Глава 23. Последний вздох

«Умей мечтать, не став рабом мечтанья,

И мыслить, мысли не обожествив;

Равно встречай успех и поруганье,

Не забывая, что их голос лжив;

Умей принудить сердце, нервы, тело

Тебе служить, когда в твоей груди

Уже давно всё пусто, всё сгорело.

И только Воля говорит: „Иди!“»

– Редьярд Киплинг, перевод М. Лозинского, «Если»

*** СНАЧАЛА БЫЛА ТЬМА. ТЬМА БЕЗ ПРЕДЕЛА. НЕ БЫЛО НИ СЛОВ, НИ ДЕЙСТВИЙ, НИ МЫСЛЕЙ. ЛИШЬ ВСЕПОГЛОЩАЮЩЕЕ НИЧТО. Какая пафосная галлюцинация! Ещё древние евреи писали: «сначала было слово и слово было Бог». Так что не надо мне тут! Голос в голове затих, оставив меня наедине с «ничто». Признаться, стало неуютно. Ладно, мыслю – значит существую, как личность, как сознательная часть себя. Старина Декарт вертелся бы в гробу от такой примитивной трактовки, но он вряд ли ловил такие сильные трипы. Кома? Видел в каком-то старом английском сериале: чтобы выйти из коматозного состояния, нужно прервать собственную фантазию совершенно нелогичным поступком. И тогда мозг сам схлопнет иллюзию, потому что не сможет её продолжить. Герой фильма вроде хотел спрыгнуть с крыши, но его отговорила симпатичная полисвумен*. (*Сериал – «Жизнь на Марсе») НО ВСПЫХНУЛА ИСКРА И ТЬМА ДРОГНУЛА. ВРЕМЯ И ПРОСТРАНСТВО, ЖИВОЕ И НЕЖИВОЕ – ВСЕ ОБРЕЛО СМЫСЛ. ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ. ПУТЬ. Вспышка белого света выжгла непроглядную тьму. Вокруг проступили контуры помещения. Металлические стены без окон, два кресла с фиксаторами, а на них безвольными куклами висели двое: мужчина и женщина. Они не двигались, не дышали, их сердца не бились. Они были мертвы. Вдруг с потолка раздался механический голос: – Ввод резерва. Включение аварийного освещения, – и с характерным электрическим щелчком загорелись люминесцентные лампы. Что? Где? Куда? Нихрена не понятно! Вокруг было стерильно чисто, как в больнице, но что-то не помню таких пыточных кресел в поликлиниках. Да и никто не рвался откачивать несчастных, хотя умерли они недавно. Даже видно, как мозг отчаянно посылает электрические импульсы, мол «заводись, заводись, заводись!» Стоп, что!? Какие нафиг сигналы? Нужно срочно их спасать! Шаг. Окружение снова поменялось. Просторное помещение походило больше всего на диспетчерский пункт. На это намекали гигантский экран во всю стену и старомодный пульт управления с тумблерами и кнопками. Как же давно я не видел «чёрных зеркал» мониторов, – подумал я, глядя тоской на нормальные латинские буквы «CONNECTION ERROR». Возле консолей из белого алюминия суетились двое: дежурный и его помощник. Так гласили иероглифы на креслах. – Напряжение на вводе есть, но питание не поступает. Ничего не могу понять! – Внимание! – снова раздался голос информера. – Прорыв периметра! Персоналу немедленно эвакуироваться! – Опять яйцеголовые что-то намудрили. Может проблема в датчиках? – Сработала АВР. Он исключительно на реле. Но стоит проверить. Дежурный сел за компьютер, нажал пару раз на клавиши и задумчиво сказал: – Мэйнфрейм не отвечает. Попробуй связаться с начсмены по интеркому. Помощник потянулся к телефону, набрал номер и поднёс трубку к уху. – Нет гудков. АТС не работает. – Чертовщина какая-то. Идём в серверную. Там пункт связи. И мой чемоданчик захвати. Шаг. ВРЕМЯ – ИЛЛЮЗИЯ. ЕСТЬ ЛИШЬ ЦЕПЬ СОБЫТИЙ. ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТЬ, КОТОРУЮ НЕЛЬЗЯ НАРУШИТЬ. Контуры окружающего мира снова поплыли, чтобы собраться вновь. Над тяжёлой бронированной дверью колдовала та же парочка. – Ошибка доступа: доступ запрещён. В случае экстренной ситуации используйте мастер-ключ, – эхом разносился механический голос по пустому коридору. – Никогда не пользовался этой фигнёй, – признался дежурный, достал из кейса свинцовый параллелепипед, так похожий на грёбаную шкатулку, и аккуратно опустил в открытую нишу под терминалом. – Квантовые состояния считаны. Доступ разрешён, – сообщил электронный болван. ВЕРНИ КЛЮЧ НА МЕСТО. И снова вспышка. *** Воздух в горах совершенно особенный. Кто хоть раз бывал на крутых склонах, тот обязательно чувствовал девственно чистый и необузданный дух свободы. Здесь не дымили фабрики и не ходили пароходы, не спешили с депешами курьеры и не строчили в офисах отчёты машинистки, не наслаждались безнаказанностью чиновники и не зверствовали полиция. Удушливая хватка цивилизации ещё не сомкнулась на горле свободолюбивых горцев. Впрочем, со зверствами местные справлялись самостоятельно. На следующий день после судебного поединка, в полдень, чтоб всем было хорошо видно, состоялось учебное занятие. Подготовленный инструкторами Красного Лотоса санитар из рода Горных Львов учил новоиспечённых воинов зашивать раны. На натуре. В качестве практического пособия он использовал пленного десятника из лагеря, захваченного у станции Южная. Бедняга Хен рассказал всё, что знал, и практичные дикари решили пустить его на опыты. Зачем «добру» пропадать? Глядя на это, Юн попытался воззвать к разуму: – Зачем вы так с пленным? Что он вам сделал? Разве вы хотите, чтобы с вашими пленными поступали также? – Пленных Горных Львов не бывает, – отрезал староста Ши. Под завывание несчастного революционер удалился в свой шатёр, признав поражение. Мир дикарей, состоящий из верований, традиций и табу, что заменяют познание, крайне жёсткий, а значит ограниченный, несвободный. Мало сбросить с себя ярмо аристократии – нужно господствовать над природой. Иначе легко скатиться в варварство. Мысли подпольщика вернулись к кадету и его поединку с Ронгом. Парню чертовски повезло ничего не сломать. Лишь синяк во всю спину и порезы от веток, что замедлили падение. В бою Ли определённо показал класс. С самого начала завладев инициативой, он постоянно атаковал, тем самым нивелировав преимущество противника в дальности и разрушительности традиционного оружия горцев – каменного молота. Победитель был очевиден. Если бы не вмешалась Аджена, то от наследника рода осталась бы кучка пепла. Мда. Аджена, – вздохнул Юн. Он как никто знал, насколько подруга увлекающаяся персона. Она наверняка в мыслях уже успела выйти замуж за соратника по борьбе, достойно воспитать Ся и «героически» умереть с супругом в один день. Его глаза наполнились влагой, сердце пропустило удар, а перед его глазами снова возник тот злополучный день, когда он потерял частичку своей души. *** *Пять дней назад. Префектура Сенлин, Город По, Электрическая улица, дом 62* Главное не попасть под раздачу, – твердил про себя Юн, крепко сжимая руку мальчика, – чуть поутихнет и тогда… – что «тогда» мужчина не успел додумать: над головой грохнул взрыв, в миг выбив все мысли. С потолка посыпалась мелкая крошка прямо на волосы. Подвал дома никогда не предполагался жилым, но как и все помещения, под беспрестанным вниманием Аджены обрёл минимальный уют. Повсюду чувствовалась рука женщины: соленья в стеклянных банках стояли на полках, как солдаты на смотре, на холодном бетонном полу лежал старый ковёр, купленный по случаю на барахолке, а в углу поместилась розовая тахта, на которой любил сидеть Ся и, болтая ногами, наблюдать, как лже-юрист, матерясь про себя, ищет вкусняшки в леднике. Но сегодня не до вкусняшек. На улице развернулись тяжёлые бои. Обе стороны: и полиция, и бунтующие, не стеснялись применять взрывчатку без оглядки на мирных подданных. Противники дошли до той степени ожесточения, при которой подобные мелочи даже не брались в расчёт. Раз в несколько минут раздавалась серия громких хлопков, земля ходила ходуном, а бледный как мел Ся сильнее прижимался к руке террориста. Этого не может быть, потому что не может быть никогда! – рассуждал Юн, – Да, рабочие способны на стихийную самоорганизацию, но разрозненные отряды принципиально не могут противостоять полиции. В отличие от крестьянской общины им не хватает сплочённости и воли идти до конца*. А тут ещё и мощное оружие! Явно вмешалась какая-то внешняя сила… (*Напоминаю, Юн по убеждениям – крестьянский социалист) Очередная ударная волна сотрясла жилище. Повреждённые перекрытия не выдержали, и милый трёхэтажный домик юриста прекратил своё существование как единый объект. Раздался такой инфернальный грохот, что даже у опытного подпольщика зашевелились волосы на затылке. А вдруг потолок не выдержит, и их завалит? Не выдержал. Юн едва успел прикрыть Малыша от рухнувшей смеси дроблёного бетона и обожжённого дерева, провалившись на мягкий ковёр. Лишь чудом их не придавило в первые секунды. Но две балки, так удачно задержавшие массивные обломки, лишь отсрочили неизбежное – выход был завалён, кислорода с каждым вздохом становилось всё меньше, а углекислого газа – больше. – Всё будет хорошо, – попытался успокоить дрожащего Ся агент Красного Лотоса, – постарайся расслабиться и уснуть. Нет, он попросил это сделать не потому, что во сне человек дышит реже, и так у них будет шанс дождаться помощи. Нет. Ведь им неоткуда ждать помощи. Их ждёт медленная и мучительная смерть от удушья. Всё, что он мог сделать – лишить этой участи Малыша. И чисто психологически убивать спящего гораздо проще… Холодная сталь верного клинка обожгла ладонь революционера. Не раз и не два короткий кинжал спасал своего хозяина. Гранёный клинок всегда находил бреши и в кирассах псов-жандармов, и в доспехах бойцов преступных кланов Ба-Синг-Се, но сегодня ему в первый и последний раз придётся испить кровь невинного человека. Кровь ребёнка. Юн занёс дрожащую руку, целясь в шею мирно дремлющего Малыша. Сердце бешено колотилось, а пот застилал глаза. Вдох. Выдох. В последний момент Ся дёрнулся, почуяв сквозь сон близкую смерть. Юн опустил руку. Всему есть свой предел. Он достиг своего давно. – Что такое, дядя Шу? – спросоня спросил юный воспитанник. – Спи, Малыш, спи, – прошептал лже-Шу и, давясь слезами, обнял сжавшегося в калачик паренька. Всему есть свой предел, – повторил он про себя. Прошёл час или два, как сверху послышался скрежет и хруст камня. Можно было подумать, что окончательно рушится дом, и вот-вот их раздавит. Но две балки, что держали здоровенную бетонную плиту, стали выгибаться в обратную сторону. Словно кто-то разбирал завалы и тем самым снижал нагрузку на металл. Неужели спасены!? Плита, нависавшая домокловым мечом над ними, треснула и поползла вверх. В лицо Юна ударил свежий воздух, а за ним, скрывая слёзы, – капли дождя. – Есть кто живой? – раздался сверху обеспокоенный голос одного из боевиков Аджены. – Дин, это ты? – Так точно, ваше благородие! – весело ответил боец, неудачно пошутив. – Сейчас спущу верёвку! Они выбрались. Юн оглядел свои бывшие владения: от конторы осталась груда бетона с перемолотыми предметами интерьера, словно тайную штаб-квартиру кто-то пожевал и выплюнул. О, а вот и те самые занавески, на которые обратил внимание Ли. Кстати, где он? – Где Аджена и Ли? – Командир чуть не потонула, пока ещё не очухалась. Пацан спас её, но потом убежал. Испугался, наверное. Рико и Зан попытались догнать, но столкнулись с неизвестными магами металла и отступили. – А где шкатулка? – Духи его знает. Может, потонула. – Чтоб меня, – выругался Юн. Погода вконец испортилась. Моросил противный дождь, стремившийся вот-вот перейти в ливень. Под одеялом сумрака скрылись детали разгрома, и хаотичный пейзаж разрушенного квартала напоминал пасть чудовища со множеством рядов кривых зубов. Быть может, оно погубило сегодня столько людей? Но это неважно. Главное – ОНИ выбрались. *** *Наши дни, где-то в предгорьях северного Сенлина* – Выбрались, – прошептал Юн, открыв слипающиеся глаза. – Папа! Папа! Смотри, что я нашёл! Змея! – раздался восторженный возглас Ся у входа в шатёр. Подпольщик обернулся: вот он, как живой! Гордо держит перепуганного ужика за хвост. – Брось! Брось быстро! – потребовал мужчина и кинулся было к нему, но ухватил лишь воздух. Малыш остался навеки лежать в подвале разрушенного дома номер 62 по Электрической улице. Никто не знал правду о смерти парня. Один лишь Юн слышал его последний вздох. И этот вздох он не забудет никогда. *** Была в моём родном мире у соотечественников постарше одна милая традиция – вешать на стены ковры. Как и всякая традиция, она была алогичной. Ведь действительно, никто не ставит двери на потолке, а окна – в полу. Что не так с коврами, почему с ними по-другому? Тайна сия велика есть… Чем бы не руководствовались наши бабушки, а амбассадорами шерстяных изделий были именно они, надо признать, что уюта они добавляли изрядно. Бывало, просыпаешься утром на каникулах в деревне чуть раньше обычного и залипаешь на замысловатый узор. А по дому тем временем разносится сладкий аромат пирожков, шипит старое радио и пожилой ветеран труда подпевает незамысловатой мелодии на три такта, готовя внукам завтрак. Видимо подсознание сжалилось надо мной и, чтоб «надсознание» не свихнулось окончательно, соткало мой следующий сон из беззаботных детских воспоминаний. Но каждому сну приходит конец. Я не хотел отпускать тёплую мрию, но она ускользала зыбким песком сквозь пальцы, растворяясь в безжалостности бытия. Мягкая перина обернулась тюфяком, набитым соломой, шерстяное произведение туркменских мастериц превратилось в грубую парусину, а запах свежего теста сменился на едкий аромат костра. – Б*я-я-а-а-а, – протянул я, как только осознал, где нахожусь. – Воды? – раздался знакомый девичий голос. – Сейчас, подожди. Пить не хотелось. Хотелось сдохнуть. Уснуть и не проснуться. Закончить мои мучения и мучения других. – Пей, – холодная ладонь приподняла голову и губ коснулась вода. – Спасибо, Мэй, – искренне поблагодарил я свою спутницу и спросил, кривясь от боли в рёбрах: – Сколько я пролежал? – Два дня, – вздохнула она и начала рассказывать, что я пропустил. Все боеспособные господа-дикари разбились на несколько отрядов и по горным тропам ушли в рейд на железную дорогу за зипунами. Была бы их воля, аборигены разобрали бы даже узкоколейку на рельсы-шпалы и уволокли к себе в качестве добычи, но всякий раз отказывались от этой затеи, представив, как они прут тяжеленный металлопрокат вверх по извилистому серпантину. Поэтому рейдеры довольствовались оружием, драгоценностями и рабами, взятыми на станциях. В лагере остались только престарелые воины, несколько бойцов, раненных в предыдущих налётах, пионерский отряд «оруженосцев», для которых этот поход ознакомительный, группа Аджены, сторожившая шефа, да сынок вождя. Ублюдок Ронг живее всех живых. Прежде чем все ушли на фронт, скакал вокруг папани и требовал реванша. Вообще, сначала он считал, что выиграл, но старейшина присудил мне победу по очкам, несмотря на протест юного горца. – Ты бы видел его самодовольную рожу, – с восторгом говорила она, – так перекосило! Тут она метнула хитрый взгляд и привычным движением кавалериста оседлала меня. Её чёрные как смоль распущенные волосы упали мне на лицо, тонкие губы растянулись в коварной улыбке, а зелёные глаза торжествующе блеснули в полутьме шатра. Мэй наклонилась и требовательно поцеловала меня. Вдоволь наигравшись с моим языком, она чуть наклонилась над ухом и прошептала: – Спасибо! Ещё никто не дрался за меня на дуэли! Моему мужчине полагается награда. Тревога! Несанкционированное проникновение в трусы! – Эй, обожди! Не надо! Я ж раненый! – начал вяло сопротивляться, пересиливая боль в боках. – Не переживай. Я буду нежной. Тут словно током ударило: меня пытаются поиметь. Причём во всех смыслах. Я обхватил её за талию и, встав в борцовский мост, легко перевернул девчонку, оказавшись сверху. Господи, как же больно! – Ты хочешь так? – с испугом спросила она, понимая, что план провалился. – Не важно, что хочу я. Важно, что хочешь ты, – сквозь зубы процедил я, натягивая штаны. *** Из последних сил покинув шатёр, я едва добрёл до ближайшего дерева и, опершись на сухой могучий ствол, поднял голову. Дул прохладный переменчивый ветер, и листья колыхались ему в унисон, то в одну сторону, то в другую. С ветки на ветку скакала неугомонная белка с коричневым орехом в лапках. После каждого прыжка она поднимала голову и, смешно шевеля ушами с кисточками, оглядывала округу, словно высматривая долгожданных гостей. Над ней шелестела раскидистая крона, закрывая от жгучего солнца. А выше было только ясное и чистое небо: ни облачка, ни тучки. Лишь бездонная синева и гигантский огненный шар, в который раз очерчивающий длинную дугу по небосводу, термоядерным пламенем вдыхая жизнь в кусок камня посреди безмолвного Ничто. – За что!? Скажи, за что!? – но моя отчаянная мольба осталась без ответа. Чужое небо молчало. Впрочем, как и родное в прошлой жизни. Быть может, я не князь Болконский, проклятое дерево – совсем не дуб, а вокруг не побоище Аустерлица. Но всё равно я видел некоторое дерьмо и заслуживаю ответа. Зачем? Почему? Взгляд упал на шатёр, в котором навзрыд выла моя отвергнутая подруга. В этот миг я ощутил себя особенно паршиво, словно пешкой в чужой игре, баркасом, что бросает по волнам, марионеткой непреодолимых обстоятельств, что рушат все надежды и планы. – Жалеешь себя? – на моё плечо опустилась рука террориста, незаметно подкравшегося со спины. – Хочешь совет от старшего товарища младшему? – Тамбовский волк тебе товарищ, – зло бросил я – А я всё-таки дам тебе совет, – вздохнул он, – не знаешь, что делать – помогай друзьям. Не надо жалеть себя. Крепче стисни зубы и пожалей другого. Ведь ты – воин. Знаешь, чем отличается воин от солдата? – я скептически посмотрел на внезапно разговорившегося террориста. – Солдат не думает, действует по уставу, исполняет приказ. У воина своя голова на плечах. Он знает, за что сражается. Поэтому его не сломить, не сбить с пути. Такие всегда сражаются до конца, до последнего вздоха. Переборов желание послать лже-юриста в жопу, ответил: – Ага. Трахнуть меня решила, а потом «обрадовать». Задержка у неё, мля. Насиловал с*ка-Ронг и его кодла, а отвечать мне, потому что я воин? – махнул рукой от досады. – И ладно был бы у меня папа-миллионер. Так нет. За душой ни гроша. Ни дома, ни родственников, ни богатого наследства. – Ничего ты не понимаешь в женщинах, – усмехнулся Юн. – А кто понимает? – Туше, – развёл он руками. – Но сам посуди, что ей было ещё делать? Видел на ней ошейник? – я помотал головой. – Не сегодня, завтра будет! – В смысле? – удивился я. – В прямом. Военная добыча. – А делать-то что? – Жениться. Фиктивно. Тогда она станет твоей собственностью. – За*батый план, господин Юн, надёжный как швейцарские часы. А дальше что? Будем жить в юрте долго и счастливо? – Ну, у меня есть к тебе предложение… *** На следующее утро я прибыл на арену уже в новом качестве – женатого кандидата в члены Красного Лотоса. Юн за вечер протащил нас через формальности. Теперь у нас с «супругой» одинаковые татухи на плечах. И я к тому же обзавёлся двумя самыми опасными бумагами на всём континенте – рекомендательными письмами на моё имя от двух действующих членов организации. Их нужно будет предъявить в центральном, мать его, комитете, чтобы неофита официально включили в состав борцов с режимом. Да, меня развели, надавили на жалость, назвали «самураем» и пообещали помощь в трудный час. Так в родном мире действуют религиозные секты. Но сделанного не вернёшь. А так хоть какая-то определённость. Я официально и торжественно влился в состав боевой группы Аджены в качестве «сына полка». Ученика в общем. И мы тут не просто так сидим, а ждём «окно», чтобы свалить в закат замысловатым путём вокруг всего континента. Больше всех выиграла Мэй. Таки добилась своего, гадюка. Ошейник ей не светит, а вот официальный статус супруги врага народа – вполне. Но сколько я не говорил, что теперь она де-юре жена декабриста, всё бестолку! Вбила себе в голову, что всё по-настоящему, смотрела на меня влюблёнными глазами и выносила мозг. Вот сижу я, разбираю винтовку-воздушку, что вернулась ко мне в качестве бонуса, никого не трогаю и слышу: – Ли! – Чего? – оборачиваюсь на голос Мэй. А она смотрит на меня, вздыхает, расплывается в улыбке и говорит: – Ничего… И так постоянно! А что начиналось после вопроса: «А ты меня любишь?» – мама дорогая! Всегда отвечал «нет», но признавался в симпатии. Доказывал, что мы не пара, и ей, когда выберемся, стоит держаться от меня подальше. А она в слёзы! А когда «благоверная» спросила: «как назовём детей?» – чуть не заплакал уже я! И это всего за одну ночь! В общем, пришёл я на арену в скверном расположении духа. Сегодня у меня первая индивидуальная тренировка у мастера магии металла Аджены. – Чего смурной такой? Не выспался? – ехидно спросила она. – Ага. Полночи жена трахала мозг, – угрюмо произнёс я. – Семейная жизнь она такая, – с видом знатока прокомментировала женщина, которая никогда не была замужем. Потянулись дни за упорными тренировками и ожиданием незнамо чего. Я не отлынивал и упорно вкалывал. Командирша была довольна и «перевела в старшую группу». Боевики приняли меня хорошо. – Знал, что так будет. Сразу видно – наш парень! – сказал тогда Дин. В спаррингах меня не жалели, но и я не был откровенным мешком. Боевые искусства с пяти лет – не хухры-мухры. То и дело удивлял партнёров необычными приёмами. Постепенно начал выходить на пик формы. Я чувствовал это по характерной лёгкости в теле, что бывает после продуктивных сборов. Жизнь приобрела странный, но ритмичный характер. По утрам я отрабатывал ката, днём помогал на общих работах, а вечером – спарринги и СФП вместе со всеми. Так прошло три недели, пока нас не нашли. _____________________________ Как всегда, особая благодарность Romanskyi за помощь в редактировании главы. (Остальная часть комментария устала ждать публикации и свалила в закат)