Запах спирта

Только в глазах других наша жизнь имеет смысл

Хаку

Оставшаяся часть пути прошла в обстановке более располагающей, чем прежде, — по крайней мере, так казалось. Благо лиц товарищей я не видел: они шли впереди, перебрасываясь короткими фразами и время от времени взрываясь смехом. Могу лишь предположить наличие на них насмешливых гримас. Надеюсь, я просто преувеличиваю, а их веселье не имеет ко мне никакого отношения. Но где‑то внутри всё равно скреблось неприятное ощущение — будто я стал объектом какой‑то немой шутки, известной всем, кроме меня.       Достигнув ворот Конохи, я с облегчением выдохнул. Знакомый вид каменных стен, флаги с символом листа, шум улиц, доносящийся из‑за ворот… Всё это вдруг показалось таким родным, что на мгновение перехватило дыхание. Как в первый раз, не покидало то самое неописуемое чувство радости и вдохновения на подвиги: всё ещё жив.

Кабинет Хокаге, 11:34

Нас ждали. Докладывал Акимичи‑сенпай — его голос звучал ровно, уверенно, он кратко и чётко излагал ход миссии. Из интересного — моё рвение было отмечено товарищами, что даже было внесено в письменный отчёт. Я стоял по стойке «смирно», стараясь не шевелиться лишний раз. Тупая боль давила на виски, а руки, скрытые под бинтами, пульсировали в такт ударам сердца.       Третий обратил внимание на мои руки. Взгляд его, острый и внимательный, скользнул по перевязкам, переместился на голову, которая была также украшена бинтом. Я старался держать спину прямо, не показывать слабость. В воздухе повисла тишина — та самая, что бывает перед вердиктом.       Окончив доклад, Третий отпустил моих сенпаев. Те на прощание бросили что‑то про тренировку в пятницу, на что я понятливо кивнул. На самом деле все слова сейчас ощущались как белый шум: я слышу, но не воспринимаю. Мысли путались, усталость накатывала волнами, и единственное, чего хотелось — рухнуть куда‑нибудь и отключиться хотя бы на пару часов. — Шисуи‑кун, направляйся в госпиталь. Хару тебя встретит на месте для закрытия отчёта. Скажи ей потом занести всё ко мне, — голос Третьего прозвучал мягко, но твёрдо. — Хорошо, — коротко ответил я.       Что будет с этой Узумаки, мне, в общем‑то, плевать. Единственное, чего мне правда хочется — это поспать. Часов 48. Мысль о мягкой постели и тишине казалась почти нереальной, недостижимой мечтой.       Обезболивающие препараты блокировали самые сильные источники боли, отчего мозг казался ватным, а мысли текли вязко, словно мёд. Пришёл в себя я только у ворот госпиталя — перед знакомыми белыми стенами с выцветшей краской и табличкой «Госпиталь Конохи». — Шисуи‑чан! — её голос вырвал меня из полудрёмы. — Я тут!       Хару‑сан махала мне рукой, подзывая к себе. Она стояла у входа, освещённая утренним солнцем — и в этот момент казалась не просто ирьенином, а чем‑то вроде ангела‑хранителя. Как же она прекрасна, просто идеальна. Точёная фигура, миловидное, но в то же время внимательное лицо с глазами, глядящими словно прямо в глубь души. Добродушный голос, длинные ноги… Я до конца не понимаю, что я люблю в ней определённо. Засыпая, я часто видел именно её образ — спокойный, светлый, дарующий надежду.       Я забылся, чуть не начав пускать слюну посреди улицы. Я влюблён. Эта мысль промелькнула в голове, нелепая и трогательная, но абсолютно правдивая.       Запах спирта. Семенящие шаги ирьенинов. Госпиталь встретил меня привычной суетой: кто‑то спешил с документами, кто‑то катил тележку с медикаментами, где‑то вдалеке раздавались приглушённые голоса пациентов.       В госпитале меня осмотрел старый ирьенин S‑ранга. Его взгляд был тяжёлым, но не жестоким — он видел слишком много ран, чтобы удивляться. Пока он щупал, проверял, записывал, в воздухе витала атмосфера серьёзности. — Итак… у нас с тобой получается… два сломанных ребра, три треснутых, — он загибал пальцы, перечисляя. — Два пальца на руках сломаны, оказана правильная первая помощь. Глубокое ранение на ноге… вывих левого колена… Отсюда — сильное истощение чакры. Итоговое заключение тебе сможет сделать твой клановый ирьенин. Думаю, здесь могло бы и сыграть роль использование шарингана… Предварительно требуется восстановление в течение 15 суток. — Какой кошмар! — тихо прошептала Хару, и в её голосе прозвучала неподдельная тревога.       Я‑то знаю… — Когда восстановятся руки? — спросил я, стараясь говорить ровно. — Примерно с неделю, мой друг, с учётом регулярного посещения ирьенина, — он вздохнул. — По‑хорошему, я бы тебя положил в стационар. Но итоговое решение за вашим ирьенином. Возможно, тебя там и оставят. Клановая политика, видите ли… — он явно не раз сталкивался с претензиями такого рода.       Опасность сохранения шиноби клана в обычном медцентре заключалась в легкодоступности к клановым кеккей генкаям. Лечащий ирьенин ознакамливается со всем списком приобретённых и утраченных дзюцу, что, как правило, является некой собственностью и секретом клана.       Естественно, данные с обследования передаются в архив деревни, а оттуда — куда угодно: Хокаге, проходимцу, нукенину, вражескому шиноби и так далее. Отсюда и такая предусмотрительность. В чём загвоздка — ирьенин деревни при всём желании может только провести первичный осмотр, но никак не лечение. Если данный факт вскрывается, то ставится вопрос о лишении права заниматься ирьениндзюцу навсегда. То есть если представить ситуацию, что на стол ирьенина деревни падает умирающий шиноби клана, то он может только умыть руки и сделать запрос на госпитализацию в медучреждение клана. Благо это распространяется исключительно на лечение в границах деревни.       Так как для Хокаге необходим только первичный отчёт обследования, поэтому приходится проходить осмотр в деревенской больнице.       Мы попрощались с Хару у ворот госпиталя. Она мягко погладила меня по голове — этот жест был таким тёплым, почти материнским, — и попросила беречь себя. — Всегда буду, — тихо ответил я, не отрывая взгляда от её лица.       Она улыбнулась, кивнула и исчезла, оставив после себя лишь лёгкий аромат трав и ощущение чего‑то светлого.       А я остался стоять, чувствуя, как усталость отступает, уступая место странной, тихой надежде.