Часть VI.

В последнее время песок на берегу Ээи всё чаще хранил отпечатки не только босых ног нимф. След колесницы бога морей, глубокий и чёткий, стал появляться у кромки прибоя с таким постоянством, что казался уже частью пейзажа. Сначала раз в неделю. Потом — через день. А теперь он являлся чуть ли не каждый вечер, будто остров стал очередной остановкой на его ежедневном маршруте. Цирцея встречала его всегда одинаково: с безупречной, отточенной улыбкой гостеприимной хозяйки. «Владыка Посейдон», — склоняла она голову, и её голос звучал ровно, почтительно, но холодно. Она научилась скрывать первое, мгновенное напряжение, сжимавшее её плечи при виде сверкающей колесницы. Научилась прятать вздох, который рвался из груди, когда его тяжёлый, властный взгляд скользил по её лицу. Они ужинали. Она слушала его рассказы о стычках с другими богами, о новых течениях, что он проложил в океане. Кивала, задавала вежливые вопросы, подливала вино. Её ум в это время был занят другим: она следила, чтобы нимфы не подходили слишком близко, чтобы их любопытство не привлекло его внимания, чтобы в её глазах не читалось ничего, кроме почтительной отстранённости. Он был… навязчив. Но не грубо. Его упорство было подобно морскому приливу — неспешному, неотвратимому, размывающему берег по крупинке. Он дарил ей диковинные дары: серьги с подвесками из полированного обсидиана, браслет в виде змеи, чешуя которой вырезана из яшмы, флакон для благовоний из цельного горного хрусталя. Она принимала их с благодарностью и убирала в дальнюю комнату, где они пылились рядом с прочими свидетельствами его внимания. Именно это её и бесило больше всего. Его невозмутимость. То, как он принимал её холодную вежливость как нечто само собой разумеющееся. Он вёл себя так, будто между ними существовала некая договорённость, невысказанный уговор, о котором она просто забыла. Он вплетался в ткань её жизни с упрямством, достойным лучшего применения. Однажды вечером, когда они шли по саду, он, нарушив своё обычное почтительное расстояние, протянул руку, чтобы снять с её плеча упавший лепесток. Цирцея инстинктивно отпрянула, как от прикосновения раскалённого железа. Её движение было резким, невольным, и на миг на её лицо прорвалось неподдельное раздражение. Посейдон замер, его рука повисла в воздухе. В его глазах мелькнуло не удивление, а… понимание? Наконец-то он увидел не бесстрастную маску хозяйки острова, а живую женщину, которую он своей настойчивостью довёл до предела. — Прости, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала не усмешка, а нечто иное. — Кажется, я проявил излишнюю фамильярность. «Тогда уходи!» — закричало всё внутри неё. Но губы привычно сложились в улыбку. — Всё в порядке, владыка. Просто я не ожидала. Он не ушёл. Но в тот раз он пробыл меньше обычного. А когда его колесница скрылась за горизонтом, волшебница не пошла во дворец. Она опустилась на песок, обхватила колени руками и долго сидела так, глядя на тёмные воды. Усталость накатила на неё тяжёлой, солёной волной. Усталость от постоянной бдительности, от необходимости носить маску, от этого бесконечного церемониального танца с богом, который, казалось, не понимал слова «нет». Она подняла голову и посмотрела на звёзды, холодные и ясные. И в её сердце, наконец, созрело решение. Если вежливость и намёки не работают, если его не останавливает даже явное нежелание её общества, значит, нужны другие методы. Более прямые. Более опасные. Она больше не будет тратить силы на притворство. Хватит. Либо он оставит её в покое, либо она сама создаст между ними такую дистанцию, которую не преодолеть ни одной колеснице. Встав с песка, она отряхнула платье. В её золотых глазах горел не огонь гостеприимства, а холодная сталь решимости. Завтрашний визит Посейдона пройдёт иначе. Она гарантирует это.

***

Повелитель морей вновь ступил на песчаный берег Ээи, и волны почтительно отступили за его спиной. При его появлении нимфы, занятые своими повседневными делами, прервались на мгновение — склонили головы в почтительном приветствии, хоть и без подобострастия. Они, простые дочери моря и лесов, хорошо понимали, кто перед ними, и оказывали морскому владыке положенное уважение, хоть и знали — пришёл он не к ним. Он направился ко дворцу по узкой тропе, которую сам когда-то обнаружил меж скал и зарослей лавра. Под ногами мягко хрустела галька, смешанная с песком, а ветер доносил терпкий аромат цветущего шалфея. С каждым шагом в нём зрела тихая, настойчивая надежда — сегодня он сумеет пробиться сквозь её безупречную маску. Увидеть в золотистых глазах не отточенную вежливость хозяйки, а живой огонь — пусть даже гнева или раздражения, но настоящий. Ему было достаточно одной лишь крупицы подлинной эмоции, одной трещинки в этом ледяном спокойствии. Цирцея тем временем проводила урок для юных учениц в тенистом саду, где солнечные лучи пробивались сквозь густую листву, создавая на траве узорчатые пятна света. Воздух был наполнен ароматом свежесобранных трав, разложенных на низком каменном столе. Именно в этот момент Посейдон, направлявшийся к боковому входу дворца, оказался на краю сада. Их взгляды встретились всего на миг — но в её золотистых глазах он не увидел ни привычной вежливой улыбки, ни даже лёгкого удивления. Только ровную, непроницаемую гладь, прежде чем она отвела взгляд, словно отвлекшись на пролетевшую мимо бабочку, и продолжила объяснять свойства мандрагоры. Юные нимфы, заметив повелителя волн, дружно склонились в почтительном поклоне. Он ответил коротким кивком, не сводя глаз с дочери Гелиоса. Подойдя ближе, он попытался вновь поймать её взгляд — но она, перебирая засушенные стебли, будто не замечала его присутствия. Среди учениц пронёсся смущённый шёпот: «Как так? Госпожа не видит владыку Посейдона? Он что, невидимый?» — «Нет же! Если бы он был невидим, мы бы и сами его не видели!» — «Тогда в чём же дело?..» Их тихие догадки резко оборвались, когда Цирцея с лёгким стуком закрыла фолиант прямо перед их лицами. — Не отвлекайтесь, — произнесла она ровным тоном, без строгости, но с той окончательностью, что не оставляла места для возражений. Затем она жестом подозвала одну из старших нереид и тихо, но отчётливо распорядилась: «Приготовь всё для трапезы с гостем». Посейдон, стоявший в двух шагах, отчётливо услышал эти слова. Глубокое недоумение отразилось на его лице. Приглашение к трапезе, прозвучавшее как обыденное распоряжение, без личного обращения, без взгляда — это противоречило всем привычным ритуалам общения. «И это всё?» — пронеслось в его сознании с горькой усмешкой. Все его надежды на живую эмоцию, которую он лелеял по дороге сюда, разбились о ледяной берег её отстранённости. Он ещё не понял, что хуже — прежняя холодная вежливость или эта полная, безразличная отрешённость. Он отступил на шаг в тень арок, решив для начала просто наблюдать.

***

Трапеза протекала в обстановке безупречного, но безжизненного церемониала. Нимфы перебирали струны кифар, изливая в воздух сладкие мелодии, на столах дымились изысканные яства — но сердцевина ритуала, хозяйка, была холодна и молчалива. Что бы Кианохет ни говорил, какие бы диковинные истории о морских глубинах ни рассказывал — она оставалась неподвижной, как изваяние. Лишь острый уголок её сознания внимательно следил за ним, выжидая малейшую тень досады на его лице, тот миг, когда терпение владыки морей лопнет и он удалится, наконец-то оставив её в покое. Но Посейдон не уходил. Он вёл беседу так, словно она отвечала ему улыбками, наслаждался её обществом, даже если то было сродни общению с мраморной глыбой. — Музыка нимф сегодня особенно искусна, — заметил он, его взгляд скользнул по её невозмутимому лицу. Он не требовал ответов, не проявлял раздражения, даже когда она намеренно медлила с передачей блюда, заставляя его руку задерживаться в воздухе. Это его стоическое, почти невозмутимое спокойствие начинало действовать на её нервы куда сильнее, чем самый яростный шторм. Окончив трапезу, они направились в сад, чьи извилистые дорожки вели к морскому берегу. И в этом цветущем безмолвии чародейка не проронила ни слова. Если её взгляд и касался бога, то лишь на мгновение — холодный, пустой, будто скользящий по случайному предмету, прежде чем снова устремиться вдаль, за горизонт. Казалось, он разгадал её замысел, но... не проявлял ни злости, ни негодования. Он принимал её молчание с невозмутимым спокойствием, находя странное удовольствие даже в этом — в простом праве находиться рядом. Когда во время своего, по сути, монолога он намеренно высказывал спорную мысль, владычица Ээи в лучшем случае могла слегка нахмурить брови или коротко вздохнуть. А если уж не могла сдержать раздражения, то резко ускоряла шаг, проходя впереди него, словно стирая его присутствие. На это он лишь приподнимал бровь, стараясь скрыть улыбку, — боялся, что если рассмеётся, она развернётся и уйдёт, и тогда уж не знал, как вернуть её внимание. Морской бог, улавливая каждую мельчайшую реакцию, испытывал её терпение, нажимая на слабые места. Но вскоре она вновь отступала в ледяное безмолвие, и его тактика теряла силу. Так и прошёл их день — в напряжённой тишине одной и в настойчивых, но тщетных попытках другого пробить эту стену отчуждения.