрочем излучая ту же непринужденную уверенность, которую всегда излучал. — Блейз тоже играет. Вы, наверное, это помните по Хогвартсу. Я подумала, что он мог бы к вам присоединиться. Гарри и Рон обменялись скептическими взглядами. — Если у вас уже полный состав… — начал Блейз, но Гарри его перебил. — Джинни сегодня не играет. Нам бы не помешал еще один человек в команде. — Хорошо, — Блейз кивнул и перекинул сумку через плечо, следуя за Гарри к трибунам. — Видишь Дина? Он идет туда, где мы обычно храним квоффлы, можешь оставить там свои вещи, — сказал Гарри, направляясь вместе с Забини к Дину. В этот момент прибыла Парвати и обняла Луну за талию. — Какой чудесный день, — вздохнула Парвати, доставая сумку. — Я принесла вино. — Она подняла бутылку белого и победно ей встряхнула. — Слава Мерлину, — драматично вздохнула Джинни, подставляя лицо солнцу. — Я знаю, что мне не стоит пить, мы с Дином пытаемся зачать, — добавила Парвати, уже разливая вино по огромным стаканам. — Но утром я наложила заклинание — ничего не вышло. Лицо Гермионы горело. Она прикусила язык, чтобы не выругаться. Но ее подруга выглядела счастливой. Гермиона видела ее такой счастливой впервые, после смерти Лаванды. — Я не знал, что вы все придете посмотреть, — вставил Рон, глядя на Парвати. — Вам нужно было пригласить Паркинсон. Джинни, Парвати и Гермиона отшатнулись от него, испытывая разную степень замешательства. — Паркинсон? — спросила Парвати. — Не говори мне, что вы с женой… — Нет-нет, — поспешил уточнить Рон. — Мы просто пытаемся быть друзьями. Гермиона, внимательно наблюдавшая за ним, заметила это — безошибочный румянец, проступивший аж до кончиков его ушей. Она знала этот румянец. Она уже видела его раньше: из-за Флер, Лаванды, из-за нее. Джинни рассмеялась. — Твоя «подруга» или «жена», или как ее там…настоящая стерва. Рон нахмурился. — Она вовсе не такая, если узнать ее поближе. Она, конечно, бывает немного высокомерной, но она не стерва. — Зачем нам ее приглашать? — многозначительно спросила Джинни. — Не думаю, что у нее много подруг, — сказал Рон, отводя взгляд. — Только Гринграсс. — Ты на нее запал, да? — взвизгнула Джинни, привставая с места с бокалом в руке. У Гермионы сжался желудок. Нет. Этого не может быть. Если Рон и Пэнси будут вместе, все, что сказал Драко, окажется правдой. Она останется одной из трех неудачниц. Тех, кто не смог. Это подорвет ее авторитет. Ей нужно сосредоточиться, продолжить собирать информацию о старом законе. Работать стратегически и с умом. И все же, ее это задело. Как легко можно было соблазнить Рона смазливым личиком. Как будто Драко тоже не был красив… Гермиона замерла на этой мысли. Неужели…она только что призналась в этом? Пусть и в своих мыслях. Он объективно привлекателен. Это вовсе не означает, что я нахожу его привлекательным. Она сделала глоток вина. — Она ему нравится, — сладко пропела Луна. — Мы просто изо всех сил стараемся нормально жить в этом безумии, — защищаясь сказал Рон, обращаясь к Гермионе. — Это лучше, чем постоянные ссоры. — Рональд влюблен в Пэнси Паркинсон, — объявила Джинни словно глашатай. — Он хочет, чтобы она проводила время с нами. Хочет познакомить ее со своими друзьями. Гермиона сделала еще один глоток. Потом еще один. Было едва ли за полдень. — Я не собираюсь играть в эту игру, — Рон развернулся и потопал обратно к полю. — Да ладно тебе, Рональд, мы просто прикалываемся! — крикнула Джинни вслед брату и повернулась к девочкам. Луна и Парвати уже заняли свои места на скамейках. — Разве? — хихикнула Парвати. — Приятно видеть, что другие пары тоже начинают понимать, что их тянет друг к другу, — добавила Луна. По какой-то причине, Луна считала, что процесс их магического соединения был каким-то образом персонализирован. Что люди, создающие эти пары, чуть ли не небесами предназначены друг другу. — Единственное, что притягивает меня к Малфою, это его галстук, обернутый вокруг его шеи, — фыркнула Гермиона. — Эротическое удушение? — фыркнула Парвати. — Не удивлюсь, если ему такое нравится. Джинни расхохоталась, и Парвати последовала ее примеру. Гермионе совсем не хотелось смеяться. — Ох, да ладно тебе, Гермиона, — сказала Парвати, подталкивая ее. — Этот мужик — абсолютный секс-символ. То есть, конечно, да он был полным придурком в детстве, но ты видела этот подбородок? Ухмылку? Пожалуйста. — Секс-символ? — Гермиона недоверчиво моргнула. — Мы говорим о том же самом невыносимом, неисправимом и несносном Малфое? О том, который плевался чистокровной риторикой, словно это какое-то Священное Писание? Кто считал доброту слабостью, а всех остальных — ниже себя? — Несносный и невыносимый? Конечно, — пожала плечами Парвати. — Но не веди себя так, будто он все тот же мальчишка. Люди меняются. За последние годы он пожертвовал на множество действительно важных дел. И однажды, на каком-то мероприятии, кажется, два или три года назад, у нас с ним состоялся нормальный разговор. Он даже извинился за свое поведение раньше. Как положено. Без сарказма и двусмысленности. Он был искренним. — Конечно, это же не тебе нужно жить с ним… — пробормотала Гермиона, в ее голосе слышалось раздражение. Парвати была не так уж и неправа в своей оценке, и это только усугубляло ситуацию. Особенно учитывая, как просто ее друзья перебрасывались словечками типа «секс-символ» и относились к ее принудительному браку как к главной сплетне. — Парвати, похоже вы с Дином отлично ладите, — вмешалась Джинни, милостиво меняя тему разговора. Гермиона благодарно на нее посмотрела. — О боже, этот мужчина — настоящий извращенец, — ухмыльнулась Парвати. — Мне следовало дать ему шанс еще давным-давно. Но после школы я была слишком зациклена на том, чтобы оставить все позади. Мне не нужен был кто-то из тех времен. Это было ограничено с моей стороны. Мы с Дином так подходим друг другу. Он делает такие штуки, покусывает мою шею, когда мы лежим в постели…это так, заводит, — взвизгнула она. — Надеюсь, это не вызовет никакой неловкости, Джин, — быстро добавила она. Она отмахнулась. — Брось, мы с Дином просто целовались, когда мне было пятнадцать. Мы уже давно все живем дальше, — и с фирменной усмешкой Уизли она наклонилась к Луне и добавила: — Забини там наверху выглядит отлично, — она указала на небо, где уже началась схватка. — Да, он очень красивый, — мечтательно сказала Луна. — Я принимаю его семя больше трех раз в день. В нашу первую брачную ночь я встала на четвереньки, и позволила своему аромату разлиться по спальне, чтобы он не смог устоять перед соблазном прикоснуться ко мне. Сначала ему нужно было почувствовать мое возбуждение. Ему особенно нравится, когда мои ноги обхватывают его шею, в этом положении, он может проникнуть очень глубоко. Мы оба согласны, что это самая эффективная поза для зачатия. Все три девушки уставились на нее. Гермиона допила вино. Парвати ошеломленно, но с восхищением ухмыльнулась. — Что ж, — кивнула Джинни. — Молодец, Луна. Перебор для воскресенья, но…мы за тебя рады. Остаток игры они провели разговаривая на другие темы. Гермиона сознательно старалась не затрагивать свои проблемы, тем более, было похоже, что больше ни у кого их не было. И все же, где-то в глубине ее сознания звучал голос Драко: «В конце концов, всем будет все равно». Они будут кивать, соглашаться, возможно, говорить добрые слова, но они не поймут. Их опыт был разным. Их взгляды на этот принудительный брак были разными. Она не была уверена, было ли это связано с тем, что остальные выросли в этом обществе, были воспитаны с определенными ожиданиями. Рассматривали этот закон как нечто почти нормальное. Эта разница во взглядах все искажала, но она отвлеклась. Она выпила всего два бокала вина, просто чтобы не сойти с ума. Остаток дня она проведет, прочесывая обширную библиотеку Малфоя в поисках чего-нибудь, что могло бы помочь ей пролить свет на магические брачные узы. Хотя если судить по утренней неразберихе, ей, вероятно, понадобится помощь Малфоя, чтобы не заблудиться и не застрять в подвалах. Если, конечно, он вообще станет с ней сегодня разговаривать.

***

Рон выкладывался на матче изо всех сил, в основном, чтобы выплеснуть гнев, мучавший его всю ночь. Он слышал, как Пэнси вернулась домой и отправилась спать, но сам он почти не спал. В голове прокручивался миллион различных сценариев, и все они заканчивались одинаково — Малфой получал в нос. Когда он заставил себя прийти на встречу с друзьями этим утром, он был измотан и опустошен, но не до такой степени, чтобы это помешало ему блокировать каждый квоффл, попадавшийся ему на пути. Его подпитывали адреналин, горечь и, возможно, легкое смущение после того, как Джинни поддразнила его тем, что он влюблен в Паркинсон. Вернувшись домой, он столкнулся с ней. Как обычно, она выглядела до смешного прекрасной. Ее топ открывал плоский живот, повернувшись к нему, она теребила пуговицы. Он выглядел полным болваном: потным, грязным, совсем не похожим на тех аристократов, от которых всегда пахло дорогим одеколоном, и которые даже когда потели, больше напоминали профессиональных спортсменов. Тем не менее, он решил, что ей полезно будет пойти развеяться. Чего он не ожидал, так это того, что ее не будет так долго. Часы шли. Не смотря на все свои самые благородные намерения, он постоянно поглядывал на часы, гадая, где она. В конце концов, он включил телевизор, чтобы скоротать время. Что-то привычное. Что-то, напоминающее его прежнюю жизнь, до того, как в нее вторглась Пэнси Паркинсон. Когда она вернулась домой и заговорила о Малфое, его это удивило. Словно она думала об этом весь день. Словно подбирала слова, чтобы извиниться за его поведение. Рон почувствовал, как будто она уже не раз делала это в прошлом. Он знал, что у них были отношения, выходящие за рамки дружбы, и да, это раздражало его куда сильнее, чем он готов был признать вслух, но эти проблески честности и уязвимости Пэнси выбивали его из колеи. Он наблюдал, как она сбрасывает с себя слой за слоем, открывая настоящую себя за безупречным фасадом. Посмотрев слишком большое количество серий «Секретных материалов», Рон отправился спать. Малдер и Скалли снова оставили его с загадками, все его тело затекло от сидения на диване, особенно плечи. Он застонал и опустился на матрас, все его конечности ныли. Кровать показалась мягчайшим облаком. Он выключил свет и выдохнул, глядя в потолок. Наконец-то, покой. Затем он услышал всхлип. Его глаза распахнулись. Рон замер, вслушиваясь. Неужели Пэнси снова плачет? Эта мысль его раздавила. Неужели она так ненавидела это? Жить с ним? Он давал ей пространство, доброту, компанию — все, что ей было нужно. Разве она этого не видела? Когда его сомнения почти поглотили его, он услышал это снова. На этот раз это был не совсем всхлип. Скорее сдавленный писк. Она определенно не плакала. Этот звук — мурлыкающий, покалывающий, несомненно интимный, был ее стоном. Все его тело напряглось. Не может этого быть. Затем последовал еще один, и он пронзил его прямо сквозь позвоночник, словно он был оголенным проводом. Он сглотнул, во рту пересохло, а затем он медленно наполнился слюной. Рука дернулась. Не смей, — сказал он себе. Но жар в паху все нарастал по мере того как звуки из ее комнаты становились все более жаркими. Она трогала себя. Эти хриплые стоны, похожие на нежное мяукание — Рону хотелось проглотить их с ее губ. Он поерзал под одеялом. Член был уже твердым, и его ладонь инстинктивно нащупала его основание, крепко сжав. Ему не следует этого делать. Он не может. Дрочить просто от одной мысли о том, что Пэнси Паркинсон ласкает себя? Эту черту нельзя было переступать. Но тут раздался еще один стон, на этот раз более глубокий, и его мысли лихорадочно заметались: могла ли она думать о нем? Эта шальная мысль заставила его руку снова сжать член. Он снова замер. Нет. Конечно, нет. Наверняка, она думала о каком-нибудь наследнике Священных Двадцати Восьми с трастовым фондом. Этой мысли было достаточно, чтобы его возбуждение угасло. Он опустил руку и застонал в подушку. Еще один вскрик эхом пронесся сквозь стену, разделявшую их спальни. Самый громкий из всех, что он слышал. Рон зажмурился. Она кончала. Боги, он бы все отдал, чтобы увидеть это. Быть тем, кто извлекает из нее эти стоны. Чтобы она извивалась под его руками, а не под своими собственными. Это были очень опасные мысли. Они были друзьями, друзьями поневоле. У него была отвратительная привычка фантазировать о самых близких людях. Он годами занимался этим с Гермионой, и ничего особенно хорошего не вышло. Ему нужно было уничтожить это влечение, пока оно не переросло во что-то худшее. Друзья не могут дрочить на своих друзей. Даже если эти друзья издают самые крышесносные стоны, которые он когда-либо слышал. Рон снова не мог заснуть. На этот раз из-за непрекращающейся пульсации между ног и нарастающего сексуального разочарования, которое становилось невыносимым. Он мог бы просто подрочить, получить разрядку и просто заснуть, как сделал бы любой здравомыслящий мужчина. Но он этого не сделал. Потому что знал, что в его голове может возникнуть только один образ. Пэнси Паркинсон. Ее пухлые, приоткрытые губы. Рон тихо выругался, просто подумав об этом. Ему нужно было остановиться. Нужно полностью лишить ее сексуальности в своем воображении, думать о ней, как о соседке по квартире. Соседке. А не как о женщине, которая в буквальном смысле доводила его до безумия стонами из соседней комнаты. Прошлая ночь подвергла его испытанию, к которому он не был готов. Проснувшись, он провел рукой по лицу и волосам — холодная вода практически не разбудила его. Кофе помог, но ненадолго. Впереди была двенадцатичасовая смена в Аврорате, и никакого конца этому не было видно. И все же, собирая себе обед, он думал о другом. Паркинсон сегодня работает в магазине вместе с Джорджем. Джорджем, который питался исключительно сладостями, сарказмом и изредка мясным пирогом. Зная это, Рон достал еще один бумажный пакет. Он положил в него горячую булочку — мама накануне прислала свежую партию. Потом яблоко. Несколько кусочков бри. Он не был уверен, что ей на самом деле нравится, кроме дорогой еды навынос. На днях она покупала свежие фрукты, поэтому он добавил немного винограда, на всякий случай. И положил один из протеиновых коктейлей. Один из тех, на которые она смотрела как на яд, хотя ей все-таки стоило их пить, учитывая, что она клевала еду как птичка. Он написал ее имя на клочке пергамента и оставил пакет на столешнице, наложив охлаждающее заклинание, чтобы сохранить свежесть. Он остановился. Снова посмотрел на пакет. Он вернулся к столешнице, достал лист пергамента и перевернул его. Он написал на обороте глупую шутку, которую ему рассказал Фред много лет назад. Она была нелепой. И, возможно, не такой уж смешной. Но он сложил ее, засунул в пакет и отправился на работу через камин. Рабочий день растянулся почти на шестнадцать часов. Рон и Гарри были близки к тому, чтобы поймать контрабандиста из Лютного, обнаружив его у Горбина и Бэркса, но несколько метких заклинаний и кое-какая скрытая поддержка дали ублюдку достаточно времени, чтобы скрыться. Рон в итоге отделался ожогами и синяками. Быстрое исцеление от министерской медсестры, пузырек зелья сна без сновидений, и он вернулся домой через камин, когда уже было практически девять вечера. В квартире было темно и тихо. Двери Пэнси были закрыты. Он принял душ, все еще ощущая боль в плечах от прошедшего дня и рухнул на кровать. Он откупорил флакон и хотел было уже его опрокинуть, но… Вот оно снова. Стоны, которые уже начинали его преследовать. Рон зажмурил глаза, словно пытаясь отгородиться от ее блаженства. Весь день он охотился за темными артефактами, уклонялся от проклятий и сдерживал свою одержимость ею, и вот опять. Его сила воли таяла. Она растягивала удовольствие. Растягивала на долгие мгновения, словно хотела, чтобы он страдал. Рон напряг слух, чтобы услышать имя, любое имя, что-то, что подтолкнет его к этой пропасти. Имя, которое напомнит ему о том, что она не думает о нем. Но ничего. Только звуки извивающейся от удовольствия Паркинсон по ту сторону стены уже вторую ночь подряд. Он осушил флакон одним глотком, молясь, чтобы сон настиг его прежде, чем он успеет сдаться и обхватить свой член в такт ее оргазму. Следующие три дня прошли по тому же распорядку: он просыпался, собирал ей обед, царапал глупую шутку на клочке пергамента и уходил до ее возвращения с йогалатеса. Работа была тяжелой, напряженной, они проводили долгие часы в погоне за контрабандистом. Каждую ночь он возвращался в тихую квартиру, к закрытой двери и звукам разрядки Пэнси. Рон еще не сломался. Он не осмеливался прикасаться к себе. Это становилось практически титаническим трудом. Его терпение истощалось, он становился все более раздражительным. Его сдержанность? Висела на чертовом волоске. К четвергу он, наконец, добрался до дома в районе семи. Маленькое чудо. И вот она, раскинувшись на диване в гостиной, листает журнал в пижамных шортиках и белой майке. Рон замер у камина, каждая клеточка в его теле напряглась. Мерлин испытывал его. Это было единственное объяснение. Разве он недостаточно страдал? Он выдохнул через нос и заставил себя отвести взгляд. Он вот-вот загорится. — Все в порядке? Ты каждый день работаешь допоздна, — спросила Пэнси, приподняв ресницы, чтобы взглянуть на него. Они нормально не разговаривали с воскресенья. — Да, — вздохнул он. — В Лютном обнаружился контрабандист, которого мы пытаемся поймать уже несколько месяцев. Думали, что поймаем его в понедельник, но все посыпалось, так что теперь нас ждет куча бумажной волокиты. Завтра буду в магазине. Как там дела? Джордж к тебе не пристает? — последний вопрос был задан в шутку. — Я надеялась, что ты сможешь взглянуть на несколько моих готовых эскизов для защитной линейки. Хочу запустить их до ЧудоВедьмы. Мне нужно твое мнение, Джордж слишком старается меня не обидеть, — улыбнулась она, откладывая журнал. Его сердце заколотилось. — Конечно, с удовольствием посмотрю, — ответил он, и тут же у него заурчало в животе. Он повернул на кухню. — Кстати, мне понравились шутки, — тихо сказала она, краснея, и почти смущаясь. На мгновение ему показалось, что она нервничает. — Я подумал, что, возможно, они тебя повеселят, — сказал он, стараясь не выдать свою гордость. Она потянувшись, поднялась. — Ладно, я пойду спать. Увидимся утром. Рон кивнул, глядя ей вслед. У него сформировался тревожно-избегающий тип привязанности ко всем кроватям, которые стоят в непосредственной близости от кровати Пэнси. Он неопределенно хмыкнул в знак согласия, затем побрел на кухню, доел остатки еды и удалился в свою спальню. С квиддичным еженедельником в руке он рухнул на матрас, убеждая себя, что будет читать, пока не уснет. Но уже в четвертый раз за неделю он услышал ее. Ее. Прерывистое дыхание. Всхлипы. Стоны. Неужели она не понимала, насколько тонкими были эти чертовы стены? Он уже был скользким от пота, стараясь не обращать внимания. Пытался не хотеть. Но с его сопротивлением было покончено. Он спустил трусы вниз, схватился за основание члена и начал яросто поглаживать по всей длине. Сквозь стиснутые зубы вырвался стон от нахлынувших ощущений. Каждый раз, когда стонала Пэнси, он тянул чуть резче, рисуя в своей голове яркие, непристойные образы. Она на коленях, задница задрана кверху, теплый и влажный рот обнимает его член. Он провел большим пальцем по капельке выступившей смазки на кончике, представляя, что это ее возбуждение покрывает его. Ее звуки становились все более страстными, и он застонал в ответ, немного громче, чем собирался. Он закусил нижнюю губу, ловя ритм ее голоса. В его воображении она облизывала и сосала, и он мог поклясться, что услышал приглушенное, тоскливое «Ро-он» по другую сторону стены. Он замер, но убедил себя, что ему показалось. Это невозможно. Она бы никогда не стала. Он продолжил. Теперь он задыхался, в погоне за своим наслаждением, желая кончить одновременно с ней. Она кричала, их разделяли только тонкий гипс и дерево, он абсолютно потерялся в этих ощущениях. — Блять, Паркинсон, — простонал он в подушку, когда раскаленное добела наслаждение заставило его увидеть звезды. Тугая горячая струя выплеснулась на его руку и живот. Так много. Его оргазм казался бесконечным. Он вжался в подушку, чтобы заглушить стоны, хотя она, скорее всего, не сможет услышать его за собственными. Это был его лучший сон за последние две недели. На утро он встретил ее в коридоре с черным кофе в руке. Он молча передал ей чашку, пока она заправляла прядь волос за ухо. Его глаза еще толком не открылись после сна. На ее щеках красовался румянец, но не могла же она его услышать? И все же по дороге в магазин, они оба держали руки в карманах, избегая встречаться взглядами. Рон не отрывал глаз от мостовой, мысли путались. Что, если она знала? Что, если она каким-то образом догадалась каким извращенцем он был — дрочил под одеялом под звуки ее стонов через стену? Нет, это просто обычная неловкость после бала. Вот и все. В последнее время, они не так много времени проводили вместе. И он хотел это исправить, устранить эту неловкость между ними. Он хотел, чтобы она была в его жизни. Просто не умел этого показывать. И, возможно, чересчур увлекся ею. Они уже практически дошли до магазина, когда он выпалил: — Хочешь пойти на ужин к моим родителям в воскресенье? Она замерла на месте, уставившись на него так, словно он только что предложил ей сразиться на дуэли с Волдемортом. — Ты хочешь, чтобы я пошла на ужин с твоими родителями? — Ну, ты пригласила меня на бал, — пожал он плечами, сбитый с толку. — Просто отвечаю на предложение. — Бал не очень-то хорошо закончился, верно? — сухо спросила она, сморщив нос в той снобисткой манере, которую он начинал находить предательски милой. — Если ты не хочешь, это нормально, — быстро сказал он. — Я просто подумал…там, скорее всего, не будет никаких ссор. Я не ссорился с братьями по-настоящему с самого детства. Думаю, Джордж тоже будет рад, если ты придешь. Скорее всего, будут еще Джинни и Гарри, может быть Чарли, если он приедет. Джордж будет с Анджелиной, конечно же. Билл и Флер сейчас во Франции, а Перси и Пенелопа подхватили грипп, так что должно быть довольно тихо, — невнятно пробормотал он. — И твои родители не будут против? — Думаю, они хотели познакомиться с тобой еще с того момента, как нас распределили друг к другу, — отметил Рон. — Я просто не хотел на тебя давить и усугублять ситуацию. Но если ты согласишься, они будут в восторге. Она шмыгнула носом, поправляя кольцо на пальце — то самое, что он ей подарил, она носила его каждый день. — Ладно. Он кивнул, чувствуя как его сердце колотится о ребра. — Хорошо, тогда, пожалуй, нам пора идти. — Да, — сказала она, идя впереди него к дверям магазина. — Хочешь заглянуть в мой чулан, чтобы посмотреть эскизы? Он поморщился. — Это кабинет. Паркинсон, пожалуйста, не говори никому, что я посадил тебя в чулан. Особенно Гарри.