Гию/Шинобу

После того, как ценой жизни Сабито Гию попал в штаб охотников, он не спешил заводить новых близких друзей. Даже простых товарищей он старался сторониться. Даже на заданиях он старался разбираться с демонами в одиночку — чтобы больше никто его не прикрывал, чтобы больше никто из-за него не погибал. Гию никогда особо не интересовало, чем жил штаб, из которого он выходил только на охоту. Гию старался вести себя отстраненно, старался не бросать ни на кого лишнего взгляда. Ни на кого, кроме Шинобу Кочо. На семью Кочо Гию почти сразу обратил невольное внимание — слишком уж в штабе охотников было редкостью, что братья, сестры или дети с родителями охотились бок о бок на демонов. Чаще всего здесь прибивались забытые и потерянные одичавшие дети-одиночки — идеальное орудие для борьбы против демонов. Идеальное, потому что единственное и идейно заряженное. Идеальное место для неприкаянного Томиоки Гию. Он бы, может быть, тоже был бы рад уйти следом за Сабито и сестрой в какой-нибудь неравной битве, вот только пока его пустая, наполненная лишь тренировками и миссиями жизнь никуда не собиралась отпускать. Организация охотников уже не одно столетие было пристанищем для таких как он — для так и не нашедших никакого иного приюта брошенных и обездоленных. Семья Кочо в это место, казалось, совсем не вписывалась. Канаэ-сан всегда светилась, улыбалась — даже когда прощалась с погибшими товарищами на общем захоронении — в такие моменты она всегда улыбалась мертво, пусто — так, что Гию иногда даже забывал, как дышать. В такие моменты он тоже мертвел, становился цвета этих же надгробных плит. Шинобу Кочо была другой — на памяти Гию она редко улыбалась. Чаще злилась — особенно, когда он украдкой засматривался на нее. — Что уставился? — когда Шинобу щурилась, у Гию невольно дергался правый глаз и потели ладони. Он уже знал: она делала так только тогда, когда ее злили. Или когда заставали врасплох. У Гию неплохо получалось и то, и другое. Случайно. Неосознанно. С каждым месяцем все чаще и чаще. — На тебя… бабочка села, — выдавил из себя он, останавливая пустой взгляд на мелком назойливом насекомом, нагло усевшимся Шинобу Кочо прямо на плечо. Та даже не подумала ее смахнуть. Гию уже давно успел подметить: бабочки нравились Шинобу намного больше людей. Намного больше, чем Томиока Гию. — Врешь. Ты давно на меня смотрел. Что, понравилась? Я не про бабочку, — в ее голосе Гию без труда услышал уже давно знакомую жестокую насмешку. Шинобу не нравилось, когда он наблюдал за ней на тренировках, когда посиживал брошенной побитой собачкой у дома Бабочки в свое редкое свободное время. Но ей очень нравилось смеяться над ним: взглядом, улыбкой, колючими издевками. В Шинобу буквально все говорило о том, насколько Томиока Гию ей не нравился — насколько он ее достал. Но он продолжал посматривать на нее. А она продолжала над этим смеяться. — Да, нравишься, — Гию уже знал, что она никогда не воспринимала всерьез ни его слова, ни его самого. Поэтому быть откровенным с ней было даже проще, чем с самим собой. — А ты мне нет. Странный ты. Вечно хмурый такой. И дуешься смешно, когда у тебя на тренировках что-то не получается. И вообще ты… смешной. Тебе еще никто не говорил разве? С тобой вообще кто-то кроме меня разговаривает? Шинобу делала глубокий вдох только тогда, когда Гию начинал ей уже надоедать до колик в животе. А надоедал он ей обычно очень быстро — хватало всего пары фраз. Ей. Или его. — Я… не смешной. — Мне виднее. Гию хотел бы верить Шинобу даже в этом, вот только ее правда казалась ему слишком уж обидной — не правдой вовсе. Шинобу просто каждый раз хотелось задеть, уколоть его посильнее. И Гию благодушно ей это позволял. От Шинобу он ничего другого и не ждал. Не хотел ждать. А она не хотела меняться. Даже несмотря на то, что ей самой довольно быстро надоело придумывать Гию новые «недуги» вроде «неказистого», «скучного», «раздражающего», «надменного». Гию принимал на веру все, что Шинобу ему говорила. Пусть и с каждой их неслучайной встречей говорила она все меньше и меньше. Чаще всего она осуждающе выжидающе смотрела — ждала, когда же Гию сам свернет с тропы, ведущей на их тренировочное поле или же в дом Бабочки. Гию редко сворачивал — он слишком часто тормозил. Будто бы назло Шинобу, которая внезапно довольно быстро с этим примирилась. Все-таки продолжила придумывать Гию Томиоке новые диагнозы. И видеться с ним чаще и чаще.

***

Все переменилось тогда, когда Шинобу, как и он когда-то, потеряла старшую сестру — единственного близкого человека в штабе, единственного человека, за чье светло-нежное хаори она держалась до последнего, стараясь не отставать от него ни на шаг. Когда пришли вести о смерти Канаэ-сан, Шинобу пропала из виду на несколько месяцев. Гию не знал, куда именно. Он и не пытался долго над этим думать или же бежать ее искать. Наверняка она просто взяла себе какую-то миссию на другой конец страны. Ей нужно было побыть одной — ей нужно было хотя бы попробовать излить всю свою боль и горечь утраты на тварей-демонов. Гию бы так и сделал — после смерти Сабито, сестры он и сам старался бежать как можно дальше и кричать как можно тише, не выпуская из рук окровавленный горящий синим пламенем клинок. Гию думал, что Шинобу была такой же — чувствовала так же. Ему хотелось думать, что хоть в чем-то они были похожи. Хоть в чем-то теперь были даже немного близки. Впервые встретив Шинобу снова на тренировочном поле, Гию понял, что ошибся. Шинобу была не такая, как он. Она была сильнее. Живучая Бабочка. — Мне жаль, — он знал, что Шинобу не ждала от него никаких сожалений. Он видел, что она успела скривиться еще до того, как он открыл рот. Гию было все равно — Шинобу же как-то уже говорила, что он был совсем не чуткий. Поэтому Гию сейчас имел право говорить то, что хотел сказать. И что так не хотела услышать Шинобу. — Я не просила твоей жалости. Это был первый раз, когда улыбка Шинобу напугала его — она была какой-то слишком уж липкой, неестественной, мертвой. Почти как у Канаэ Кочо, которая подобной улыбкой когда-то провожала каждого, кто погибал на очередном задании и навсегда покоился в холодной земле в саду глициний. Шинобу эта улыбка совсем не шла. Особенно, когда она улыбалась ею именно ему. — Ты никогда меня ни о чем не просила, — Гию видел, как дрогнули у Шинобу сначала плечи, потом губы. Но она и не подумала стереть убогую улыбку с лица — она лишь улыбнулась еще шире. Теперь Гию увидел в ней что-то даже безумное. — Потому что ты ничего не сможешь мне дать, — отчеканила каждое слово она, кутаясь в свое новое хаори — старое хаори сестры. — Тебе от меня ничего и не нужно. Шинобу поджала губы, ее большие глаза блеснули недобрым тусклым огнем. Наверное, это был первый раз, когда она не стала с ним спорить — Гию наконец-то мог уйти от нее победителем. Но тогда он будто назло самому себе так и остался стоять в пустом одиночестве неприкаянного до самого заката.

***

— Поздравляю вас, Томиока-сан. На нашей службе вы оказались не таким уж бесполезным, как я думала. Простите мне мои гадкие мысли. Мои гадкие слова можете не прощать. Гию и правда оказался не таким бесполезным, каковым он сам считал себя долгое время. Он не до конца понимал, как же без Сабито он смог сам добраться до звания Столпа, но это было так. Правда, он так и не смог получить ни толики радости от нового высшего ранга, тяжелым грузом упавшим ему на плечи. Гию знал, что он был его недостоин — он получил его по ошибке. Как и дважды вырученный кем-то другим шанс на свою жалкую никчемную жизнь. Шинобу, первая и единственная поздравившая его с повышением, казалось, тоже это понимала. Видела его насквозь. Гию все еще хотелось наивно верить, что хоть в чем-то они могли быть близки, хоть в чем-то они могли друг друга понять. Хотя бы один-два раза за все время их натянутого «общения». Под насмешливым обжигающим взглядом Шинобу ему особенно нравилось ошибаться. — Ты все равно будешь думать про меня… гадости. Мой ранг Столпа Воды ничего не изменит. Потому что ты не изменилась, — Гию знал, что он был прав. И эта правда его самого почти до трепета удивляла. Где-то в глубине души даже восхищала. После смерти старшей сестры Шинобу почти не изменилась — только улыбаться стала чаще. И еще чаще стала искать встречи с ним — чтобы снова хоть как-то поддеть, ужалить, укусить. Гию все еще даже не пытался ей сопротивляться. Ему все еще нравилось, как эта Бабочка продолжала маячить у него перед глазами, но так и не решалась сесть ему хотя бы на плечо. Будто она думала, что Гию мог резко безжалостно прихлопнуть ее. За все гадкие слова, что она ему успела наговорить за годы. Но Гию не был ни мстительным, ни злопамятным. Он был всего лишь влюбленным — влюбленным глупо и безответно. Звание Столпа и правда почти ничего не изменило — Шинобу он все еще не нравился. Она лишь начала в фальшивой формальной уважительности обращаться к нему на «вы». Тоже издевки ради. Они оба знали: для Шинобу Кочо Гию Томиока по-прежнему так и остался смешным и несуразным. — А вы как будто даже поумнели, Томиока-сан. Вы мне почти начинаете нравиться. Гию не переменился в лице, сдержался — в разговорах с Шинобу с каждым разом это удавалось ему все легче и легче. Его каменная маска леденящего безразличия почти не трескалась — Шинобу его больше почти не задевала. На нем и так уже давно не осталось незадетого места. На поляне, на которой они снова неслучайно встретились в перерывах между миссиями и собраниями, на какое-то время воцарилась тяжелая тишина. Ужасно неловкая. Гию не знал, что ответить Шинобу на ее очевидную ложь — ему совершенно ничего не хотелось отвечать. Но и уходить он совсем не спешил — Гию знал: Шинобу еще не договорила. Не добила его как следует своей же глумливой язвительностью. — А я… Я вам все еще нравлюсь? Гию лишь на мгновение почудился демонический оскал в знакомой мягкой улыбке. Он лишь на мгновение вздрогнул, напрягся — не узнал Шинобу Кочо. — Да. Тебя звание Столпа тоже ведь никак не изменило, — Гию все еще не видел смысла ей лгать. Она нравилась ему, он был влюблен в нее, он восхищался ею — и совсем не считал это чем-то зазорным. В отличие, наверное, от самой Шинобу, которая умела высмеять что угодно, если это касалось Томиоки Гию. Но сейчас она не поспешила обкидывать его своими едкими насмешками — сегодня у нее будто бы было совсем не то настроение. Гию, казалось, понял это по одной лишь новой кривой улыбке. — Вы стали на удивление проницательны, Томиока-сан. Я вами почти восхищена. — Я тебе не верю. Гию и правда не верил ей. Как бы часто они ни встречались, как бы часто он ни думал о ней, ближе друг к другу они все-таки не становились. Шинобу была слишком недосягаемой — она была той самой Бабочкой, которая так и норовила вырваться, улететь от него куда подальше в любой удобный и неудобный момент. А он даже не пытался ее остановить, отловить — потому что он знал, что все равно не сможет ее удержать. Шинобу была слишком далекой, другой. Она была сильной, в отличие от него. Ее не сломила ни смерть родителей, ни смерть сестры — она нисколько не переменилась. Гию очень хотелось не ошибаться хотя бы в этом. И он верил, что не ошибался — продолжал верить все это время. — Напрасно. Томиока-сан, мы же теперь с вами ближайшие соратники — Столпы. Согласитесь, ведь ближе меня у вас здесь все равно никого нет, правда? Кроме меня вы никому не нужны… — Тебе я тоже не нужен. Гию почти отучился моргать правым глазом, когда Шинобу щурилась, смотря на него. Он уже почти привык, что ей не нравилось абсолютно все, что он говорил. Себе он тоже не особо нравился — хоть в этом они все еще сходились. — Неправда, Томиока-сан. С вами весело. И вы меня больше почти не бесите. — Ты опять врешь. — А вы опять становитесь противным занудой. Не надо так, Томиока-сан. Я же вас так никогда не полюблю. В моменты, когда Шинобу особенно начинала злиться, Гию начинал чувствовать себя особенно растерянно. Быстрее, чем он успевал едва слышно выдохнуть и сказать ей что-нибудь ужасно раздражающее и неловкое, она уже исчезала, убегала, улетала. Снова оставляла Гию одного — снова оставляла ждать их новой встречи. Гию знал, что он никогда не сможет ей понравиться, никогда не сможет ей открыться полностью. Потому что в отличие от Шинобу Кочо он от своего прошлого, полного горечи и потерь, оторваться так и не смог. Гию уже давно сам оторвал себе крылья, засушил намертво — до Шинобу Кочо он уже не дорвется. Ему лишь оставалось наивно надеяться, что когда-нибудь она сама подойдет к нему, коснется плеча не кусаясь — сжалится. Научит наконец его тоже улыбаться через боль. Гию ведь тоже очень хотелось снова улыбаться. Хотя бы иногда. Хотя бы только ей. Но Шинобу снова и снова возвращалась к нему лишь за тем, чтобы снова высмеять и его, и все его надежды. Она не собиралась помогать ему, она не собиралась с ним сближаться. Но Гию наивно все еще отказывался в это верить. Он ждал — ждал их каждой новой встречи, ждал той самой встречи, когда Шинобу просто улыбнется ему: мягко, живо. Не так, как улыбалась ее сестра, глядя на могильники. Гию все еще наивно отказывался видеть, понимать, что Шинобу была совсем не той пестрой яркой живучей бабочкой, которой она хотела казаться всем вокруг. Она и правда слишком много врала — себе, всем, ему. Шинобу не поможет ему, даже если он осмелится сам попросить об этом. Потому что ей самой никто уже никогда не поможет. Но об этом она никогда никому не расскажет. А Гию никогда об этом не спросит.