Что ты понимаешь под эмпатией?

       Быть слишком умным не всегда к месту

Орочимару

Моя палата залилась красно‑розовым вечерним светом — так солнце прощалось с нами, передавая свои права бледной луне. Лучи пробивались сквозь тонкие занавески, рисуя на стенах причудливые узоры, а тени удлинялись, словно пытаясь дотянуться до самых дальних углов. Ах, если бы луна тоже могла озаряться красным…       Лежу я тут уже неделю. Установили начальную стадию потери «света», как это любят называть в клане. На деле — потеря зрения в связи с перенапряжением мангеке шарингана. Каждый день я замечаю, как образы перед глазами становятся чуть более размытыми, будто кто‑то стирает их ластиком. Мир теряет чёткость, и я всё чаще ловлю себя на мысли, что цепляюсь за детали — за цвет занавесок, за узор на стене, за блики на стекле — чтобы запомнить их такими, какими они были.       Как правило, с утра меня посещал Итачи. Его шаги всегда были тихими, почти неслышными, а взгляд — внимательным, изучающим. Днём приходила Шира‑сенпай — её появление сопровождалось лёгким запахом хвои и чего‑то сладкого, будто она только что вернулась с прогулки по лесу. Иногда её визиты совпадали с посещениями Фугаку‑сама, и тогда в палате повисало странное напряжение — будто два мира сталкивались, но не смешивались.       Удивительно было видеть их рядом. Но, тем не менее, обоим моё здоровье было небезразличным.       Стоит разъяснить, почему Фугаку‑сама вообще как‑то озабочен моим здоровьем. Можно было бы соврать и сказать, что он привязан ко мне как к сыну. Однако всё куда проще. Политика клана имеет свой способ обращения с сиротами клана и детьми войны — то есть обнаружившимися после военных действий Учихами за пределами клана, внебрачными бастардами. Формально опеку за ними осуществляет Клан, а фактически — его Глава. В его обязанности входит регулярная проверка состояния таких детей, их содержание, недопущение их беспризорности и открытие счетов на их имена. По сути, он замещает реального родителя, не признавая себя таковым. Да, он может назначить постоянного воспитателя, но из‑за сократившегося количества Учих в последнее время он может этим заниматься и сам. Да и сирот не так много — многих прибирают к рукам родственники, конечно, ожидая причитающихся выплат на содержание.       Но я как‑то «удачно» остался без близких и интересующихся моим состоянием родственников. И поэтому Фугаку‑сама с момента смерти бабули — мой частый гость и собеседник.       Он немногословен. Обычно его интересует три вещи: голоден ли я, не болен ли я и какие успехи в тренировке и техниках я имею.       Надо сказать, что моя первая техника — Техника Большого Огненного Шара — была преподана им лично. Казалось, делал он это не с такой большой охотой, будто я его тягочу. Но моё детское смущение после такой просьбы было сметено после первой и удачной попытки.       Огромный шар взмыл над плоскостью озера, озарив берег оранжевым светом. Я уверен, он тогда широко раскрыл свои всегда уставшие глаза. Был поражён. Неописуемое счастье окатило меня после его: «Ты прекрасно справился, мой мальчик. Продолжай в том же духе». Даже обожжённые пальцы и уголки губ не расстроили моих чувств. Может, я бы хотел такого отца… хотя бы такого.       Лёгкое волнение всегда окатывало меня при его возникновении в моём поле зрения.       Он недовольно встречал взглядом Шира‑сан. Кто она? Как попала сюда? И я чувствовал свою долю вины за то, что пришёлся по душе своему сенпаю. Но Шира никогда не позволяла себе стушеваться перед осуждающим взглядом Главы. Как будто бросая вызов. Тем не менее она не занимала время Фугаку и, поклонившись, исчезала в шуншине.       Почему‑то именно при её посещениях мне становилось спокойно. Она разбавляла тишину забавными историями из жизни или потешными наблюдениями, пытаясь отвлечь меня от моего состояния. Или себя? Так или иначе, звонкий смех в часы её посещения заполонял мою палату, и я был крайне рад её визитам. — А ты замечал, что Акимичи перед тем, как попробовать пищу, странным образом прикладывает её к подбородку? — она хитро прищурилась, ожидая моей реакции. — Да‑а‑а, — это и правда казалось мне чем‑то необычным. — Оказывается, над ним однажды подшутили ребята из клана Яманака. Обратили его любимую булку в кусок угля, пока тот подносил её ко рту. С тех пор он сначала проверяет пищу у подбородка, а потом подносит ко рту.       Я представил лицо Акимичи‑сенпая в момент, когда он это понял: выпученные глаза, истошный крик и последующая расправа над шутниками. Смех сам собой полился из моих и её уст. — Это т‑т‑так глупо! — гоготал я. — И не говори! Мне это рассказали по секрету, так что… — она изобразила жест «рот на замок», обозначая, что это должно оставаться между нами. И после засмеялась. — Мне уже пора, Шисуи‑кун. Ешь побольше витаминов, персиков и апельсинов, что я тебе принесла. Нас ждут с тобой особые тренировки…       Она собралась было уходить, но её взгляд опять встретился с Фугаку. Вроде как неделю они сталкиваются вот так, но их общение всё так же сводилось только к односложным приветствиям.       Фугаку был скуп на эмоции. Как обычно. Словно война высосала из него способность к позитивному, созидательному мышлению. Или это маска, которую он снимает в кругу своих близких? — Микото… передала тебе такояки, — он стал неспешно раскладывать пищу, видимо, часть их сегодняшнего обеда.       Приятно представлять, что Микото‑сама специально для меня подготовила отдельную порцию. В то же время, представляя это семейство вместе, за обеденным столом… что‑то выжигало во мне эту необъяснимую тоску. Я словно лишний… во всём мире. — Спасибо… — Ешь, пока не остыло.       Я принялся за свою порцию. Как и всегда, блюда Микото отличались своим особым вкусом, их я не спутаю ни с чем. Тонкий сладковато‑пряный вкус с лёгкой кислинкой приятно расплывался во рту, доставляя особое удовольствие после пары дней пресного риса со свининой. Особый овощной аромат с нотой мускатного ореха заполонил помещение, погружая в процесс поглощения пищи. Однако подобная радость жизни, как и всякая другая, прекратилась чуть раньше, чем я этого ожидал. Фугаку внезапно окатил меня своим вопросом: — Что произошло на миссии? — он облокотился на подоконник, осматривая двор госпиталя клана. — В каком плане? — я сглотнул последний кусок, откладывая тарелку от себя обратно в корзинку. — Всё согласно отчёту… — Я спросил, что РЕАЛЬНО произошло? — голос переменился, не скрывая раздражения. — На твоих товарищах ни следа, как и на Узумаки. Серьёзными гематомами обошёлся только ты — один из лучших в клане. Скажи правду — я должен знать. Или убеди меня в обратном.       Я опешил. Быстро собрав мысли, я смог выдавить только: — Я недооценил противника и позволил себе отвлечься на плач Лин, за что и поплатился. Этого не повторится… больше.       Он выдохнул, сжал края подоконника в тиски своих мощных рук. — Всё ещё не хватает техники… — он словно прошептал это для себя, явно не раз прокручивая причины таких ранений. — Ты слишком эмпатичен, Шисуи. Запомни — за пределами деревни ты солдат, оружие без эмоций и чувств. Излишняя эмоциональная подверженность погубит тебя, чего я боюсь, — он окинул меня взглядом, собирая какие‑то свои домыслы. — Я виноват, никогда прежде не имел опыта работы… с такими девчонками. В неё словно Кьюби вселился, вы бы слышали… — Я всё сказал, — как отрезал. — Будь осмотрительней. Следующий раз может быть последним. — Слушаюсь.       Повисла неловкая тишина. Один вопрос волновал меня: — А что… с моими глазами, Фугаку‑сама?       Он продолжал испепелять взглядом удаляющееся солнце, словно бросая ему вызов. Но всё же ответил: — Ну что‑что… Ты постепенно теряешь зрение. Чем больше ты используешь свой мангеке, тем больше образы перед твоими глазами становятся всё размытее и размытее. Это необратимый процесс, к моему сожалению. — Вот оно как… — недолгое молчание прервалось моим внезапным воспоминанием, чем я решил поделиться. — Джирайя‑сама давал мне капли… — я достал из прикроватного столика подаренные капли. — Вы не знаете, где можно достать такие же? Они облегчают жжение на глазницах…       Фугаку взял из моих рук маленький тюбик, параллельно вытаскивая из кармана тонкие очки. Он внимательно изучил этикетку, покрутил тюбик в руках, затем аккуратно открутил крышку и поднёс к носу, принюхиваясь. — Хм… — он на мгновение задумался, будто сопоставляя запахи с какими‑то давними воспоминаниями. — Да, я знаю этот состав. Джирайя всегда любил экспериментировать с травами из Страны Гор. Но найти точно такой же будет непросто. — Вы правда сможете? — я невольно подался вперёд, чувствуя, как внутри вспыхивает надежда. — Постараюсь, — он закрыл крышку и положил тюбик обратно на тумбочку. — Закажу через свои каналы. Возможно, придётся подождать, но я прослежу, чтобы ты получил их как можно скорее. — Спасибо… — я опустил взгляд, не зная, что ещё сказать. — Пустяки, — он слегка кивнул, но в этот раз в его голосе прозвучала какая‑то непривычная мягкость.       Фугаку поднялся, оправил одежду и направился к двери. Уже на пороге он остановился, словно что‑то вспомнив, и обернулся: — Отдыхай. И не забывай выполнять предписания ирьенинов. Твоё восстановление — в интересах клана.       С этими словами он вышел, оставив после себя едва уловимый запах сандала и чего‑то ещё — того самого, что всегда напоминало мне о бабуле.       Солнце катилось к горизонту, заливая палату кроваво‑красным светом. В такие моменты пожилые говорят: «Снова кто‑то умер». Я невольно вздрогнул от этой мысли, но тут же отогнал её. Нет, я не собираюсь умирать. Я просто… восстанавливаюсь.       Дверь в мою палату распахнулась без стука. Под подушкой лежало два сюрикена, и я инстинктивно потянулся к ним, чувствуя, как по спине пробежал холодок.       Внезапно я снова встретился глазами с ней. Лин. Она идеально подходила этому закату — кроваво‑красному, словно её стихия — кровавая расправа. Её рыжие волосы отливали медью в последних лучах солнца, а глаза, обычно полные озорства, сейчас казались настороженными. — Йо, — уныло поздоровалась она, подходя к моей койке. Что она тут забыла? Я кивнул, растягивая улыбку.       В её тонких и перебинтованных руках я заметил небольшой пакет. — Это тебе от деду… Хокаге! Держи… — она вытащила пару мандаринов и особый сбор трав, аккуратно разложив их на столе у окна. Затем достала термос и начала заваривать травы кипятком.       Я молча наблюдал за её действиями, пытаясь понять, что всё это значит. — Это для наибыстрейшего восстановления… Я слышала, ты получил сильные ранения, — сказала она, не поднимая глаз.       «Что ещё у неё спрятано в набедренной сумке?» — мелькнула мысль. — Спасибо, но… Как Хокаге мог дать тебе такое задание? Ты ведь не шиноби Деревни, — осторожно спросил я.       Она встрепенулась и резко развернулась ко мне: — Так ты ещё не в курсе? — Не в курсе чего? — Хокаге удочерил меня, и… меня зарегистрировали на сдачу экзамена на генина. Скоро я буду совсем как ты! — Не думаю… — я усмехнулся, не успев сдержать реплику. — Почему‑у? — её голос дрогнул. — Шиноби из тебя просто ужасный. Как ты вообще до этого додумалась? Больше вреда ты принесёшь своей команде, а не противникам…       Её лицо исказилось от обиды, губы плотно сжались, глаза сузились. Рука, державшая термос, слегка задрожала. — Доношу до твоего сведения, что я прошла курс подготовки ниндзя и — одна из последних Узумаки, владеющих всеми техниками Клана. Даже ты, о великий и могучий Шуншин‑но‑Шисуи, не выстоишь в честном бою! — выпалила она, повышая голос.       Я почувствовал, как во мне закипает раздражение. — Надеюсь, ты помнишь, в каком состоянии я тебя нашёл. Я чуть не оглох сам, и ты думаешь, это — реакция на стресс рядового шиноби?! Мир ниндзя — это не игра в песочнице, пойми!       Мы стояли лицом к лицу, и между нами будто разверзлась пропасть. Я видел, как её трясёт от злости, как она с трудом сдерживается, чтобы не сказать что‑то ещё более резкое. — Ты слаба и не готова к… — начал я, но не успел закончить.       Гулкий звон — и горячая жидкость обжигает лицо. Она бросила в меня свой термос. Прямое попадание — прямо в лоб. — А‑А‑А, БЛЯТЬ! — вырвалось у меня.       Вытирая глаза одной рукой, я нащупал припрятанные сюрикены и бросил их наугад — туда, где должны были быть её руки. По звуку понял: точное попадание. Сюрикенами прибил её длинные рукава к столу.       Меня начало трясти, в голове стоял звон, из носа начала капать кровь. Она замерла, широко раскрыв глаза, — видимо, сама не ожидала такого исхода.       Через мгновение палату заполнили ирьенины. Они окружили меня, начали осматривать, задавать вопросы. Лин что‑то объясняла, но я уже не слушал. Всё вокруг поплыло, звуки стали глухими, а свет — слишком ярким.       По приходу в себя я узнал, что мой больничный продлили.