Часть VIII.

Цирцея яростно шинковала зелень, лезвие ножа отбивало нервный ритм о деревянную доску. Её раздражение кипело, подобно плохо сдерживаемому зелью. Две недели. Целых две недели она тратила силы и магию, чтобы сделать своё общество невыносимым для Посейдона, а он... он превращал каждую её уловку в забаву. Взять те же невидимые стены. Она составляла из них хитроумные лабиринты, меняла паттерны ежедневно, но он не только не злился — он стал в этой игре ещё искуснее, начал предугадывать расположение преград, будто читал её мысли. Это превратилось в изматывающее соревнование, где нельзя было определить победителя. И главной жертвой этой игры стали нимфы. Младшие, забываясь, набивали шишки, а однажды и старшая нереида, неся поднос, грохнулась о внезапную преграду. Пришлось убрать стены — её защита стала угрозой для своих. Но она не сдавалась. Едва Бог Морей пересекал магический барьер острова, Цирцея тут же принималась за «неотложное дело» — обычно выдуманное за минуту до его прихода. То требовалось срочно пересадить каллистефус с одного конца острова на другой — «и нет, это невозможно отложить», «и нет, никто другой не справится», «и да, только пешком». То она начинала сложнейший ритуал, придуманный на ходу, или удалялась в библиотеку под предлогом изучения срочных свитков. Она даже не пыталась скрыть притворство — нарочито театрально вздыхала, бросая: «Ой, простите, никак не могу принять вас сегодня», — её извинения звучали настолько слащаво и неискренне, что это само по себе было вызовом. А когда он по привычке приносил дары, она встречала их убийственной критикой. Сама удивилась собственной мысли: «Сделаю вид, что мне не нравятся его подарки». А если разозлится?.. Но тут же отбросила сомнения: «Пусть злится. Даже лучше — когда бог поймёт, что его не ценят: ни его общество, ни его дары, он сочтёт это высшей степенью неуважения и просто отзовёт свою благосклонность. Они ведь любят, когда их милость встречают с должным почтением». И она критиковала всё: жемчуг оказывался слишком блёклым, кораллы — слишком хрупкими, резные раковины — безвкусными. Каждый раз она ждала, когда же на его лице появится та самая обида, которая заставит его развернуться и уйти навсегда. А он... Он не спорил и не оправдывался. Выслушивая её едкие замечания, он лишь внимательно кивал, будто получал бесценные указания. Казалось, он искренне старался учесть каждую её придирку, чтобы в следующий раз подарок оказался безупречным. Но сколько бы он ни старался — находились новые недостатки. Жемчуг был то слишком крупным, то мелким, кораллы — то яркими, то бледными. Любой другой давно бы вышел из себя. Любое, даже самое великое терпение должно было бы иссякнуть. Но Посейдон... Он выслушивал всё до конца, а потом спокойно усаживался рядом и наблюдал за ней с тем же невозмутимым интересом, будто её гневные тирады были прекраснейшей из музык. А иногда помогал — как в тот раз, когда Цирцея, проверяя морские течения у берегов, водила пальцем по вырезанной на стене карте. Морской владыка, наблюдавший за ней сзади, мягко указал на неточность: — Нет, погоди. Тут — он указал на восточный прилив — течения не прямиком уходят в океан. Сначала вода закручивается в спираль, — его палец плавно описал в воздухе завихрение, — а потом... — он провёл рукой вдоль карты, — воды идут сюда, таким направлением. Вкдьма сначала сильно удивилась. «Неужели она не знала этого? И как она только не замечала?» Шёпотом она пробормотала под нос: — Так вот почему нереидам с восточного побережья так сложно добираться до берега... Посейдон, поняв, что это течение доставляет ей неудобства, мягко провёл рукой над картой. Вдали, за стенами дворца, вода послушно изменила свой бег — спираль распрямилась, волны стали мягче и покорнее. Его помощь была тактичной, но от этого лишь сильнее раздражала — ведь он вновь превращал её сопротивление в нечто совместное. Цирцея ощутила искреннюю признательность, но гордость не позволила ей это показать. И её бесило, что даже теперь, когда он помогал, он не выглядел отвергнутым — будто любая её реакция, даже злость, была ему в радость. Она коротко и сухо бросила «благодарю» и резко повернулась, чтобы уйти. Длинные волосы захлестнули его по лицу, но он лишь слегка отклонился, будто ожидал этого. Прервав поток раздражённых мыслей, Цирцея с удивлением взглянула на доску, усеянную крошечными, почти пылевидными дольками зелени, которые она нашинковала в порыве ярости, сама того не замечая. Коротко, но тяжко вздохнув, она сгребла зелёную пыль в глиняную чашу. Ей нужен был новый план. И тогда в голову чародейки пришла одна мысль: иллюзия. То, в чём она была поистине виртуозом. Оживившись этой идеей, она быстро смела со стола зелёные остатки прежней неудачи и, достав свитки, принялась чертить и продумывать детали иллюзорной ловушки. Она создаст хитроумную иллюзию: все входы во дворец будут вести в одну и ту же пустую комнату — ловушку для тех, кто не знает истинного пути. Комната может слегка меняться в деталях, чтобы сбить с толку, и за каждой дверью будет ждать новая дверь, вновь ведущая в пустоту. Бесконечный лабиринт из ничего, способный утомить кого угодно.

***

Посейдон, уже стоявший у дворца, медленно потянул на себя дверную ручку. Он шёл за ястребом, явно подосланным Цирцеей, и птица намеренно вела его к полуоткрытой двери, будто приглашая войти. Несмотря на лёгкое предчувствие чего-то неладного, он переступил порог. И попал в её магическую ловушку. Оказавшись в пустой комнате, он сначала не понял, что произошло. Развернулся, вышел наружу, закрыл дверь и снова открыл — на этот раз решительнее. Но нет. Та же пустая комната, разве что... в деталях будто что-то изменилось, хотя он не мог точно сказать, что именно. Усмешка тронула его губы. Он догадался — это новый способ его упрямой колдуньи указать ему на дверь. Он открывал одну дверь за другой, но стоило повернуться к выходу, как оказывался у главного порога дворца. Тогда он проверил другие входы — боковой, задний, через сад, даже попытался проникнуть через открытое окно. Везде одно и то же: бесконечные пустые комнаты, замыкающиеся на нём самих. Поняв, что в комнатах меняются лишь детали иллюзии, он внимательно осмотрелся и нашёл единственную реальную деталь — вазу с живыми цветами. Аккуратно поправив один из бутонов, он наблюдал, как иллюзия тут же рассеивается, словно туман на утреннем солнце. Цирцея, разумеется, почувствовала, как магия развеялась, и разочарованно вздохнула. «Всего-то тридцать минут», — с досадой подумала она. Тем временем повелитель волн вновь открыл дверь — на этот раз, возможно, последнюю. Войдя в комнату, он увидел хозяйку дворца, сидящую на стуле и внимательно изучающую свиток. Услышав скрип, она невинно повернула голову к двери и, будто совершенно не понимая происходящего, спросила: — Владыка Посейдон? Хм, как странно, что вы добирались столь долго. Я послала ястреба, и та благополучно вернулась, но вы всё никак не объявлялись. Я уж подумала, неужто вы заблудились... — последнее слово волшебница произнесла с особой выразительностью. — Ах, какая жалость! Я, будучи уверенной, что вы уже не появитесь, приказала дочерям всё убрать... Мм, что же делать? Ведь у меня появились дела, которые ну никак не могу отложить... — Цирцея отвела взгляд и поднесла палец к подбородку, изображая глубокое размышление. А Посейдон тем временем лишь выгнул бровь. Несмотря на очевидную уловку, он не мог не восхититься гениальностью идеи чародейки. Иллюзия была великолепна, как и все её магические уловки, которые он наблюдал до этого. — Ну раз уж всё убрали, то ничего не поделаешь: сегодня обойдёмся без пиршества и трапезы в целом. Думаю, ничего страшного от этого не случится, — медленно начал бог морей. — А что насчёт моей задержки... — Посейдон рассмеялся. — Знаешь, по дороге появились кое-какие... препятствия, из-за которых я всё никак не мог добраться до тебя. — Ах, что же случилось? — вновь изобразила невинность хозяйка острова, широко раскрыв глаза. — Впрочем, это уже не важно. — Он мотнул головой и перевёл взгляд на свиток в её руках. — Куда важнее... что за неотложные дела на этот раз? Ему и вправду было любопытно, какое оправдание она придумает теперь: снова пересаживать некий цветок с одного конца острова на другой? Или, быть может, совершать сложнейший ритуал, который невозможно откладывать? Он с затаённым ожиданием следил за её губами, предвкушая очередную выдумку. А она тем временем в панике перебирала в уме возможные отговорки, совершенно растерявшись. Ведь она была так уверена, что ловушка надолго задержит его! Колдунья нервно постукивала пальцами по столу, взгляд её метался от одного предмета к другому в тщетной надежде найти вдохновение. Понимая, что идей нет, она вдруг коротко усмехнулась — что ж, отступать некуда. — Не желаете ли... прогуляться по саду, владыка Посейдон? — Подняв взгляд и одарив его своей самой безупречной улыбкой, спросила Ээйская ведьма. Посейдон на мгновение застыл, даже моргнул, проверяя, не показалось ли ему. Затем на его губах расплылась усмешка — «Неужели у моей хитрой ведьмочки наконец-то закончились идеи?» Это было даже лучше, чем он надеялся. Теперь-то она точно никуда не денется. — Ну конечно... — протянул он с лёгким намёком на торжество в голосе. — С огромным удовольствием.

***

Сад встретил их густым, пьянящим ароматом цветущего жасмина. Они медленно шли меж высоких кипарисов, отбрасывающих длинные вечерние тени, и под ногами мягко шуршала усыпанная хвоей земля. Воздух был наполнен не только запахами, но и звенящей тишиной, будто сам сад затаил дыхание в ожидании их слов. — Владыка Посейдон... — её голос прозвучал негромко, но отчётливо. Он тут же обернулся, встретив её взгляд: — Я весь внимание. — Вам не кажется, — начала она, словно размышляя вслух, — что искать развлечений на чужом острове — несколько... недостойное занятие для повелителя океанов? Или ваши владения стали для вас слишком тесны? В её словах звенела привычная сталь, но теперь в них слышалась и тень любопытства — будто она и вправду пыталась понять мотивы его упорства. — Мне интересно, — сказал он просто, глядя на залитые солнцем кроны деревьев. — С каждым визитом я узнаю тебя лучше. Твоя хитрость, твой гнев, твоя непреклонность... Разве могут сравниться с этим скучные отчеты о морских течениях? Он повернулся к ней, и в его взгляде не было привычной насмешки — лишь спокойное, изучающее внимание. — Ты как неразгаданная карта неизведанных вод, Цирцея. И я всегда был плохим мореплавателем, когда речь шла о том, чтобы обойти стороной что-то по-настоящему интересное. — Должно быть, у владыки морей весьма незавидное занятие, если развлечением ему служит чужая неприязнь, — уколола она, стараясь, чтобы слова жгли как следует. — О, нет, — он покачал головой, и в уголках его глаз собрались лучики смешинок. — Мне дорого твоё внимание, Цирцея. Пусть даже пока что выраженное в таких... своеобразных формах. Гнев, отвращение, раздражение — всё это куда живее равнодушия. Цирцея открыла рот, чтобы найти достойный ответ — колкий, отстраняющий, возвращающий привычную дистанцию. Но слова застряли в горле. Эта прямая, лишённая намёков искренность была оружием, против которого у неё не было защиты. Она чувствовала не возмущение, а странную, сбивающую с толку растерянность. И в этот момент... Порыв ветра сорвал с магнолии несколько лепестков. Один из них, бледно-кремовый, запутался в её тёмных волнах. Посейдон, заметив это, протянул руку, что бы убрать его, но замер в сантиметре от её пряди, встретившись с её взглядом. Она не отпрянула. Не нахмурилась. Лишь смотрела на него с вызовом, давая безмолвное разрешение. Пальцы его коснулись волос, и он на мгновение задержал их там, ощущая шёлковую прохладу. Затем он аккуратно извлёк лепесток. — Мелочь, — показал он его ей. — Но даже она не должна тебя беспокоить. Цирцея молча кивнула, чувствуя, как странное тепло разливается по щекам. Её кинжалы вдруг показались ей детскими игрушками. Она больше не отстранялась. А он, уловив эту крошечную, но такую важную перемену, улыбнулся — не торжествующе, а почти нежно. Их прогулка продолжилась, но напряжение между ними сменилось на иное, новое и тревожное, — на звенящее, полное ожидания спокойствие.