Хакуджи/Коюки

С появлением в доме Хакуджи Коюки удивительно быстро пошла на поправку. Но ни она, ни ее отец толком и не понимали, в чем же было дело. Лекарств ей новых не давали, дозу старых не меняли, Хакуджи ухаживал за ней не лучше и не хуже отошедшей в мир иной матери. Коюки не сразу догадалась, в чем было дело. Хакуджи как-то пообещал отвести ее на фестиваль — через год, через два — когда поправится. И Коюки согласилась пойти. Согласилась поверить, что когда-нибудь она точно сможет это сделать. Слабая, прибитая к футону Коюки уже давно не особо верила в себя — но она поверила Хакуджи. Он не переставал изо дня в день ухаживать за ней, зная, что рано или поздно она встанет на ноги, и он уже точно сможет посвящать все свое время тренировкам. Коюки не хотелось, чтобы из-за нее Хакуджи обманулся. Ей не хотелось, чтобы он был с ней до ее самого последнего приступа. Коюки хотелось большего — и для него, и для себя. — Ты… так стараешься. Почему? — Коюки редко заговаривала с Хакуджи, она видела, что он и сам обычно не горел желанием отвлекаться на пустую болтовню. Он приходил к ней, чтобы просто выполнить свою работу — ни на минуту дольше он чаще всего у нее не задерживался. Как только последние лекарства Коюки выпивались под его выжидающим тяжелым взглядом, он хватал таз с мокрыми кусками ткани и уносился куда подальше — к своему учителю на тренировочное поле. — Потому что твой отец сказал присматривать за тобой. Сама же слышала. Хакуджи всегда был предельно прямолинеен и до грубого прост. Коюки это в нем нравилось до дрожи в слабых коленях. Вот только она не сразу себе это признала — просто Хакуджи был первым, кто помимо отца и покойной матери остался при ней так надолго — к Хакуджи нельзя было не привязаться. — У тебя… хорошо получается, — каждый раз, когда Хакуджи приходил к ней, она не знала, куда же спрятать свой стыд и смущение. Она не видела в его глазах раздражения или усталости — нет, Хакуджи вовсе не утомился бегать за ней с тряпками, с лекарствами; он никогда ни взглядом, ни словом так и не дал ей понять, что ему было противно; что она его достала. И все равно Коюки с каждым днем чувствовала, как в ее теле все сильнее и сильнее растекалась липкая вина. Она не хотела быть прикованной к постели, но еще больше она не хотела, чтобы к ней был прикован и Хакуджи. Пусть и проводить время с ним Коюки очень-очень нравилось. С каждым днем — все сильнее. — Конечно. Твой отец же сказал, что у меня все получится. Да и ты не такая проблемная, как оказалось. Каждый раз, когда Хакуджи заводил с ней разговор и хотя бы со слабым интересом посматривал в ее сторону, в груди Коюки что-то начинало трепетать. Его слова всегда были такими простыми, в них не было ни обманчивых пустых утешений, ни сладкой лжи — Хакуджи просто говорил, что думал; он говорил, что считал правдой. И в его правду Коюки хотелось верить больше, чем в свою. — Спасибо, — как-то прошептала она, когда Хакуджи в очередной раз провозился с ней до позднего вечера из-за ее очередного приступа. Тогда он впервые нахмурился, пристально посмотрев на нее, а у нее впервые все замерло от его глубокого напряженного взгляда. — За что? — Хакуджи принюхался к отвару, который сам же прямо перед Коюки приготовил, и поморщился. Она снова почему-то почувствовала себя ужасно виноватой. Хакуджи хотелось не только поблагодарить от всего сердца, но еще и извиниться перед ним за все. Но Коюки только закусила губу и отвела взгляд. Она пока еще очень плохо знала Хакуджи, но уже догадывалась — ее извинения ему были совсем не нужны. Они бы ему, может, даже не понравились. — За то, что ты делаешь для меня, Хакуджи, — прошептала она еще тише. Хакуджи нахмурился еще сильнее. При свете лишь одной горящей свечи в комнате его черты лица казались особенно резкими, жесткими. Но Коюки это нисколько не пугало — Хакуджи ее еще ни разу нисколько не напугал. — Меня твой отец попросил, я говорил уже. Да и ты сама знаешь. Коюки знала. Но почему-то она упорно наивно надеялась услышать от него что-то другое. Что-то, что Хакуджи никогда ей не скажет, сколько бы она ни ждала. Она понимала это — Коюки ведь была больна только телом, но не рассудком. — Знаю… и все равно спасибо тебе. Ты ведь не должен… — ее и без того слабое, едва слышное дыхание совсем сбилось, когда Хакуджи протянул ей отвар и едва коснулся кончиками пальцев ее. Внутри все затрепетало от разлившегося жара, щеки загорелись, но Хакуджи даже не заметил перемены на ее лице. — Должен. Я твоему отцу должен, — он снова ужалил ее своим ответом не раздумывая. Коюки прикрыла глаза, губы невольно задрожали. Она выпила отвар до последнего глотка — с каждым разом у Хакуджи он получался лучше и лучше — вкуснее. С каждым разом она убеждала себя в этом сильнее и сильнее, невольно морщась от едкой горечи на языке.

***

Шло время, Коюки становилось лучше и лучше, Хакуджи уже давно почти не бегал вокруг нее с тряпками и отварами, теперь он постоянно пропадал на тренировках вместе с ее отцом. Но Коюки не то чтобы была этому очень рада. Иногда она даже жалела, что приступы больше совсем не душили ее по ночам-вечерам — теперь свободно дышать ей не давало совсем другое. Тоже почти неизлечимое. Коюки скучала по тем дням, когда Хакуджи часами мог проводить у ее постели — она скучала и кляла себя за это. Она будто смеялась над богами, которые все-таки смилостивились над ней и подарили ей шанс на долгую жизнь, своими жалкими сожалениями она будто выпрашивала у них себе новое проклятие. Не смеялась Коюки только над своими чувствами, которые с каждым днем расцветали в ней все ярче и ярче. Чем реже она виделась с Хакуджи, тем больше она убеждалась, как же ей его все-таки не хватало. Она думала о нем каждую свободную и несвободную минуту. И снова и снова стыдила себя за это. С тех пор как она пошла на поправку, Хакуджи с ней почти не пересекался даже дома — только в моменты, когда отец собирал их вместе. Коюки могла бы подумать, что Хакуджи намеренно зачем-то избегал ее — она ему просто успела надоесть за время болезни, или же он тоже чувствовал себя как-то неловко рядом с ней, но она быстро пресекала подобные глупые мысли. Коюки знала, что все было намного проще: Хакуджи не было до нее совершенно никакого дела. Она поправилась, за ней больше не нужно было ухаживать — Хакуджи больше не нужно было о ней беспокоиться. Ее отцу больше не нужно было просить его о ней беспокоиться. Коюки было тяжело, но она все-таки сумела примириться с тем, что Хакуджи становился только дальше от нее. Она знала, что не сможет хоть как-то это изменить — свои чувства в душу другому человеку ты не вложишь. Коюки уходила в заботы по дому, в чтение книг, в прогулки по саду, который отец когда-то специально вырастил для них с матерью. Все переменилось в серой беспросветной жизни Коюки тогда, когда отец предложил Хакуджи не просто стать его преемником, а стать частью их семьи. Стать мужем своей любимой и единственной дочери. Коюки помнила, что тогда она не могла поднять глаза ни на отца, ни на Хакуджи. Лицо пылало, а ресницы предательски подрагивали. Но совсем не от смущения — от страха. А вдруг… Вдруг Он откажется?.. В глубине души Коюки знала, что этого не случится — за все эти годы Хакуджи слишком привязался к ее отцу, он ни за что не упустил бы шанс стать к нему еще ближе — стать частью его семьи. Даже если ради этого придется жениться на той, в чью сторону он смотрел через раз и то по необходимости. Слабая болезная Коюки с детства привыкла радоваться мелочам. Вот и сейчас она была безумно счастлива от одной лишь мысли, что совсем скоро она станет ближе с Хакуджи хотя бы формально. Хотя бы потому, что так решил ее отец. Коюки знала, Хакуджи был честен перед самим собой — если бы она ему была совсем неприятна и, может быть, даже противна, он бы отказался. Даже ради ее отца не связал бы себя удушливыми узами. Но Хакуджи согласился. Согласился взглянуть на нее, взять за руку. Он впервые посмотрел на нее как-то иначе — с искренним удивлением и немым вопросом. Кажется, он даже не поверил, что ему и правда такое предложили; что Коюки действительно была согласна отдать ему свое сердце. Хотя бы формально.

***

— Скажи, а ты… женишься на мне только потому, что тебе так сказал мой отец? Коюки не знала, почему она решила спросить об этом именно в тот самый вечер — в тот самый вечер, когда Хакуджи наконец исполнил свое обещание — привел ее на тот самый фестиваль к тем самым горящим фейерверкам. Как она ни старалась, у нее все никак не получалось ослепиться праздничным цветом, шумом — весь вечер она смотрела только на Хакуджи, который был рядом, который не отпускал ее руки, будто думая, что она точно где-нибудь без него оступится и что-нибудь себе сломает. Или вообще пропадет. Коюки и правда иногда очень этого хотелось. — Я женюсь на тебе потому, что я нашел свой дом, — ответы Хакуджи как всегда были просты и жестоко честны. Коюки тогда едва не поперхнулась холодным вечерним воздухом, в глазах ее и Хакуджи что-то загорелось — вместе с очередным взрывом фейерверка прямо у них над головами. Коюки сжала ладонь Хакуджи в своей, ломано улыбнулась. Она надеялась, что когда-нибудь ее жених ответит на ее вопрос иначе, посмотрит на нее иначе. Коюки ведь не хотелось быть для Хакуджи лишь частью «дома», в котором он так хорошо прижился. Коюки хотелось стать для него чем-то большим — стать тем, чем для нее был он сам. Последний взрыв фейерверка окрасил черное небо в розово-голубые цвета. Коюки задрожала, прижалась к Хакуджи крепче. Сейчас он был рядом, сейчас они были близки хотя бы так — сейчас было важно только это. И для нее, и, может быть, даже немного для него. Об остальном она помечтает после. Болезная Коюки еще в детстве научилась надеяться и верить во что-то несбыточное, несмотря ни на что. Даже если это было совсем глупо и безнадежно.