Часть VII.

На следующий день Посейдон не явился. Сначала Цирцея приняла это за долгожданную победу. Утренние часы прошли в непривычной, но приятной тишине, не нарушаемой гулом колесницы и не отягощённой необходимостью надевать маску. «Неужели всё оказалось так просто? — с почти разочарованной усмешкой подумала она, сорвав спелый инжир с ветки. — Ха. Следовало сделать это раньше». Но её преждевременная радость разбилась вдребезги в послеобеденный час, когда на горизонте засверкала знакомая колесница. Владыка морей приближался к острову с прежней уверенностью, будто вчерашний день ледяного приёма был лишь плодом его воображения. Цирцея, наблюдавшая за ним с тенистой террасы, закатила глаза с таким раздражением, что у неё на миг потемнело в глазах. Хватит. Если молчание его не останавливает, значит, пора поднять ставки. Она не примет его. Вообще. Резко развернувшись, колдунья скользнула вглубь дворца, отдавая нимфам на ходу короткие, отточенные распоряжения: — Скажи владыке морей, что я не могу принять гостей, — тихо, но твёрдо произнесла Цирцея, останавливая одну из старших нимф. — Скажи... Мм... что я совсем измотана. Объяснишь это тем, что последние недели я почти не смыкала глаз, работая над сложными зельями в мастерской. И пусть это прозвучит убедительно. Нимфа кивнула, хорошо понимая свою задачу. Цирцея же, не теряя ни секунды, развернулась и скрылась в глубине коридоров, направляясь в свои покои. Дверь за ней захлопнулась с таким звонким щелчком, что, казалось, этот звук должен был донестись до самого берега.

***

Посейдон неспешно шагал по извилистой тропе, сознательно выбрав более долгий путь — сегодня он особенно не торопился. Вдруг перед ним возникла нимфа — Калида, кажется, если память не изменяла ему, — высокая, с коротко остриженными волосами и прямым взглядом. Она безмолвно склонилась в почтительном приветствии, затем неуверенно подняла глаза: —Владыка Посейдон... сегодня госпожа Цирцея не может принять вас... Бог морей медленно приподнял брови в немом вопросе, всем видом показывая, что ждёт объяснений. Нимфа, поняв намёк, поспешила добавить: — Видите ли... дело в том, что госпожа с самого утра работала в мастерской и так устала, что, едва выйдя, потеряла силы и уснула прямо на полу. Мы заметили и перенесли её в покои для отдыха... На лице Посейдона застыла снисходительная усмешка. Его взгляд, полный сдержанного веселья, говорил яснее слов: «Богиня, падающая в изнеможении? Колдунья, для которой несколько дней без сна и пищи — обычное дело?» Калида, почувствовав неловкость, решила добавить драматизма: — Вообще-то она уже несколько недель почти не спит! Всё время в заботах — то пиры готовит, то зелья варит, то учениц обучает! Вы бы видели, как она измождена... «Ну конечно», — промелькнуло в мыслях владыки морей с беззвучным сарказмом. Возможно, волшебнице стоило выбрать для этой роли более убедительную актрису. И сама Цирцея, подслушивавшая их разговор через заклинание дальней слышимости из своих покоев, прекрасно это понимала. — Что ж. Всё понятно. — произнёс Посейдон с лёгкой театральной грустью. — Благодарю, что рассказала. Я и вправду не подозревал о её... усталости. Какая досада, а мне сегодня так хотелось поговорить с ней. Вчера у нас это как-то не вышло, к сожалению. Хмм... Он притворно задумался, хотя в голове уже складывался чёткий план. Нимфы — не хозяйки, они не могут устроить пир без воли Цирцеи. Это он понимал прекрасно. Так же ясно он осознавал, что войти во дворец теперь — значит переступить черту. Гость, даже самый частый, остаётся гостем, и титул владыки морей здесь не отменяет древних законов гостеприимства. Посейдон тяжко и с усмешкой вздохнул, глядя на скрывшуюся среди деревьев Калиду. «Похоже, моя хитрая волшебница решила, что я сдамся, если она просто перестанет выходить ко мне. Как наивно...» — с беззвучным смехом подумал владыка волн. Он продолжил путь к дворцу. Но чем ближе он подходил, тем чаще на его пути возникали невидимые барьеры. Сделает шаг — и натыкается на упругую преграду. Попытается свернуть к саду — снова встречает незримую стену. Посейдон лишь улыбался, обходя препятствия, словно это была забавная игра в жмурки. Нимфы, уже знавшие о магических преградах, прятали взгляды и разбегались по углам. «Вдруг разозлится?» — думали они, стараясь сдержать смех при виде того, как владыка морей в очередной раз упирался локтем в невидимую стену. Цирцея же, наблюдая за ним глазами ястреба из своей комнаты, всё сильнее раздражалась. Вместо того чтобы сдаться и убраться прочь, морской бог лишь смеялся над собственными неудачами, превращая её искусную магию в забаву. Казалось, ничто не могло пробить его невозмутимое спокойствие. И так, кое-как, с трудом и смехом, Посейдон добрался до порога дворца. Ведьма, наблюдая за ним, не знала, что и думать: «Неужели он посмеет проникнуть внутрь? Нет, даже он не переступит эту черту. Приличия не позволят. Тогда зачем он здесь?» Ещё больше она удивилась, когда тот спокойно уселся на ступеньку лестницы и начал гладить лисицу, спавшую там. Его движения были неторопливыми, почти нежными, и в них не было и намёка на раздражение от только что пройденной полосы магических препятствий. Из-за деревьев выглядывали любопытные взгляды совсем ещё юных, маленьких и несмышлёных нимф. Они никогда не видели владыку морей так близко: Цирцея строго-настрого запрещала им подходить к нему, опасаясь, что они нечаянно могут разозлить его. Раньше, если им приходилось проходить мимо, колдунья ловко удерживала его внимание на себе, позволяя нимфам быстро скрыться, не задерживаясь ни на мгновение. Теперь же, лишённые её руководства, они с любопытством разглядывали могущественного бога, который вёл себя так... просто. Одна из нимф, самая смелая, даже сделала шаг вперёд, но тут же отпрянула обратно, спрятавшись за стволом дерева. Посейдон, заметив их, мягко улыбнулся. Но вместо ответной улыбки юные нимфы испуганно отшатнулись — в их глазах он был чуть ли не людоедом. Настолько сильно Цирцея напугала их, запрещая приближаться к владыке морей. Не понимая причины их страха, Посейдон наклонил голову и начал свой рассказ: — Честно говоря, я хотел прибыть к вашей госпоже чуть раньше. Только вот никак не мог отлучиться. Течения, знаете ли, сами себя не управят. Хотя, о чём это я... — он махнул рукой, — обычно всё так и происходит. Но в этот раз течение было особенно опасным и неудобным. Пришлось самому разбираться. А как только освободился — сразу направился сюда. Но похоже, что зря... — он театрально вздохнул, — ваша госпожа так утомилась, что уснула очень крепким сном. Посейдон закрыл лицо руками, изображая страдальца. Юные нимфы, тронутые его представлением и посчитав его безобидным, одна за другой стали выходить из укрытий, приближаясь к нему. Чародейка, наблюдавшая за ними глазами птицы, встревожилась за своих подопечных. Птица, ощутив её волнение, внезапно вскрикнула, привлекая внимание Посейдона. Однако нимфы, привыкшие к голосам птиц и других животных, не обратили на это внимания, полностью увлечённые неожиданно доступным владыкой морей. Он перевёл взгляд с улетевшей птицы на девочек. — Хм. А ведь мы с вами, по сути, не знакомы, так? Несколько нимф закивали головами. — Познакомимся? — спросил он с лёгкой усмешкой. Часть нимф заулыбалась и готова была согласиться, но другие, более осторожные, тянули смелых назад, к спасительным зарослям. Они боялись, что Цирцея потом отругает их за это общение. Хотя колдунья редко повышала голос и почти никогда не наказывала строго, её тихого разочарования боялись как огня — подобно тому, как дитя боится огорчить любимую мать. Посейдон, заметив их раздор, ненадолго замолчал, а затем мягко сказал: — Значит, обойдёмся без имён. И он начал рассказывать истории. О героях, победивших чудовищ, о опасных путешествиях через неведомые моря. И так он просидел до самого вечера на ступенях дворца, так и не переступив его порог, развлекая своими повествованиями маленьких нимф. Цирцея всё это время не сводила с них глаз, перенеся заклятье наблюдения с ястреба на лисицу, всё так же лежавшую на ступеньках. Нимфы с жадным любопытством ловили каждое слово владыки морей, а он с видимым удовольствием отвечал на их наивные вопросы. Вдруг, закончив очередную историю, Посейдон поднялся. Нимфы недоумённо переглянулись: что случилось? — Неужели ваша госпожа до сих пор не проснулась? — спросил он, и в его голосе прозвучала театральная грусть. Малышки снова переглянулись и дружно замотали головками. Они и правда не знали, о чём он, а раз не знали — значит, отрицали. Посейдон тяжело вздохнул. Ему, конечно, было приятно делиться историями, но... куда больше он предпочёл бы компанию самой колдуньи. Впрочем, он нисколько не жалел о потраченном времени — ведь ему удалось завоевать расположение её нимф, пусть даже ненамного. И он принялся разминать затекшие от долгого сидения ноги. Нимфы, видя это, тут же начали повторять его движения, не понимая их смысла, но находя забавным само подражание. Конечно, откуда им было знать о мышечной усталости? В отличие от них, которые во время его рассказов постоянно пересаживались с места на место, крутились и вертелись, Посейдон всё это время сидел практически неподвижно. Он сразу заметил, что любое его резкое движение заставляет маленьких слушательниц вздрагивать и разбегаться, словно стайку испуганных птичек. Потому он оставался недвижим, как изваяние, позволяя себе лишь плавные движения рук, когда нужно было сделать рассказ более выразительным. Решив проверить свою догадку, Посейдон медленно поднял одну руку к небу — и тут же все нимфы синхронно повторили его жест, словно утята за своей матерью. Владыка морей не смог сдержать смех, окончательно убедившись в их подражании. Слегка склонив голову, он с тихой усмешкой продолжил наблюдать за ними украдкой, затем вновь театрально выдохнул. — К сожалению, мне уже пора. Изначально ведь я шёл к вашей госпоже. Думал, дождусь её, но похоже сегодня не мой день. С этими словами он развернулся и направился в сторону берега. Нимфы проводили его разочарованными вздохами. За короткое время он успел им понравиться своими увлекательными легендами, да и сам владыка морей всегда вызывал у них неподдельный интерес. То, что он уходил так "рано", казалось им несправедливым. Цирцея, чьё сознание всё ещё было связано с лисицей, наблюдала за удаляющейся фигурой через полуприкрытые веки животного. Она двигалась параллельно ему, оставаясь невидимой среди зарослей, и наблюдала, пока колесница не тронулась с места и не скрылась за морским горизонтом, и лишь тогда разорвала магическую связь. Лиса, придя в сознание встрепенулась и убежала в кусты. А колдунья будучи в своей комнате медленно открыла глаза, ощущая нарастающее напряжение. Всё, что она слышала о Посейдоне, говорило об одном — он был подобен морю: непостоянный тиран, быстро теряющий интерес ко всему, что становилось привычным. Его должно было давно утомить её холодная вежливость, натянутая улыбка, эта показная отстранённость и недоверие. Так почему же он продолжал возвращаться? Почему вместо гнева или скуки он потратил время на её нимф, рассказывая им истории и терпеливо перенося её преграды? Его действия сегодня были совершенно непонятны и не укладывались в её понимание владыки морей. Вместо гнева — терпение, вместо высокомерия — игра с нимфами, вместо настойчивого требования внимания — добровольный уход. Ээйская ведьма привыкла читать людей и богов как раскрытые свитки, но Посейдон оказался сложным папирусом, письмена на котором постоянно менялись. Она не могла понять его действий, не знала, чего ожидать в следующий раз, и эта неопределённость тревожила её куда больше, чем открытое противостояние. Она не страшилась ни самого Посейдона, ни его возможного гнева, будь он направлен на неё или её остров. Пусть даже бушует — ничего он ей не сделает. Её собственной силы и влияния хватало, чтобы постоять за себя, но главная её неприкосновенность заключалась в ином. Она была не просто дочерью Гелиоса — она была живым воплощением его могущества, его лучезарным продолжением в этом мире. Позволить кому бы то ни было унизить или причинить вред Цирцее означало для титана бросить тень на собственное имя, показать слабость. Потому он и встал бы на её защиту — не только и не столько из отцовской любви, сколько чтобы отстоять собственный статус. Она была ценным его активом, доказательством силы, которую нельзя было позволить запятнать. Но был у неё страх другого рода — страх за них. За её нимф, что жили с ней на острове, её прекрасных, любимых и безвинных дочерей по духу. Вот они-то не приходились Гелиосу дочерьми, и никто не мог поручиться, что титан станет оберегать от ярости Повелителя Морей каких-то многочисленных наяд. А если Гелиос, разобравшись, сочтёт, что одна из них «сама виновата, что спровоцировала гнев», то и вовсе отдаст её на растерзание. Мало того, он мог запретить чародейке вмешиваться и, того хуже, принудить её наблюдать за мучениями названной дочери — в назидание. Именно поэтому Цирцея всегда держала своих нимф подальше от владыки волн, а его внимание — подальше от них. И именно поэтому её единственной мыслью было развернуть поток его интереса прочь от её берегов, её семьи, оставив в покое и её саму.