Торг за свободу.

Вечер в Монако проходил для Селены, словно после битвы. Наполеоновской, не иначе. Она никогда не скрывала, что пить не умеет, и даже один лишний глоток алкоголя в её организме немедленно запускал режим «гуляй рванина». Вот теперь эта самая «рванина» полулежала на широком диване в гостиной Шарля, вцепившись в бутылку минералки, которая сдерживала подступающую тошноту. Уж блевать Селене при Шарле не хотелось. Слишком сильно она уже опозорилась за ночь. Она перевела взгляд на Шарля. Он сидел на полу, откинувшись головой на мягкую подушку дивана, его ноги были небрежно вытянуты. Спортивный костюм, наброшенный на него после ухода Карлоса, выглядел помятым, а волосы были взлохмачены. Сидел он так в тишине уже минут пятнадцать, видимо, ему тоже было нелегко после ночных приключений. В квартире стояла тяжелая, виноватая тишина. — Сел, — он даже не открыл глаз, обратившись к ней, — Ради всего святого, принеси из спальни мой телефон. Надо заказать еды, иначе мы умрём здесь вдвоем. Девушка тихо вдохнула — устала. Каждое движение грозило нарушить хрупкое равновесие между желудком и миром. Чтобы встать, пришлось приложить немало усилий, но она приняла вертикальное положение и, стараясь держаться прямо, пошла в направлении хозяйской спальни. Она прошла мимо кухни, где царил идеальный порядок, и подошла к последней двери в коридоре. Селена подняла руку и только когда уже прикоснулась к холодной полированной дверной ручке, поняла: она ещё не заходила туда ни разу. Всё, что она видела, было общим: гостиная, гостевая комната, кухня, балкон. А эта дверь… она вела в его личное, интимное пространство. Туда, где гонщик Шарль Леклер превращался просто в Шарля. Туда, куда она, его доктор и подруга, формально не имела права вторгаться. От этого факта почему-то стало невыносимо волнительно. Тошнота немного отступила, уступив место внезапному, нервному тремору. Это всего лишь телефон. Всего лишь дверь. Но почему-то в этот момент она чувствовала, что стоит на пороге не просто спальни, а чего-то гораздо более важного и опасного. Клик защёлки был оглушительным в бархатной тишине элитной квартиры. Это был до странности бытовой звук, но для Селены он прозвучал, как скрежет церемониальных ворот. Она сделала шаг внутрь. Комната была погружена в мягкий, глубокий вечерний полумрак. Солнце давно село, и единственный источник света — слабый, рассеянный отблеск с набережной, проникавший сквозь тонкие занавеси. Это делало помещение интимным и таинственным. В отличие от хаоса, царившего в ее желудке и голове, здесь всё было на своих местах. Расправленная кровать, сложенная одежда на кресле, книги, выровненные по корешкам на прикроватной тумбе. Это была территория, аккуратная и подконтрольная, что так контрастировало с хаосом, который он сам вносил в её жизнь. Но больше всего в воздухе ощущался он. Не свежий воздух Монако, а Шарль. Резкий, чистый, дорогой аромат его одеколона смешивался с едва уловимым, но при этом интимным запахом сна и дорогого хлопка. Это была концентрация его присутствия, интимность, дистиллированная в воздух. Её взгляд мгновенно приковала кровать: большая, хозяйская, с простым светлым изголовьем. Подушка, всего одна, была смята в том самом месте, где покоилась его голова. На ней, небрежно и символично, лежал черный телефон. Чтобы дойти до цели, ей нужно было пройти всего три шага, но каждый из них был как пересечение границы, которую они оба негласно поклялись не нарушать. Это не доктор шла за рабочим инструментом, это Селена вторгалась в личное пространство мужчины, который уже вторгся в её сердце. Она остановилась у кровати, и её рука дрогнула. Телефон лежал там, где он был максимально уязвим. Она осознала, что граница между рабочим и личным не была пересечена в тумане алкоголя, она окончательно растворилась прямо сейчас, посреди его чистой, залитой вечерним полусветом спальни, незастеленной кровати. Она протянула руку и взяла телефон. Тепло его тела будто осталось на стекле. Селена вышла так же тихо, как вошла, но знала, что вернулась уже совершенно другой. Девушка как будто испуганно, тихо вернулась на место и положила смартфон рядом с головой Шарля, лишь бы не испытывать лишний, никому ненужный контакт. Она опустилась на ковер, скрестив ноги, и постаралась прижаться к дивану так, чтобы физически занять как можно меньше места в его поле зрения. Шарль приоткрыл глаза. В вечернем полумраке его взгляд был ленивым, но цепким. Он взял телефон, и его палец теперь неуверенно скользил по экрану. Он не смотрел на неё, но говорил с ней. — Твои предпочтения? — Он повернул голову в её сторону. Селена махнула рукой, закрывая глаза, словно отмахиваясь от назойливой мухи, которую она была не в силах убить. Мысль о любом вкусе, кроме воды, была оскорбительной для ее истерзанного алкоголем организма. — Понял тебя, — сказал Шарль, и в его голосе проскользнула едва уловимая, теплая улыбка. Он тут же перевел её жест в свой, более дружелюбный и менее катастрофический, контекст. — Тогда закажу поке, которое кажется максимально пресным. И что-нибудь к десерту. Кстати, у тебя бутылка сидра стоит ещё. Селена открыла один глаз, чтобы метнуть в него испепеляющий взгляд. — Тихо, забудь про неё, — её голос был низким и резким, с мужской хрипотцой, — Мне ещё слишком «хорошо» после шампанского, чтобы открывать сидр. Хватит с меня и одной стихийной попойки. Шарль тихо рассмеялся, возвращая взгляд к экрану. — Знал бы, что ты так пьёшь, — Шарль наконец нарушил тишину, его голос звучал скорее устало, чем осуждающе. Он всё ещё держал телефон, но не смотрел на него. — Всё же не пошел бы на яхту. Как тебя там не утошнило. — Вот давай без этого, — отозвалась Селена приглушенно и немного виновато. — Тем более ты сам сказал идти. Но мне, честно, херово. Зря столько выпила, я не вижу меры после трёх бокалов. Она сжалась, словно котёнок, в маленький комок на ковре, прислонившись спиной к дивану. — Хочу к тётушке, — прошептала она, закрывая глаза. — Соскучилась. Взгляд Шарля, до этого сосредоточенный на экране, мгновенно смягчился. Он перевел его на неё. Её поза, её тихий, почти детский голос — всё это было призывом к поддержке, которую он инстинктивно хотел дать. Он колебался. Нарушить границу, преодолеть эти полметра, стать опорой, приобнять, как требовал его внутренний, не-гонщик? Или просто выдержать давящую тишину, уважая её желание отстраниться? Он был слишком робким в таких моментах, боялся пересечь ту невидимую черту, которая давала ей чувство безопасности. Он решил свернуть тему. И, как обычно, свернул её в сторону движения. — Пошли завтра на карт? — предложил он, его голос приобрел более легкий, немного азартный тон. — Давно там не был, поностальгирую. Да и тебя развеять надо. Он ждал, что она, как обычно, начнёт спорить о рисках и его зависимости от этого. Но её ответ был просто вздохом, и это было намного хуже. — Шарль, ты же понимаешь, что всё это глупо, я бы сказала нереально, — Селена подмяла ноги и повернулась в его сторону, но на него не взглянула. Её взгляд уперся в ковер, словно там был написан ответ. — Мы знакомы чуть больше двух недель. Я не понимаю что ты от меня хочешь, объясни. Шарль вздохнул, глубинно, очень нервно, и отбросил попытку заказа еды. Звук этот был тяжелым, как звук болида, заглохшего на старте. Поёрзал на ковре, а потом вскочил на ноги, начиная бродить из стороны в сторону. Селена чувствовала накалённую атмосферу, пламя которой обжигало легкие изнутри. Она горела, но пока не сгорала, лишь тлела. — Я... я не знаю, Сел. Просто я хочу чтобы всё было так. Она перебила его. Резко, безжалостно. — Как так? Чтобы я сидела у тебя в квартире, не имея на это права? Или сопровождала тебя туда куда хочешь ты? Он тоже не стал её дослушивать, резко присел около неё. Его движение было стремительным, будто он не мог больше выносить это расстояние. — Мне тяжело, доктор, и боюсь у моего диагноза нет лечения. Ты же знаешь, я никогда не делал того, что должен. Я всегда делаю то, что чувствую. И я чувствую, что ты должна быть здесь. Просто не дай мне ошибиться, я сам пока что путаюсь, честно признаться боюсь. Но я уверен в том, что я на верном пути. — Замолчи, ты не понимаешь о чём ты говоришь, — голос Селены срывался на крик. Она мотала головой, не хотела слышать всё это, боялась не меньше его. Шарль опять взметнулся вверх, он прошёл до балкона, резко остановился у стеклянной двери, и его силуэт, подсвеченный огнями Монте-Карло, выглядел монументально и потерянно одновременно. — Я уже ничего не понимаю, ничего. — Он устало потёр переносицу, и этот жест был глубоко человеческим. — Почему? Что тебе не нравится? Ты здесь, Сел. Ты со мной. Что ещё нужно? Почему ты так боишься? Девушка ошарашено смотрела на него. В её глазах невольно подступали слёзы, которые она пыталась сдержать, но они уже жгли внутреннюю сторону век. Она задыхалась. В этой огромной квартире внезапно для неё стало слишком тесно, стены сжимались, отнимая кислород. Она поднялась на ноги, медленно, с трудом, для неё земля под ногами перестала быть твёрдой. — Шарль, ты совсем ничего не понимаешь, — темнота давила на виски. Она глотнула воздух, чтобы продолжить. — Ты не видишь, что происходит, ты видишь только то, что хочешь. Я уже говорила тебе: я провела лучшие свои годы с мужем-тираном. Ты его не знал. Это был человек, который постепенно, медленно, забирал у меня всё право на выбор. Он решал, где я буду работать, с кем я буду дружить, что я буду носить. Каждый мой шаг был его контролем, я до сих пор не могу отойти от этого, я боюсь. Боюсь заточения. Боюсь, что кто-то снова возьмёт в руки руль моей жизни. — Она обхватила себя руками, пытаясь удержать ускользающую целостность. — А тут ты. Ты говоришь, что хочешь быть рядом, и что ты делаешь? Ты забираешь у меня возможность решать свои проблемы. Ты увозишь меня к себе домой, планируешь мой отдых, звонишь своему юристу, чтобы он устранил моё прошлое. Ты не спрашиваешь, ты констатируешь: «Я тебе верю. Теперь ты не одна». Ты даже не дал мне решить, хочу ли я быть «не одна»! Ты просто взял и решил. Слёзы, наконец, сорвались, оставив на лице влажные дорожки, которые неприятно щекотали губы. — Ты делаешь всё, чтобы я почувствовала, что я снова не контролирую ситуацию. Ты делаешь всё, чтобы я снова почувствовала себя... привязанной, зависимой. Зачем-то всё это делаешь, Шарль. И это пугает меня до чёртиков. Потому что ты — не тиран. Ты искренний, ты добрый. И ты, черт возьми, Леклер. И я не знаю, как от этого защититься. Прошло минуты две тишины. Густой, обволакивающей в кокон тревожности, недосказанности. Тишина была не просто отсутствием звуков, она была наполнена статическим электричеством их невысказанных страхов. Шарль стоял, застыв у балконной двери, его спина была напряженной, а силуэт казался одиноким на фоне светящегося города. Селена не могла отвести от него глаз. Она чувствовала, как нервные волокна в её руках дрожат, требуя привычного якоря. Селена, наконец, нашла в себе силы, чтобы подняться. Она подошла к косяку двери, ведущей на балкон. Её взгляд скользнул к небольшому столику, где лежала пачка сигарет. Она уже успела оккупировать эту территорию, сделав этот уголок своим, и ей это не нравилось. Хотелось спрятать дрожащие руки, и она нашла своё утешение в сигарете. Девушка вышла на холодный пол балкона, прислонилась спиной к парапету и опустилась. Тихо, обездвижено, сливаясь с ярким пейзажем чужого, сияющего города, который казался ей таким недостижимым и опасным. Сделала глубокую затяжку, и дым в лёгких перебил внутренний голос, срывающийся на крик. Шарль наконец повернулся, глаза были влажными от усталости и разочарования. Он сделал шаг к ней, остановившись у порога. — Селена, прости меня. Я опять облажался. Не вижу этих границ, о которых ты говоришь, пока ты не начинаешь кричать о них. Я просто пытаюсь заботиться о тебе, но я не знаю что мне сделать, чтобы ты поверила. Скажи мне. Я готов сделать всё. От его слов слёзы стали душить ещё сильнее. «Ну зачем, зачем ты всё это говоришь?» — думала она. Селена стряхнула пепел в пепельницу, которая покрылась тонким слоем пыли, явно стояла тут ради приличия, а не за надобностью. — Понимаешь, я же отлично всё осознаю. В этом нет твоей вины, Шарль. Ты просто такой, какой ты есть. Ты как магнит, и привык, что всё, что ты хочешь, притягивается к тебе. Ты мечта множества девушек: красивый, богатый, харизматичный. И всё это — огромный забор частного сектора. Она сделала паузу, глубоко затянувшись. Дым в лёгких был острее, чем страх. — Ты — закрытая, элитная территория, куда не проникают случайные люди, где всё под контролем. И сейчас мне сам подаёшь лестницу, чтобы я перелезла через этот забор. Ты даешь мне ключи от своего дома, от своей жизни. Она посмотрела на него, и в её глазах отражались огни гавани. — Но я проникну на чужую территорию, Шарль. Я проникну туда, где меня повяжут и лишат свободы. Свободы выбора. Свободы уйти без последствий. Потому что, если я пересеку эту границу, я не смогу вернуться назад, к «просто другу». Я же понимаю, что ты наиграешься. Ты гонщик, тебе нужен адреналин, новая трасса, новый вызов. Твой интерес к Селене закончится, как только ты её поймешь. А мне итак слишком больно, Шарль. Мой бывший муж сделал свою работу идеально: он научил меня, что любовь — это медленная, удушающая петля. Он забрал моё «я», моё имя, мою уверенность. Второго такого опыта, второй потери себя я не переживу. Это меня убьёт. Поэтому я не могу принять твою помощь, внимание и заботу. Потому что знаю, чем это закончится. И это закончится тем, что ты просто уйдешь, а я останусь снова одна, но уже не с разбитым сердцем, а с чувством, что я не контролирую даже свою боль. И я просто не готова к этому. Я не переживу это. Шарль, стоявший у балконной двери, резко выпрямился, словно его только что ударило током. Он не мог принять её слова, эту готовность к катастрофе, которую она так спокойно ему описывала. — С чего ты сделала такие выводы? — Он смотрел на неё, и теперь в его глазах не было ни юмора, ни лёгкости, только чистая, концентрированная серьёзность, такая же, какую Селена видела на работе. — Я просто тебя не понимаю, Селена. По твоему мнению, я кобель, который бежит за новой юбкой, чтобы поиграться и сбежать, когда станет скучно? Он сделал шаг, сближаясь, и этот шаг был тяжелым. — Нет, Селена. Если я тебе говорю, что хочу, чтобы ты была рядом, то значит я уверен в своих словах. Если я помогаю, то это не потому, что я хочу лишить тебя выбора. Это потому, что я хочу лишить тебя боли. Последнее, что я бы хотел причинить тебе, это боль, чтобы увидеть тебя вновь разбитой. Ты мне говоришь, что боишься быть привязанной. Но я не прошу многого, Селена, я прошу лишь доверия. Он остановился в полуметре от неё. Между ними висело напряжение, густое, как масляный туман. — Я прошу, чтобы я видел в тебе ответ на мои действия, а не страх. А пока я вижу лишь закрытую дверь, ту самую, которую ты захлопнула предо мной в номере отеля. Ты строишь вокруг себя стены, и это твоё право. Помни, что я гонщик, а гонщики не умеют сдаваться. Когда я вижу трассу, я не торможу, потому что кто-то боится скорости. Я буду гнать на полной скорости, чтобы увидеть твой ответ. Увидеть, как эта стена рухнет. И если ты хочешь, чтобы я замедлился, Селена, тебе придётся самой нажать на стоп. Но знай: я не собираюсь делать это за тебя. — Знаешь, когда я поняла, что гонки — это глупость, и когда поклялась, что буду врачом для таких дураков, как ты? — она обмякла, создавалось ощущение, что Селена стала своей же тенью. Шарль недоуменно взглянул прямо ей в глаза. Он не понимал, куда она ведёт этот разговор, но по тому, как побледнела её кожа в свете фонаря, он понял, что это будет не простое воспоминание. — В тринадцать. В свои блядские тринадцать лет, когда мой отец вылетел в стену и разбился там. Но страшнее то, что он сгорел. Понимаешь? От него ничего не осталось толком. Шарль не понимал о чём она говорит. Или не хотел понимать. — Две тысячи десятый год... Он был запасным пилотом в «Вильямс». Он горел этими треклятыми гонками. Всё детство я слушала его мечтания и планы. Как он говорил, что это единственная вещь, ради которой стоит жить. А потом он сгорел, и я уже стояла около закрытого гроба, в котором почти ничего не осталось, как не осталось у меня родителей. Так скажи мне, Шарль, ради чего это всё? Ради скорости? Ради адреналина? Ради этой твоей «уверенности»? Или ради закрытого гроба? Ты хочешь, чтобы я доверяла человеку, который в любой момент может превратиться в пепел? Ты говоришь, что не умеешь сдаваться, а я говорю, что не умею терять. И я знаю, что за твоей одержимостью скоростью и победами всегда стоит эта цена. И я не собираюсь платить её снова. Он резко оборвал её. Рывок был инстинктивным, как у инженера, отключающего подачу топлива перед неминуемой аварией. Селена дёрнулась от его голоса, от внезапной, неконтролируемой ярости. — Не одна ты потеряла близких для себя людей! — Его голос срывался и ломался, не был похож на голос мужчины. Он был похож на голос мальчика, который устал от боли. Селена замолчала, глаза, полные слез и ужаса, теперь смотрели на его лицо. Шарль стоял, нависая над ней, дыхание было тяжелым. — Я обещал, — он замялся, сглотнув ком в горле. Это простое, человеческое движение пробило её защиту. — Отец хотел, чтобы я стал гонщиком Формулы, и я им, черт возьми, стал. Думаешь, мне легко? Я каждую минуту боюсь, что окажусь в том же огне. Я вижу лицо Жюля, когда засыпаю. Никому не легко, Сел. Я потерял опору. Дважды. Его руки дрожали, он не знал, куда их деть, как их использовать, чтобы донести свою мысль. — Так разреши мне стать для тебя опорой и не помнить о том, что я могу сгореть. Разреши мне думать о том, что я могу приехать к тебе. А ты просто храни меня, и большего мне не надо. Я не прошу твоей свободы, лишь веру в меня. Она зарыдала. Громко. Устало. Звук был некрасивым, изматывающим, выдохнутой усталостью всех её прожитых лет, накопленной годами тишины и контроля. Ей было невыносимо тяжело не из-за похмелья и боли в висках, а из-за правды. Потому что Шарль, этот проклятый гонщик, только что разрушил последнюю линию защиты своей простой и искренней просьбой. Она знала, она знала с самого начала, к чему всё идет. Даже не с приглашения в Монако, нет, гораздо раньше. Со взгляда, который он бросил на неё в кабинете. С той настойчивой подписки в Инстаграм, которая казалась таким глупым, несерьёзным началом. В его взгляде и настойчивости. Нет, это не любовь с первого взгляда, её не существует. Это был контакт. Жесткий, электрический контакт. Соединение двух обломков воедино. Фрагментов, которые искали друг друга в темноте не для того, чтобы спастись, а для того, чтобы, наконец, стать целым и разбиться ещё раз, уже окончательно. Она видела эту неизбежность. Это была драма, уже уготованная ей всевышними, которую она должна была принять и стерпеть, вынести все страсти, предначертанные ей, как будто она была великомученицей, обязанной пройти свой путь до конца. Она была распята своими грехами, проблемами, страхом потери. Он же, Шарль, этот светлый, невинный в своей страсти мальчик, был послан ей во спасение. Он протягивал ей руку, чтобы вытащить из тины. Но она великомученица. Помощь она не хочет принимать. Она не просто плакала, Селена готова была сгореть, истлеть, сорвать с себя кожу, лишь бы избежать этой новой, незнакомой боли, которая обещала быть в сто раз сильнее старой. Она хотела утонуть в этих эмоциях. В привязанности, которая уже душила её. Селена не хотела верить и доверять, потому что вера требовала надежды, а последняя всегда влекла за собой боль. Она знала финал. И единственный способ контроля был в том, чтобы принять этот конец первой, чтобы он не застал её врасплох. Она была слишком измотана и напугана, чтобы бороться за спасение, которое предлагал ей Шарль. И вот, стоя посреди его роскошной, безопасной квартиры, она рыдала, принимая своё невыносимое падение. Шарль обхватил её сзади. Резко, но при этом с такой бережной силой, что её рыдания мгновенно сбились. Грудь, широкая, надежная, прижалась к спине девушки, полностью поглощая её дрожь. Она сгорала, физически ощущая, как его тепло, мощное и всеобъемлющее, подброшено словно топливо в поезд. И этот поезд, уже не её личный, а их общий, теперь нёсся с бешеной скоростью в неизвестность. Это был их общий, невысказанный диагноз: скорость. Два антипода, они сошлись: Шарль, бездумно мчавшийся на бешеной скорости и принимавший её как часть себя, и Селена, боявшаяся ту, как огня, стоявшего перед глазами. Селена обмякла в его руках. Усталость, алкоголь, страх и эта внезапная, невыносимая близость, которая была так запретна и сладка, лишили её последних сил сопротивляться. Она не переставала сглатывать слезы, он чувствовал это. Его рука, сильная и привыкшая к точным движениям руля, теперь была поразительно нежной. Мужчина начал утирать влагу с лица, проводя тыльной стороной ладони по её щекам, стирая соль, слёзы, и, кажется, все её прежние страхи. Дыхание его было вблизи её лица, неровное, живое. Он дышал тяжело, словно только что финишировал после самой сложной гонки. Селена ощущала тепло его шеи, его ключицу, улавливала его запах, который теперь был смешан с запахом вины и страха за неё. Не говоря ни слова, он поднял её. Шарль, держа девушку в своих руках, словно она была самым драгоценным и хрупким трофеем, медленно пошел к своей спальне. Кровать, о которой она думала, теперь приняла их обоих. Он лег, не выпуская её, прижимая к себе, позволяя ей уткнуться лицом в его шею. Рыдания постепенно стихали, превращаясь в судорожные всхлипы. Они лежали в абсолютной тишине, нарушаемой только их сбивчивым дыханием. Это не был секс, не был даже поцелуй. Это было нечто более фундаментальное. Акт доверия с его стороны и акт принятия с её. Она приняла его тепло, его грудь как убежище. Он принял её боль, её уязвимость. Он просто лежал, став единственной опорой в её разрушенном мире, тем самым якорем, который он обещал. И она, страстотерпица, впервые за долгие годы не боролась, просто позволила ему себя хранить. Безмолвность. Густая, удушающая, она накрыла их, как тяжелое одеяло. Селене было тяжело, она старалась ненароком не дышать, боялась, что придётся говорить. А это означало признавать, а она попросту не знала, что сказать, не знала, как назвать то, что происходило. За этот чёртов час, прошедший с их откровенного разговора, она приняла. Приняла, что он влечёт ее, и то, что она хотела его физически, эмоционально, неизбежно. Но она не могла принять, что она могла постичь всё это без последствий. Смотреть можно, трогать нельзя. Она дёрнулась, словно ее застукали за преступлением, когда он заговорил. — Я не требую от тебя моментально принять меня, но не морозь ты меня. Я ведь чувствую твой холод, Селена. Каждый раз, когда ты делаешь шаг назад. Он повернул голову к ней, и этот взгляд, ясный, как будто он уже прошел через собственный курс терапии, был невыносим. — Селена, может ты и не понимаешь, но для меня ты другая. Единственная, кто умеет открыть мне глаза, облить холодной правдой. Ты не восхваляешь мою скорость, а видишь мою гибель, но именно из-за этого, из-за того, что ты говоришь мне правду, я вижу свой дальнейший путь. Свой верный путь. — Шарль, да не знаю я ничего. Я сама себя не понимаю. — Она почти всхлипнула. — А ты хочешь, чтобы я тебе что-то ответила. Единственное, что я сейчас хочу, так это опять напиться в хлам, чтобы не думать и ничего не чувствовать. Просто уснуть, наконец, и чтобы этот поезд, о котором ты говоришь, просто сошел с рельс. Он приблизил к ней. Медленно. Не нарушал её пространства резким движением, просто сокращал расстояние между ними, делая его неопасным, домашним. Шарль придвинулся ближе и уткнулся носом в её шею. Мягко, почти по-кошачьи, он потёрся, вдыхая запах Селены, смешанный с запахом стресса и остатками табака. Простое физическое желание быть ближе, чувствовать её, удостовериться, что она всё ещё здесь, живая, под его рукой. — Ну почему ты опять всё отрицаешь, — прошептал он. Он не кричал, не злился, смысла не было. Он просто не понимал как можно так упорно бежать от того, что очевидно и правильно.— Ты сама себя толкаешь обратно в яму, из которой я только что тебя вытащил. Забудь про всё. Ты можешь позволить себе всё, что захочешь, Селена. Ты красивая, умная и чертовски сильная. Так отпусти себя. Он усилил давление, его руки легли на девичьи плечи, прижимая её спиной к своей груди, словно он был изголовьем кровати. — Ты сама построила и заперла себя в клетке, Селена. Посадила под замок, потому что думаешь, что если ты не будешь чувствовать, то не будет больно. Прошу тебя, очнись. Я здесь. Не твой муж-тиран, я просто человек, который обещает, что не даст тебе угаснуть. И единственное, что я сейчас от тебя хочу, это чтобы ты перестала быть мазохисткой. И тут у Селены перещелкнул тумблер. Резко, безвозвратно. Это было отчаяние, перешедшее в решимость. К чёрту. К чёрту всё, что она строила. Будь что будет. Даже если она и разобьётся, она хотя бы наконец освободится от этой гнетущей тишины, от этой мучительной борьбы с самой собой. Она резко развернулась в его объятиях. Движение было быстрым, инстинктивным, как у охотника. Он не успел даже понять, что произошло, как её губы прижались сначала к его шее. Горячие, влажные от слёз и решимости. Это не поцелуй, а, скорее, укус, подтверждение того, что она жива и готова к боли. Потом она подняла голову и нашла его губы. Его ожидал не нежный, осторожный поцелуй после долгого ожидания. Случилось столкновение двух трасс. В нём было все её отчаяние, вся усталость, преобразованный в требование. Она не просила, она брала. Брала его тепло, его увещевания, его обещания, впечатывая их в себя. Шарль замер всего на секунду. Секунду, в которую он, должно быть, осознал, что его тактика сработала. Её последняя защита пала. А затем он ответил, прижал её к себе сильнее, его руки скользнули по её спине, притягивая к себе как можно плотнее, кожа к коже. Мужские кисти скользнули под ее футболку. Тело Селены было холодной, дрожащей поверхностью, но она больше не боролась. Её руки вцепились в плечи Шарля, сжимая их до горящей красноты. Поцелуй углублялся, становясь требовательным. Не чувствовалось ничего от нежности, которую она, возможно, ждала от спасителя. Её сжирала его жажда, накопившаяся с первой их встречи. Он целовал ее так, словно пытался впечатать в неё своё обещание не дать ей сгореть. Шарль резко отстранился, чтобы перевести дыхание, их лбы соприкоснулись, дыхание его было горячим, влажным. Он не говорил, его глаза, в полумраке спальни и свете телевизора, были тёмными, бездонными. В них она видела, неконтролируемую, чистую скорость, которую он так любил. Ему больше не нужны были метафоры, чтобы понять её, не нужны были юристы, чтобы защитить. Он нуждался только в этой сладкой близости, словно сахарные, они прилипли друг к другу. Шарль, не отрываясь от её губ, снова поднял Селену и нежно опустил на середину кровати, а сам навис над ней на коленях. Происходило признание. Не словами, а действиями, как она и хотела. Селена, боявшаяся заточения, теперь была пригвождена к матрасу его весом. И Селена поняла, что эта ловушка — единственное место, где она, наконец, чувствует себя в безопасности. Потому что здесь, с ним, она могла быть честной в своей слабости. Она протянула руки и сама стянула его футболку, нетерпеливо, сбивая ритм. Не для того, чтобы увидеть его тело, а для того, чтобы почувствовать его кожу. Тепло, чистое, без обмана. Огонь вспыхнул, и она, великомученица, сдавшаяся в этот момент, поняла, что её освобождение произойдет не в тишине и не в одиночестве, а в этой самой, неконтролируемой, запретной скорости, которая всегда определяла его жизнь, и теперь определяла их общую. Тело Шарля было горячим, не просто теплым, а горячим, как раскаленный двигатель после финиша. Это тепло обжигало Селену, но она не отшатнулась от огня, она прижалась к нему, принимая этот жар, как приняла когда-то своё обреченное будущее. Он стянул с неё футболку, на несколько секунд прерывая поцелуя. Ткань упала куда-то в темноту, став очередной ненужной вещью, от которой они оба избавились в этот вечер. Его руки скользили по её коже, и касания были требующими, они забирали её сомнения, страх и прошлое. Селена ответила с такой же отчаянной, неконтролируемой силой. Она сама искала его прикосновений. Вцеплялась в кожу, царапала, пытаясь оставить следы, чтобы доказать себе, что это не сон, не алкогольный бред, что он реален, и его тепло не испарится, как дым. Он, наконец, оторвался от губ, чтобы провести линию поцелуев вдоль её шеи, вниз к ключице. Каждый его поцелуй был печатью договора, который они заключили: договора о скорости, о риске, о том, что они будут гореть вместе. В его действиях не было ни малейшей нерешительности. Он гонщик, который точно знал, что делать на трассе, и сейчас, на этой кровати, он вёл гонку к единственному, неизбежному финалу. Он был полностью сосредоточен, отдавшись моменту, и его полная уверенность была тем самым, что разрушало её последние остатки контроля. Она всегда любила его сосредоточенность на трассе, а теперь эта сосредоточенность была направлена только на неё. Он стянул с себя спортивные штаны, небрежно отбросив их. Тело было таким, каким она его знала по фотографиям, по осмотрам после гонок, — спортивным, сильным, чистым. Но сейчас это было тело мужчины, который смотрел на неё с такой откровенной жаждой, что у Селены перехватило дыхание. Она чувствовала собственное тело, которое так долго было заперто в рамках протоколов и профессионализма, наконец, оживает. Словно огненный феникс, она воспламенилась. Шарль навис над ней, и она увидела в его глазах не просто желание, а надежду, которую он в неё вкладывал, надежду, что она позволит ему стать её опорой. Он вошёл в неё резко нетерпеливо. И в первом, грубоватом движении не было места ни романтике, ни сомнениям. Только чистая, концентрированная скорость, захватившая их обоих. Селена крикнула не от боли, от признания. От того, что она, наконец, отпустила руль, она сдалась его скорости. Они двигались в бешеном, рваном ритме гонки, ритме их сердец, которые бились в унисон. Сжимала его плечи, её ногти впивались в кожу Шарля. Это не любовь, а искупление. И когда они оба достигли финиша, Селена поняла, что она не умерла. Она, наконец, выжила, потому что рядом был он.

***

Селена не проснулась, а медленно вынырнула из глубокого сна. Разбудило не только ощущение, но и изменение гравитации. Тело, которое вчера несло на себе груз его обещаний и страхов, теперь было надежно привязано к нему. Его тяжелая рука лежала на талии, ноги переплелись с её, а дыхание ощущалось на шее. Ритм вдруг сбился. Шарль проснулся раньше. Его тело, прежде неподвижное и горячее убежище, вдруг ожило. Это было не резкое движение, а медленная, глубокая волна, прокатившаяся по ее спине и мгновенно разбудившая Селену. Она почувствовала, как мышцы его плеча напряглись, а хватка на талии усилилась. Она открыла глаза. Солнце, как всегда яркое в Монако, уже ярко освещало спальню. Оно пробивалось сквозь неплотно зашторенное окно, создавая на полу длинные полосы золотого света. Всё вокруг казалось результатом какого-то неуправляемого эксперимента. Селена не двигалась, просто лежала, ощущая, как он приходит в себя. Он не торопился открыть глаза, наслаждаясь последними мгновениями их слепого, неосознанного соединения. Она чувствовала его тепло, его присутствие — это была единственная реальность, способная затмить вчерашний кошмар. Он пошевелился, рука, обвивавшая её, поднялась и нежно, но твердо сжала плечо. Шарль поднял голову, и его горячее дыхание коснулось уха девушки. Селена закрыла глаза, готовясь к разговору. Она ждала его вопроса или осуждения. Вместо этого она услышала его голос. Хриплый, тихий, лишенный всякой скорости. — Ciao, — прошептал Шарль. Его губы коснулись ее кожи, дыхание было горячим. — Ты осталась. В этом утверждении заключалась вся суть. Он не интересовался, как она себя чувствует, он просто констатировал факт, который стал для него главной победой в этой гонке. Её побег не удался. Селена, про себя уже провалившаяся в бездну стыда, не могла придумать ничего в ответ. — Ещё бы я ушла куда-то, я спать тоже хочу, — Шарль глядел на неё без остановки, — Ну что ты на меня смотришь? Отстань, тошно без тебя. Он не обиделся, лишь улыбнулся. Селену не нужно было понимать, её нужно было принять, даже такой недовольной и колючей. Селена вспыхнула, испепеляющий жар мгновенно разлился по щекам и шее. Картина ночи всё еще стояла перед глазами. Каждая мышца тела ныла, болезненным напоминанием отдаваясь в сгибах коленей, в напряжении поясницы, в отголосках того, как она извивалась. Невыносимо, невыносимо неловко. Она не знала, что ей делать и как себя вести в этом утреннем свете, который так безжалостно обнажал последствия их ночного рандеву. Слишком много правды было сказано, много границ пройдено. Решение было принято мгновенно: надо было двигаться, прервать этот визуальный контакт, который пригвождал её к постели. Резким, неуклюжим рывком она поднялась в сидячее положение. До ванной комнаты оставалось всего ничего, но этот путь был полон непреодолимых, казалось, преград. Первая проблема была очевидна: Селена сидела совершенно нагая. Бежать так, демонстрируя ему, явно не представлялось возможным. Искать по полу одежду было долго, а главное, конфузно. Взгляд её зацепился за белоснежное одеяло. Единственное, что казалось чистым и безопасным. Она сжимала его пальцами, притягивая к груди. Сжавшись в комок, выдохнув перед резким, неизбежным стартом, девушка, наконец, решилась. Она вскочила мгновенно, словно выстрел. Закутавшись в ткань, она маленькими, быстрыми перебежками направилась к спасительной двери ванной. Каждый шаг был нарушением ритма, этот хаотичный спринт должен был символизировать ее попытку вернуть хоть какую-то каплю чести. Конечно же, позади, из-за спины, донеслись недовольные, сонно-мужские восклицания Шарля. Что-то вроде: «Эй! Одеяло! Куда ты?», которые она целомудренно решила проигнорировать. Целью было закрыть за собой дверь и, наконец, позволить себе рухнуть в одиночестве.

Ванная комната, залитая холодным, резким светом, стала временным убежищем. Селена быстро захлопнула за собой дверь, прислонившись к ней спиной. Одеяло, её броня, соскользнуло и грудой упало к ногам. Она шагнула под душ, вода, сперва обжигающе горячая, затем постепенно доведенная до комфортной температуры, должна была смыть не только следы чужого тела, но и следы собственной капитуляции. Она стояла под мощными струями, уперев ладони в кафель, и настойчиво намыливала кожу. Смыть запах его кожи. Что делать? Как себя вести? Сделать вид, что ничего не было? Игнорирование — классика, но ложь Селена не любила, всё равно всё вскроется. Невозможно притворяться, что эти несколько часов не существовали, когда каждая фибра её существа кричала об обратном. Значит, нужно было говорить. А вот как говорить, оставалось совершенно неясным. Нельзя начать утро с делового доклада: «Итак, мистер Леклер, относительно нашего ночного взаимодействия…» Это было бы нелепо, пошло и, главное, нечестно по отношению к тому, что они оба пережили. Ей нужно было найти слова, которые объяснили бы её страх и его притягательность, не разрушив при этом то хрупкое, обожженное, но живое начало, которое теперь связывало их. Она склонила голову под потоком воды, закрыла глаза. Сказать ему, что она боится, что он наиграется и бросит? Сказала, итог — без комментариев. Выбор, казалось, был только один: либо она сейчас выйдет и сделает вид, что это был просто эмоциональный срыв, либо она выйдет и откроет глаза на ситуацию, где гарантий не было. Селена стояла уже в чистой одежде, убеждая себя, что это её новая кожа, ещё не обжитая, но необходимая. Напротив находилась дверь из гостевой, неотвратимый портал в реальность, которую она пыталась отложить. Надо было выходить. Оттягивать неизбежное было бессмысленно, лишь бестолковая трёпка нервов, уже и так истерзанных. Собравшись с духом, она толкнула дверь и вышла навстречу утреннему шуму с кухни. Там уже хозяйничал Шарль, боком к ней, но само его присутствие заполняло пространство. На столе, словно мирное предложение после баталии, стояла дымящаяся овсянка и стопка тостов рядом с предательской баночкой нутеллы. Не сказать, чтобы девушка хотела есть. Её до сих пор преследовала вязкая, нервная тошнота. Только заметив движение, Шарль обернулся, его взгляд был будничным. — Поговорим обо всём позже, — начал он первым, пресекая её невысказанный вопрос и страх. — Только не переживай сейчас и не нервируй себя понапрасну. Просто поешь, и собирайся на картинг. Селена выдохнула полной грудью, обошлось. Всё-таки Шарль был удивительно проницательным мужчиной. — Ты уверен насчёт картинга? Шарль замер, тарелка в его руках слегка качнулась. Он посмотрел на неё с широко открытыми от удивления глазами. — То есть, ты хочешь отказаться от бесплатных, эксклюзивных уроков по картингу от действующего пилота Формулы? Серьезно? Я бы на твоем месте был не просто счастлив, я бы уже стоял у двери в шлеме. — Никогда не была на картинге, — Селена отодвинула стул и села напротив Шарля, движения были медленными, почти неохотными. Она взяла тост, но так и не поднесла его ко рту. — Один раз отец хотел затащить меня, мне было лет пять, наверное. Он так горел идеей показать мне его мир, но я боялась. До ужаса боялась въехать куда-нибудь и удариться. Поэтому я встала посреди порога и рыдала. Просто стояла и ревела, просила, чтобы мы остались дома. Ну и конечно… мы остались дома. Он так и не смог меня уговорить. Шарль, до этого стоявший у плиты, теперь подошёл и сел рядом. Его движение было плавным, непринужденным. Он усмехнулся, глядя на неё с той смесью тепла и легкой насмешки, которая стала для неё уже привычной. — Вот так вот, даже не засияв, ушла звезда Академии Селена Гатти. Мир потерял легенду. — И слава богу, что не увидел, — Селена отпила кофе, горькая жидкость немного прояснила мысли. — Я думаю, я бы вылетела на первом же повороте, гарантированно. Превысила бы весь допустимый лимит матершинства по радиосвязи, а потом, вероятно, убила бы стратегов за неправильный выбор шин, даже если бы всё было правильно. У меня совершенно не такая хорошая нервная система для этого. Она задумалась, взгляд снова ушел в сторону, припоминая что-то с легкой усмешкой. — А потом ещё психовать на своего врача, когда он пытается выяснить, что с тобой не так, и сквозь зубы цедить, что всё нормально, отстань. Нет, определенно, это не мое. Шарль замер с кружкой у губ. Он моментально понял укол, направленный точно в его сторону, в память о тех моментах, когда он сам отмахивался от её беспокойства после гонок. Легкая улыбка тронула его губы, но в глазах появилось выражение пойманного вора. Её нервов, вероятно. Когда тарелки опустели, а кофе был выпит, повисла тишина, наполненная неловкостью ожидания. Они просто сидели без дела, оба погруженные в свои мысли, пока Селена, наконец, не решилась прервать это. Она поднялась, отодвигая стул с лёгким скрипом. — Ладно, нужно что-то спортивное, — сказала она скорее сама себе, направляясь к гостевой комнате. — Стой и не двигайся, — скомандовал Шарль, внезапно оживившись. Он вскочил и, прежде чем Селена успела что-то возразить, убежал в свою спальню.Пару секунд спустя он вернулся, держа в руках фирменный бумажный пакет с логотипом. Он протянул его Селене, и этот жест мгновенно насторожил её. Она уже знала, к чему это ведет. — Ты у нас уже приобщалась к спорту Скудерии, бегая по трассе в командной форме, — начал он с той самой хитрой улыбкой, которая всегда предвещала какую-нибудь его выходку. — Я думаю, в этот раз надо продолжить традицию. Селена всё поняла. Она недоверчиво взяла пакет, заглядывая внутрь. — Это тот же самый костюм, что ли? Тот, в котором я чуть не умерла? — Нет, — Шарль покачал головой, его глаза сверкали. — Это другой. Мой личный мерч — футболка и кепка. Селена вытащила из пакета красную футболку с его номером '16' и логотипом. Она посмотрела на него осуждающе, приподняв бровь. — Насколько самоуверенно. Я вроде в твои фанатки не набивалась, Леклер. С чего ты взял, что я буду это носить? Шарль подошел ближе, его глаза светились нескрываемым весельем. Он знал, что делает. — Во-первых, не самоуверенно, я просто практично думаю. Твоя одежда не совсем предназначена для картинга, — его палец легко коснулся ткани, прикосновение было коротким, но интригующим. — Во-вторых, ты сама набивалась ночью, забыла? А это, моя дорогая Селена, не просто фанатизм. Это уже помешанность. — Заткнись. Он развернул футболку так, чтобы она увидела ее полностью: красный цвет, кричащий о скорости и страсти. Затем он выудил из пакета черную кепку с аккуратной вышивкой '16'. — Это не просто мерч, это униформа для нашей сегодняшней гонки. Ты будешь моим напарником, а напарник должен быть одет в цвета команды, чтобы я не перепутал. И кепка, чтобы защитить твою голову от солнца, которое так же беспощадно, как и я на трассе. А насчёт фанаток... — Шарль понизил голос, делая его бархатным. — Я уверен, ты можешь превзойти любую из них. Просто надевай. И никаких разговоров о правилах до тех пор, пока мы не вернемся. Мой пит-стоп закончен, твоя очередь.

***

Селена вышла из квартиры, уже облаченная в форму. Футболка сидела на ней свободно, но не скрывала той новой уязвимости, которую она приобрела за эту ночь. Кепка, надетая низко на лоб, защищала её от окружающего мира. Шарль, одетый в свою повседневную спортивную форму, выглядел невозмутимо. Они спустились на лифте, молчаливое напряжение между ними было плотным, электрическим, неразбавленным никакими словами. Наконец, они оказались на парковке. Шарль открыл ей дверь своего черного, низкого, бросающегося в глаза Феррари. Шарль сел за руль и мотор мягко, но хищно взревел, и они выехали из гаража на утренние улицы Монте-Карло. Проехали всего пару кварталов. Тишину в салоне нарушал только глухой, басовитый звук двигателя. Селена смотрела в окно, пытаясь отвлечься на проплывающие мимо яхты и безупречные фасады. На первом же светофоре, в самом сердце города, Шарль остановился. Красный свет — неизбежная, но всегда раздражающая задержка. И тут это началось. Сначала она увидела боковым зрением, как из туристической группы, стоявшей на переходе, отделился человек. Затем другой, третий. В руках у них появились смартфоны. Щелк, щелк, щелк. Звук срабатывающих затворов был резким, назойливым в её голове. Они не просто фотографировали машину или Леклера, они фотографировали их. Шарль, казалось, даже не заметил этого. Он смотрел прямо перед собой, его рука лежала на руле спокойно. Но Селена чувствовала, как напряглись его челюсти. Это было первое, жёсткое напоминание о том, что их личное, случившееся в темноте спальни, теперь стало публичным. И эта внезапная, неконтролируемая слава была последним, что Селена хотела получить. Зеленый свет. Шарль мгновенно вдавил педаль газа. Они вырвались из ловушки светофора и фотографов, уносясь прочь, вновь набирая скорость. Руки Селены сжались в кулаки на коленях, она смотрела на мир за окном, который теперь неотвратимо вторгался в её жизнь. Она повернулась к нему. — Шарль, — начала она тихо, стараясь сохранить голос ровным. — Что ты думаешь по этому поводу? Шарль не сразу ответил, он держал руль обеими руками, сосредоточенно ведя машину по изгибам дороги, ведущей из города. — По поводу чего именно? — Он не смотрел на неё, но его вопрос был внимательным. — По поводу фотографов. По поводу того, что мы сейчас сидим здесь, как будто это странно. Это то, о чём я говорила, когда упоминала заточение. — Она приложила палец к виску. — Ты понимаешь, что сейчас произойдет? Моя карьера, моя репутация — всё, что я так тщательно строила, может рухнуть. Он сделал легкий, почти незаметный кивок. — Я думаю, что ты выглядишь в моей кепке так, как должна была выглядеть всегда. Селена вздохнула, этот ответ был одновременно и обезоруживающим, и невероятно шарлевским. Он нажал кнопку на руле, и салон мгновенно заполнился музыкой. Заиграл старый, дерзкий трек, тяжелый бит которого, казалось, идеально соответствовал пульсу мотора и их нарастающему напряжению. Шарль, поймав нужный ритм, наконец, немного расслабился. Его левая рука скользнула с руля на подлокотник, где мгновенно оказалась рядом с её рукой. Он не коснулся её, но близость его тепла была невыносимой. — Так, — начал он, переводя разговор на совершенно другую, более легкую траекторию. Его голос был приглушен музыкой, но оставался отчетливым. — Доктор, я знаю твои самые глубокие страхи, твою самую нелепую ложь, и твоего бывшего мужа. Но есть вещи, которые меня интересуют гораздо больше. Какой твой любимый цвет? Селена уже находилась в каком-то состоянии нирваны. В связи с последними событиями, она уже просто плыла по течению. — Как будто мы попутали все этапы знакомства, — усмехнулась она. — Ну наверное, голубой. Знаешь, такой, как вода, а твой? — Тоже голубой, но еще и... — Глупый вопрос, — Селена не дала ему закончить, она прекрасно поняла, что он собирался назвать. Девушка невольно взглянула вниз, на темно-красный цвет футболки, которую он на нее натянул. — Хорошо, — продолжил Шарль, его рука, наконец, легла на её колено. Он не хотел, чтобы она снова уплыла в свои мысли. — Любимый фильм. Быстро. — «Достучаться до небес», однозначно. Ты тут регламент не нарушай. — Селена спихнула его руку со своей ноги. — Очень драматично. Шарль плавно вывел машину с прибрежного шоссе, и пейзаж мгновенно изменился: гламурные фасады сменились более промышленными, простыми постройками. Они въехали на территорию, которая дышала бензином, резиной и пылью. Остановились перед одноэтажным зданием, окруженным невысоким, но сложным лабиринтом трассы. Это не был роскошный, залитый солнцем гоночный комплекс, а место работы. Запахи были резкими, живыми: масло, горячий асфальт, озон. Селена почувствовала этот запах, и в нём было что-то, что мгновенно напомнило ей о детстве. — Мы приехали, — просто констатировал Шарль. Селена посмотрела на трассу. Настоящий, не игрушечный картинг, с крутыми поворотами и длинными прямыми участками. И там, за барьерами, стояли они — карты. Маленькие, агрессивные машины. — Это не Формула-1, Селена, — сказал Шарль, словно прочитав её мысли. Он вышел из машины, открыл ей дверь и протянул руку. — Риск разбиться тут мал. Она приняла его руку и оглядела его футболку, а потом свою. Она стояла на территории, пропитанной мужскими страхами и амбициями, и понимала, что только что приехала в свою личную школу вождения; где ей предстояло научиться не бояться собственной скорости. Селена сжала его руку, ступая на жесткий асфальт. Несмотря на всю свою решимость, она чувствовала себя чужой, гостьей на этой пыльной территории. Шарль, казалось, вдохнул этот воздух и повёл её внутрь, в небольшое, гудящее от голосов здание. Его встретили мгновенно: улыбками, кивками, приветственными криками, которые звучали как «Эй, Шарль! Давно не виделись!». Для них он был не пилот престижной команды, а просто свой парень, вернувшийся к корням. Он, не выпуская Селениной руки, провел её к стойке регистрации, где молодая девушка, не отрывая восхищенного взгляда от Шарля, выдала им два комплекта шлемов и защитных перчаток. — Ты идёшь первой, — решительно заявил он, направляясь к зоне брифинга, где уже сидела небольшая группа людей, ожидающих своей очереди. — Я думала, что ты сначала покажешь мне, как это делается? — спросила Селена, пытаясь удержать ровный тон. Шарль усмехнулся. — Мой опыт показывает, что теория в нашем случае ни к чему не приводит. Мы оба это знаем. Ты просто сейчас садишься, твоя единственная задача — чувствовать машину. Не думай о торможении, о поворотах, просто дай себе волю. Считай это новым этапом нашей терапии, доктор. Только вместо кровати — сиденье с четырехточечным ремнем безопасности. Он остановился. Селена стояла на грани, хотелось впечатать ему в лицо. Она пыталась успокоиться и отвлечься от вчерашнего, его, судя по всему, ситуация веселила. — Не бойся, Сел, я буду за тобой, но ты должна начать ехать, иначе я врежусь прямо в зад. Селена смотрела на трассу, выглядело всё вокруг отнюдь не безопасно. Она чувствовала, как ладони, сжимавшие защитные перчатки, становятся влажными. Она кивнула, слов уже не требовалось. Шарль подвёл к одному из картов, он был низкий, громкий, и пах старой резиной. Он помог ей сесть, Селена хотела выскочить, не по её душу были такие развлечения. — Запомни одну вещь, — прошептал он, и его голос был строгим, как инструктаж перед гонкой. — Никаких тормозов в повороте никогда, чувствуй, как машина хочет повернуть, и дави. Он отстранился, его глаза горели. Девушка же уже мысленно выбирала, какие таблетки можно принять после поездки. После короткого, быстрого брифинга, который Селена пропустила мимо ушей, сосредоточившись только на рокоте моторов, её выпустили на трассу. В первые секунды она была скованна, руки мертвой хваткой вцепились в руль. Она ехала медленно, жалкое зрелище на фоне тех гонщиков, что уже рассекали трек. Наконец, она достигла первого поворота. Инстинкт, воспитанный годами страха, кричал: Тормози! Но она слышала слова Шарля. «Никаких тормозов в повороте. Дави». Селена, в акте чистого, бесшабашного отчаяния, сделала не то, что велела голова. Она повернула и надавила на газ. Карт взвизгнул, заднюю часть слегка занесло, тело вдавило в сиденье, и на мгновение мир превратился в сплошной визг резины и адреналин. Страх не исчез, но он превратился в топливо, то чем он живёт. На втором круге она уже чувствовала, как машина дышит под ней, где ей нужно добавить газ, как нужно отпустить, чтобы сохранить скорость. Она взглянула в зеркало. Он уже был на трассе, ехал позади, но его карт был как тень. Он не догонял специально, просто хранил дистанцию. Она знала, что не едет быстро, но она ехала максимально быстро, на что была способна её нетренированная натура. Внезапно Шарль приблизился, не обошел её, не стал давить, а просто ехал рядом, на прямой. Его шлем был повернут к ней. Селена почувствовала вызов, который всегда принимала та часть личности, что была готова лечить безнадежных. Она стиснула зубы и вдавила газ до упора. Они вошли в серию быстрых, техничных поворотов. Шарль прошел их идеально, его карт был приклеен к асфальту. Селена попыталась повторить его траекторию. На мгновение она потеряла контроль, заднюю часть карта сильно занесло, и она оказалась на краю трассы. Но Шарль был тут же. Просто сместился, прикрывая ее собой от барьера, проходя рядом, давая ей ту самую, необходимую опору, чтобы она смогла выровнять машину и вернуться на трек. Когда карт остановился, и она сняла шлем, ее лицо было мокрым — не от слез, а от пота. Шарль подъехал к ней, остановился и тут же сбросил свой шлем, но поднял с пола её шлем и протянул ей. Селена недоуменно уставилась на него. — Зачем? Мы же всё уже. — Не совсем, — Шарль достал из кармана смартфон. — Это для документации. Он решительно надел ей шлем обратно на голову, защелкнув забрало. Селена оказалась в полумраке, за тонированным стеклом. Шарль тут же отошел на полшага, не давая ей времени ни на протест, ни на позирование. Глухой, знакомый звук затвора. Не серия, а один, решающий кадр. Селена тут же скинула шлем, нутром чувствуя, что фото стоит удалить. — Отлично, — Шарль убрал телефон. — Пошли, надо прогуляться. После гонки и короткого, но необходимого перерыва на воду и остывание адреналина, они снова оказались в машине. Шарль, абсолютно довольный, вел машину не спеша. Они неслись уже не по трассе, а по улицам Монако, которые снова наполнились послеполуденным светом и гулом курортной жизни. Он припарковал машину недалеко от старого города, и они направились гулять по узким, мощеным улицам, которые карабкались вверх. — Хорошо, Сел, вернемся к нашему протоколу знакомства, который мы вчера так бессовестно нарушили, — сказал Шарль, слегка наклонив голову к ней. — Мы выяснили, что ты любишь голубой и грустные фильмы. Какая музыка тебе нравится? — Блонди, вроде бы танцевально и легко, но на самом деле там такая усталость и цинизм. И да, конечно, итальянская классика. Ничего не сравнится с Челентано. — А если серьезно, Сел. Что тебе нравится, без чего ты не ты? Она посмотрела на каменную кладку, которая видела века. — Я много читаю, и очень люблю старую архитектуру. Дома, которые видели века. Мне нравится думать, что они выжили, что пережили все войны, бури, и стоят. Это даёт мне спокойствие. В его взгляде промелькнуло понимание, смешанное с некоторой долей печали. Он понял метафору их отношений: ей нравились вещи, которые были неуязвимы и долговечны, полная противоположность его собственной, мимолетной и опасной карьере. Но он слышал и не раз, что противоположности притягиваются. И уж выдумки это или нет, его не волновало. — Значит, тебе нравятся руины с историей, — мягко подытожил он. — А я люблю вещи, которые только что построены и которые обещают будущее. Люблю этот момент, когда ты выходишь на трассу, и еще никто не знает, чем закончится гонка. Полная неизвестность. — Он выпрямился, его плечо коснулось её плеча. Шарль улыбнулся. Он перехватил её руку, сплетая свои пальцы с её. Его хватка была сильной, уверенной, не допускающей возражений. Селена не была уверена, как лучше поступить. Сбросить его руку значило оттолкнуть, и совсем некрасиво оттолкнуть.Поэтому она приняла решение просто забить и не придавать значения ничему. Они нашли маленькую кофейню, уютно спрятанную в лабиринте узких улочек. Заказали эспрессо и сели за столик у окна, откуда открывался вид на черепичные крыши и вечное, пронзительно голубое небо. Селена сделала глоток обжигающего кофе. Шарль поставил свою чашку и посмотрел на неё. Селена заметила его вдумчивый взгляд, а потом почувствовала, как его нога под столом нервно дёргалась и в моменте задела её ногу. — Селена, вроде ты сейчас спокойна, я понимаю, что не могу тебя торопить и выводить из себя, но мне просто нужно знать. Честно, ты жалеешь? Селена медленно подняла голову, её сердце все еще стучало быстро, но панику она уже не ощущала. — Если бы ты задал этот вопрос вчера, в любой момент до того, как мы поехали, я бы ответила: да, — голос был тихим, но удивительно твердым. — Я бы жалела о каждом нарушении. Она сжала кружку. — Но сейчас… Нет. Я не жалею, Шарль. Я не жалею, что осталась. И я не жалею, что доверилась тебе. Потому что играть против судьбы бесполезно, просто нужно принять всё как есть. Шарль кивнул, его взгляд стал мягче, но сохранил свою собственническую глубину. Для него это было главное: не просто согласие на близость, а признание в том, что его присутствие лучше одиночества. — Значит, мы начинаем, — сказал он, и в этом слове было больше решимости, чем в любом плане гонки. — И мы оба знаем, что начинаем без тормозов. Он поднял свою чашку в немом тосте. — У нас есть четыре дня до вылета. Нам нужно решить, как мы будем их проводить. И, главное, как мы будем себя позиционировать. — Он смотрел на неё пристально. — Вопрос: ты живешь эти дни, чтобы избежать вопросов, как скрытый груз, или как моя девушка, и мы сами управляем новостями? Селена почувствовала укол напряжения. Вопрос был не о времени, а о статусе. А обременять себя она не хотела, только вдохнув глоток свободы, девушка не могла так быстро прощаться с ней. Стать его девушкой было неразумно, всё слишком быстро, всё вообще некрепко, и шансы на хорошее будущее приблизительно равнялись выигрышу в казино. — Твоя девушка? — Она повторила это слово, словно пробуя его на вкус. Оно звучало громко, вызывающе, и совершенно неправдоподобно в её устах. — Я не... Мы не… — Нет? — Шарль прервал её, его глаза сузились. — А что тогда было прошлой ночью, Селена? И что было вообще? Обмен профессиональными любезностями? Ты позволила мне быть ближе, чем любой человек за последний год. Если ты существуешь как моя девушка, мы сами даем информацию: мы вместе, и это наше дело. Ты будешь ассоциироваться со мной. Это защита, Селена. Лучшая, которую я могу тебе предложить. Она посмотрела на него, взвешивая каждое слово. Он предлагал ей не просто отношения. Звучало как спасение и новый контроль одновременно. Как же Селена не любила принимать серьёзные решения. Ассоциироваться только с ним для неё было не ужасно, но неприятно, терять самостоятельность личности. Она готова была биться за личные достижения, но кому они нужны? — Ты понимаешь, что это серьёзно? — Я готов к этому. Всегда, —Шарль улыбнулся, и в этой улыбке не было сомнений, как у Селены. — Но я хочу, чтобы ты провела эти дни, чувствуя себя свободной, а не прячущейся. Выбирай. Селена собиралась ответить, уже открыла рот, чтобы произнести сложное, взвешенное решение, но Шарль внезапно резко выпрямился, его взгляд устремился куда-то за её спину, к окну. — Стой, не двигайся. Жди меня здесь, — произнес он, и в его голосе прозвучали нотки, которые не допускали ни вопросов, ни возражений. Он резко отодвинул стул, его движение было настолько быстрым, что едва не опрокинуло его чашку. Не объясняя причин, не дав ей и секунды на осознание, он стремительно направился к выходу, исчезнув за дверью кофейни. Он дал ей тайм-аут, не зная об этом. Появилось свободное время, и его нужно было использовать на обдумывание решения, которое должно было определить маршрут в жизни. Согласиться и стать «его девушкой». Селена прищурилась, глядя на своё отражение в стекле. Что она, собственно, потеряет? Она уже потеряла контроль. Потеряла анонимность — это случилось, как только она подписала контракт. Потеряла свой тщательно выстроенный фасад спокойной, недоступной женщины-врача. А что она обретёт? Обретёт свободу от необходимости врать, от одиночества, которое так долго служило ей тюрьмой. И обретёт Шарля. Этого невыносимого, самонадеянного, но чертовски честного мужчину, который, не спрашивая разрешения, вторгся в её жизнь и показал ей, что она всё ещё живая молодая девушка. Он дал ей выбор, который был на самом деле отсутствием выбора. Она уже выбрала его, когда встретила. Теперь ей просто нужно было принять последствия этого выбора, которые он так любезно оформлял в официальный статус. Оставалось только кивнуть. Наконец, Шарль вернулся, он вошёл так же быстро и решительно, как и ушёл. Его лицо снова приобрело то спокойное, сфокусированное выражение, но в глазах плясал непонятный блеск. В его руке, сжатой в кулак, что-то было. Он подошел к столу, сел напротив, и только тогда разжал пальцы. На ладони, в луче кофейного света, лежала маленькая, бархатная коробочка, темно-синего, почти чёрного цвета. — Извини, я увидел этот браслет в ювелирном магазине, пока шли сюда. И не мог пропустить. Это было необходимо. Он подвинул коробку к ней. — Это банально, — признал Шарль, слегка усмехнувшись. — И, возможно, слишком быстро. Но лучше так, чем с пустыми руками. Это, скажем, наше официальное начало. Селена смотрела на коробочку. На секунду она забыла, как дышать, она не могла взять её. — Нет, — Она покачала головой, не отрывая взгляда от бархата. — Я не могу. Шарль, это... не нужно. — Почему? — Шарль наклонил голову. — Потому что я не хочу, чтобы ты покупал моё присутствие, — твёрдо ответила она. — И я не хочу, чтобы ты чувствовал себя обязанным. Наши отношения не должны начинаться с подарков. Мы не в том месте и не в том времени, чтобы начинать с этого. Пожалуйста, забери. Ей было неловко от его щедрости, от его напористости и от того, что этот маленький предмет внезапно придал их хаотичному общению какую-то нежелательную форму, она хотела простоты. — Ты считаешь, что я покупаю тебя? — Кажется, его это обидело. — Ты считаешь, что если я делаю тебе подарок, это сразу становится сделкой? Селена почувствовала, что задела его за живое, она была слишком резка. — Нет, но для меня важнее не подарок, а твоё отношение. Он поднял коробку и открыл её сам. Внутри лежал тонкий, элегантный браслет из белого золота, инкрустированный мелкими голубыми камнями — Это просто браслет, Селена. Это знак, что я хочу тебя здесь рядом. Он взял её руку, прикосновение было теплым и твердым, и, не дожидаясь согласия, быстро надел браслет ей на запястье. Металл коснулся её кожи, вызывая мурашки. — Теперь он на тебе. Ты можешь его снять, выбросить, оставить в отеле, но прямо сейчас он принадлежит тебе. Это не контракт и не сделка, это просто браслет, и тебе он идет. Селена отдёрнула руку. Она смотрела на браслет и заговорила с некоторой растерянностью. — Ты невыносим, — прошептала она. — Ты уже говорила это и не раз.