Летняя ночь

Обратный путь обошёлся без происшествий, но тишина вокруг казалась обманчивой, словно затишьем перед бурей. Я старался держать дистанцию от девчонки — её странное поведение настораживало. Каждый её взгляд, каждый шаг, слишком лёгкий и беспечный, будто она не в лесу после тяжёлого задания, а на прогулке в парке, вызывали во мне раздражение и недоверие.       Тем не менее уже на первом привале она смогла растопить сердца моих товарищей. Лин порхала между ними, словно яркая бабочка: интересовалась их состоянием, предлагала помощь в обустройстве лагеря, ловко управлялась с костром, будто делала это всю жизнь. Она подбрасывала сухие ветки, и те вспыхивали с тихим треском, а искры взмывали в небо, как светлячки. Её болтовня — лёгкая, бессвязная, полная случайных наблюдений и наивных вопросов — сначала раздражала, а потом как‑то незаметно стала частью вечернего уюта. Вскоре все уже обращались к ней не иначе как «Лин‑чан». Бестия.       Закончив подготовку ловушек вокруг лагеря, я присел у костра. Пламя танцевало, бросая рыжие отблески на мои руки — те самые, что теперь были исполосованы следами её зубов. Как стыдно. Я сжал пальцы, чувствуя, как ноющая боль отдаётся в предплечье. Неосознанно стал сверлить взглядом юлившую около Акимичи Узумаки. Вот дура дурой, что тут может быть очаровательного? Почему все так легко ей доверяют? — Так долго пялиться неприлично, Шисуи‑кун, — даже Шира‑сан подобрела. Надо же.       Я отвёл взгляд, но тут же зацепился за свои руки. Болит уже не так сильно, но банальные задачи приходится выполнять левой рукой. Непривычно. Пальцы словно чужие, движения неловкие. Я провёл ладонью по лицу, пытаясь стряхнуть напряжение. — Возможно, тебе следует извиниться, — мягко намекнула девушка.       Мои брови поползли на лоб. Я? Перед этой поехавшей? Ни в жизни!       Попытался успокоиться, глубоко вдохнул, чувствуя, как жар приливает к лицу. Воздух пах дымом, хвоей и влажной землёй — запах леса, который обычно успокаивал, сейчас лишь усиливал раздражение. — Исключено! — голос прозвучал резче, чем хотелось. — Я выполнял свои обязанности, как и предписано. Вместо благодарности от неё я получил серьёзные травмы на ведущую руку. Может, лучше ей следует поучиться базовым правилам поведения в приличном обществе?       Я начинал срываться. Боже, как тяжело контролировать свои эмоции, когда тебе 13! Внутри всё кипело: злость, обида, усталость — всё смешалось в один клубок. — Шисуи! — шикнула Шира, переводя взгляд на красноволосую. — Будь мудрее. Всё‑таки недавно она лишилась своего дома. Её состояние… — А почему мне должно быть не плевать?! — вырвалось у меня.       Все обернулись на нас. И она. Сморщила такую физиономию… Эти суженные глаза золотистого отлива, сжатые уголки губ, приподнятые полоски‑брови — я надолго запомню это выражение. Абсолютная брезгливость моим обществом. Будто я — не шиноби, а какая‑то мерзкая букашка, которую лучше раздавить и забыть.       Шира возвела лицо к небу. «Дети…» — читалось с её губ. Она выдохнула, прикурила от костра и затянулась. Дым медленно поплыл в вечернем воздухе, смешиваясь с запахом хвои и гари. Где‑то вдалеке заухала сова, нарушая тишину. — Успокойся, Шисуи, — она сделала ударение на последнем слоге. — Ведешь себя непрофессионально. Я понимаю… — выдохнула клубок дыма. — Такой формат миссий может быть непривычен в первое время. Да и ты… потрудился больше нас и устал. Я не спорю, ты заслуживаешь всех похвал, медаль, грамоту… или что там выдают генинам за особые успехи. — Да, она умела уколоть. — Но будь ты в конце концов мужчиной! Ты не в том положении, чтобы закатывать истерики, это надо было делать, пока был у мамки под юбкой! — Её брови насупились. Она выдохнула клуб дыма в пол. — В твоих же интересах получить от неё хорошую оценку продуктивности. Считай, это моя проверка твоих компетенций.       Это нечестно. Несправедливо.       Я опустил голову, запустил пятерню в кудри, медленно оттягивая волосы в попытке унять мысли. В ушах стучала кровь, а в груди — тяжёлая пустота. Ветер шелестел листвой, напоминая, что мир вокруг живёт своей жизнью, независимо от моих обид. — Я… вас понял, Шира‑сан.       Она докурила сигарету. Я занял себя изучением её лика. Её постоянно уставшие глаза цвета небесной лазури уставились на огонь — так пусто, так безэмоционально. Казалось, огонь спокоен навечно, способен приковать её внимание к себе на века. Чёрные прямые волосы были стрижены до уровня затылка. Вокруг шеи виднелся едва заметный шрам — тонкий, бледный след прошлого, о котором она никогда не рассказывала. Если бы она не открывала рот, я бы дал ей около 25. Но взрослые, даже, я бы сказал, родительские фразочки выдавали в ней человека от 35. Что странно, ведь… — Я не люблю повторяться… — прервала мой поток мыслей Шира. Я послушно отвернулся. — Простите.       Некоторое время мы провели в молчании. Всё‑таки один вопрос меня мучил. — Шира‑сенпай… — Да? — Ваша техника призыва отточена до безупречности. Расскажите… как вы её приобрели, пожалуйста.       Она хмыкнула, в глазах мелькнуло что‑то тёплое, почти ностальгическое. — Это одна из моих родовых техник. Мы долгое время специализировались на приручении и разведении воронов‑ниндзя. Эти существа, хоть и с виду могут показаться безобидными, но при достаточной сноровке являются незаменимым подспорьем во многих техниках, где требуется большой расход чакры. Ну или при многоступенчатой атаке, как нравится. Их нельзя назвать полноценными воинами, как тех же жаб с горы Мьёбоку. Они скорее поддержка основной атаки. А также прекрасные сенсоры и трансляторы ауры чакры. — То есть все члены вашего клана имеют в своём арсенале особую выведенную стаю воронов‑ниндзя?       Повисло недолгое молчание. Ветер шелестел листвой, где‑то вдали ухала сова. — Эм… нет. Я последняя представительница своего рода. — Простите… — Ничего, — она опустила взгляд и, словно прочитав мои мысли, спросила: — Хочешь опробовать такую технику?       Её взгляд исподлобья лишал всякой возможности отказаться. — Д‑да! Очень хочу!       Её бровь игриво изогнулась, губы растянулись в хитрой улыбке. Она выставила свой указательный палец в сторону Узумаки.       Красноволосая сидела в своей палатке, начиная приготовления ко сну. Глубокий вдох, выдох. Я направился к ней шуншином. Шира вслед прошептала: «Удачи!»       Было бы дело в удаче…       Красноволосая сидела в своей палатке, начиная приготовления ко сну. Она аккуратно складывала вещи, поправляла спальный мешок, двигалась плавно, но торопливо — будто хотела поскорее укрыться от всего мира. В воздухе витал лёгкий хвойный аромат благовоний, смешиваясь с запахом влажной земли и дыма от костра. Где‑то вдалеке ухала сова, а ветер шелестел листвой, словно перешёптывался с лесом.       Я замер на мгновение, чувствуя, как сердце стучит чуть быстрее обычного. Ладони слегка вспотели, несмотря на прохладный вечерний воздух. Что я вообще собираюсь сказать? Как начать этот разговор? — Эм… можно? — я постучал по поверхности палатки, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, но он всё равно чуть дрогнул на последнем слоге.       Она встрепенулась, будто я застал её врасплох. На секунду в её глазах мелькнуло что‑то — страх? удивление? — но через мгновение вернулось привычное безразличное выражение лица. — Да, конечно, — ответила она, чуть помедлив.       Сняв обувь, я ступил в палатку. Хвойный запах здесь был сильнее, он окутывал, успокаивал. Я присел на дно палатки, чувствуя, как под тканью ощущается неровность земли — корни деревьев, мелкие камни. Пламя костра снаружи бросало на стенки палатки танцующие тени, создавая иллюзию движения даже там, где его не было. — Что‑то хотел? — Лин расчёсывала алые пряди, стараясь сохранять спокойствие, так ей не свойственное. Её пальцы слегка дрожали, и это не укрылось от моего взгляда.       На момент я замешкался, оперся руками о пол в поисках хоть какой‑то поддержки. Издалека меня с долей усмешки рассматривали мои товарищи — их силуэты угадывались через полупрозрачную ткань палатки. Снова: глубокий вдох и выдох. — Слушай… мне жаль, что я напугал тебя тогда, — начал я, подбирая слова. — Я очень боялся, что ты навредишь себе, убежав дальше, и вообще… Я был сильно измотан… В общем, прости! — я поклонился в знак своей покорности, чувствуя, как непривычно это — просить прощения. Опуская голову, заметил синяки на кистях её тонких рук. Они так контрастировали с молочным оттенком её кожи — тёмные пятна, следы чего‑то, о чём я не знал. — И это всё? — её голос прозвучал резко, почти презрительно.       Ну сколько можно корчить из себя недотрогу? Причём только со мной. Я даже не знал, как ответить на это: я же искренне раскаялся.       Не дождавшись ответа, она выпалила: — Знаешь, что я увидела, открыв тогда глаза? Покрытого с ног до головы грязью и кровью красноглазого дьявола прямиком из детских страшилок! Я могла лишь защищаться! — она перевела дыхание, её голос задрожал. — А ты чего ждал?! Посмотри на мои руки, а на плечи? От тебя больше вреда, чем пользы, придурка кусок!       И её миловидное лицо исказила гримаса её настоящей сущности — вредной стервы. Именно так. Но в её глазах я уловил что‑то ещё — страх, обиду, боль.       Я закипал. Масла в огонь подливал еле слышимый гогот Ширы и Кумы‑сенпай. Может, стоит послать все годы усердных тренировок по контролю агрессии и просто высказать всё, что я о ней думаю?       Но я нашёл в себе силы проглотить обиду.       Опустил голову чуть ниже. В такт моей ненависти на улице ударила молния, и полился густой ливень — капли застучали по ткани палатки, заглушая все остальные звуки. Ветер усилился, раскачивая деревья, и где‑то вдали раздался раскат грома. — Я виноват. Прошу… дай мне искупить вину, — произнёс я тихо, почти шёпотом. Благо она не видела моё лицо — красное, с максимально сжатыми челюстями. И с бесконечно вращающимися в диком танце томоэ в моих глазах.       Она на секунду отвлеклась на резко потухший костёр и спрятавшихся в палатках сенпаев. Стало по‑настоящему темно — лишь редкие вспышки молний на мгновение выхватывали из мрака очертания предметов. В такие мгновения я успевал заметить, как напряжено её лицо, как дрожат ресницы, как она кусает губу, будто борется с собой.       Шея начала затекать от долгого наклона. Наконец‑то она пришла в себя. В её руке появилась люминесцентная палочка — та самая, что мы использовали для сигналов в темноте. Лин щёлкнула ею, разминая, и та засветилась мягким голубоватым светом. Она бросила её в мою сторону — не резко, но и не слишком аккуратно. Палочка упала рядом со мной, залив пространство призрачным сиянием. — Я… я прощаю тебя. На этот раз, — её голос звучал тише, чем обычно. — Позже я придумаю для тебя что‑нибудь. Что‑то полезное. Чтобы загладить вину.       Я поднял голову, убрал шаринган — мышцы вокруг глаз расслабились, и напряжение отступило. По едва видимым в голубоватом свете чертам лица снова различил её испуг. Заметила, чёрт его подери. Возможно, и простила по этой причине. — Могу я… переждать тут ливень? — спросил я, стараясь, чтобы голос не звучал слишком умоляюще.       Она утвердительно кивнула и, чуть помедлив, спряталась в спальном мешке. Но не отвернулась — стала внимательно изучать меня, будто видела впервые. Да плевать, может, я её вижу в последний раз, пусть вдоволь налюбуется.       Ливень лил стеной. Я разместился у входа, как нелюбимый пёс — сгорбившись, подтянув колени к груди. Иногда, окидывая взглядом свою невольную соседку, встречал эту пару внимательных золотистых очей. Мне были не рады, но хотя бы не гнали.       Я потрепал волосы, пытаясь собраться с мыслями. Вот попал. Вокруг царила сырая, промозглая тьма, нарушаемая лишь редкими вспышками молний и тихим треском сгорающих углей снаружи. Где‑то вдалеке ухала сова, а ветер всё ещё раскачивал деревья, шепча что‑то на своём древнем языке. — А как ты… ну… сохраняешь тут этот запах? — я кивнул в сторону благовония, пытаясь завязать разговор. — Наверняка какая‑то сложная техника призыва или фуиндзюцу… — Это просто благовоние, — она чуть улыбнулась — впервые за всё время без сарказма или раздражения. — Чтобы смешаться с запахом леса. Я всегда ношу его с собой. Помогает чувствовать себя… в безопасности. — Надо же, — я выдавил из себя безразличие, но внутри что‑то дрогнуло. Просто благовоние? И ради этого она так дорожит им?       Мы помолчали, слушая дождь, что лил как из ведра. Капли стучали по ткани палатки, смешиваясь с треском костра снаружи — если он ещё горел. Где‑то вдали раскаты грома напоминали о том, что мир за пределами этого маленького убежища всё ещё опасен и непредсказуем.       Внезапно Лин решилась на вопрос, который, видимо, мучил её долгое время: — Доудзюцу в твоих глазах… — она запнулась, будто боялась произнести это вслух. — Что оно делает?       Я обернулся, сильно взволновавшись, сам не понимая отчего. В её взгляде больше не было брезгливости — только искреннее любопытство и… страх? Да, страх. Она боялась того, чего не понимала.       Я стушевался, это было неожиданно. Но решил не таить от неё: — Это Шаринган, кеккей генкай клана Учиха, — нервничая, я стал тереть руки, чувствуя, как под кожей пульсирует чакра. — Шаринган дарует владельцу две основные способности: «Око Прозрения» и «Око Гипноза». Первая способность повышает в разы способности шиноби к восприятию обозримых действий и техник. Ты замечала, как я реагирую на атаки? Я вижу их ещё до того, как они начинаются. В то же время вторая способность позволяет накладывать на видимых противников гендзюцу различного уровня, в зависимости от способностей их владельца. — И ты тоже… можешь наложить гендзюцу? — она напряглась всем телом, отпрянула чуть назад, прижимаясь к стенке палатки. — Да, — коротко ответил я.       Опять напряжённое молчание. Между нами — непробиваемая стена страха и непонимания. «Будь мужиком в конце концов!» — что это вообще должно значить? Я сжал кулаки, пытаясь унять дрожь в пальцах. — Если ты боишься, то… я, наверное, могу спрашивать у тебя разрешение на использование шарингана в твоём присутствии, — я сделал паузу, подбирая слова. — Правда… иногда я не контролирую это. Так ты перестанешь меня бояться?       Она замерла, изучая моё лицо, пытаясь поймать на лжи и лукавстве. Потом медленно выползла из своего кокона — спального мешка, подтянула колени к груди и посмотрела на меня уже иначе. Не как на монстра, а как на человека. — Угу. Знаешь… прости меня тоже, — её голос дрогнул. — Я повела себя не лучше дикарки в тот раз. Я обещаю, что больше не буду тебя кусать, честно‑честно.       Я полностью повернулся к ней лицом. Она выставила мизинец в знак своей честности, готовности к миру. И я повторил этот жест. Улыбка невольно скривилась на наших лицах — это было так глупо, так по‑детски. Но в тот момент я почувствовал, как тяжесть, давившая на плечи, немного ослабла. — Мир? — тихо спросил я. — Мир, — так же тихо ответила она.       За пределами палатки дождь начал стихать. Редкие капли всё ещё стучали по ткани, но гром уже не гремел, а молнии не разрезали небо. В воздухе пахло свежестью, мокрой землёй и хвоей. Где‑то вдали послышался голос Ширы — она что‑то крикнула Куме, и тот ответил ей грубоватым смехом.       Лин зевнула, потянулась и укуталась в спальный мешок. — Ложись спать, Шисуи‑кун, — её голос уже звучал сонно. — Завтра будет новый день.       Я кивнул, хотя она уже не видела этого. Прислонился к стенке палатки, закрыл глаза и прислушался к звукам ночи. Впервые за долгое время я чувствовал… покой.