О наказаниях

Снова я в ногах у Фугаку. В комнате царил полумрак — тяжёлые шторы почти не пропускали свет, и только редкие лучи пробивались сквозь щели, рисуя на полированном деревянном полу дрожащие полосы. Воздух был густым, пропитанным запахом старого дерева и едва уловимым ароматом сандала от благовоний, что когда‑то горели здесь.       Стоявший позади Главы офицер Полиции Конохи глумливо окинул меня взглядом — свысока, с кривой усмешкой, будто заранее наслаждаясь моим унижением. Его тень, вытянутая и искажённая, легла на пол рядом со мной, словно подчёркивая моё положение. Я сжал кулаки за спиной, стараясь не выдать дрожь в пальцах. Внутри всё кипело от стыда и досады: попался на такой глупости! — Простите, я виноват, — твердил я, не поднимая глаз от пола. Слова звучали жалко, но что ещё оставалось? Голос чуть дрогнул на последнем слоге, и я тут же стиснул зубы, чтобы не выдать слабость.       Фугаку молчал долго, слишком долго. Тишина давила, заставляла кожу покрываться мурашками. Я слышал только своё учащённое дыхание и далёкий гул улицы за стеной — смех детей, скрип телеги, голоса торговцев. В этой тишине каждый звук снаружи казался насмешкой. Наконец он вздохнул — тяжело, с явным разочарованием. Звук его вздоха эхом отозвался во мне, будто камень упал в колодец. — Я буду вынужден назначить тебе наказание, Шисуи‑кун, — его голос звучал ровно, без эмоций, и от этого становилось ещё страшнее. — Следственный комитет предложил дать тебе… — он осмотрел заключение, шурша пергаментом, — неделю исправительных работ по клану. Однако, учитывая твой высокий статус и… — его взгляд упал на свёрток с печатью Конохи, лежащий на столе, — личное прошение Хокаге, я не могу дать тебе более трёх суток. Отнесись к этому с той долей ответственности, которую я всегда от тебя ожидаю.       Офицера вызвали, и он был вынужден покинуть нас. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком — будто захлопнулась ещё одна страница моей беззаботности. Я невольно вздрогнул от этого звука.       Фугаку снял очки, потирая переносицу. В этом жесте читалась усталость — не только физическая, но и душевная. Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидел не гнев, а глубокую печаль. На мгновение он показался мне не Главой клана, а просто человеком, уставшим от бремени ответственности. — Шисуи, это не шутки, — его голос стал тише, но от этого не менее строгим. — Если дело касается техник клана, я вынужден судить тебя по всей строгости. Мало того, что ты подверг опасности секреты Клана, так ещё чуть не погубил одну из последних Узумаки. Впредь ожидаю от тебя надлежащего отношения к той ответственности, что возложена на тебя. Можешь идти. Отметься в полиции.       Я молча поклонился, чувствуя, как горят щёки. Развернулся и вышел, стараясь держать спину прямо. Но как только дверь закрылась за мной, плечи невольно опустились. А за что, собственно, я получил такое наказание? За растрату тайн клана. Почему Хокаге за меня заступился — мне неизвестно. Может, это часть его таинственного плана? Или он видит во мне что‑то, чего не вижу я сам?       Думать некогда. Хлопнул по плечу Итачи — тот лишь хмыкнул, привычно закатив глаза, — шутливо дёрнул Саске за чёлку, на что тот возмущённо вскрикнул, и направился на первое задание.       Так, помочь Ли‑баачан. Старушка близко знавала мою, и поэтому, пока я перекапывал её грядки и нёс мешки с пропитанием, она всё причитала, как я вырос и как моя бабуля мной бы гордилась. — Ох, Шисуи‑кун, какой же ты стал крепкий! — приговаривала она, качая головой и вытирая уголком платка слезу. — Прямо как твой дед Кагами в молодости. Он бы сейчас тобой так гордился… Совсем как он в твои годы: такой же шустрый да неугомонный.       Не сомневаюсь. Её единственный внук погиб на войне. С тех пор она всё ещё ждёт и ждёт его — вдруг то заключение — большая ошибка, и он смог как‑то выбраться из‑под груды камней и выжить. В её глазах теплится надежда, такая хрупкая, что кажется, дунь — и рассыплется. Я молча кивал, вгрызаясь лопатой в землю, чувствуя, как ком подступает к горлу.       В то же время старик Фуу был не из сговорчивых. Помощь в его лавке не заняла много времени, однако фраза, что он бросил напоследок, ввела меня в ступор. — Удивительно, как ты похож на Хидео, — пробормотал он, протирая тряпкой прилавок. — Его своенравность дорого ему обошлась.       Последнее он произнёс будто бы про себя. Я ничего и не знал об отце. Он умер слишком рано, чтобы я смог его вспомнить. Старики его жалели, а более младшее поколение считало, что так ему и надо.       Из заключения ирьенина я помню лишь то, что перед тем, как лишить глаз, его достаточно долго истязали. Словно выбивали какую‑то информацию.       «Война, ничего и не попишешь», — так мне сказали.       Мать едва не лишилась плода, узнав об этом. Пробудила Шаринган во время беременности, что вызвало осложнения. Она надолго слегла в больницу. Многие не думали, что она выживет.       Представляю эту жуткую картину: склонившаяся над могилой отца мать, которая по неизвестным даже ей причинам заливалась кровавыми слезами. Истерика. — Она много плакала, мой мальчик, — говорила бабушка. — У неё болела каждая клеточка тела, она так говорила. Но больше болело сердце — она очень любила твоего отца. В последние дни перед твоим рождением… — она избегала называть моё рождение днём её смерти, — это было больше похоже на помешательство. Она хотела расправы: то ли над собой, то ли над убийцей. А потом и вовсе над Главой.       На кладбище они лежат рядом. С глазами отец был даже красивым. Я долго заглядывал в лицо матери и не мог представить её такой, какой её описывала бабушка — мертвенно худой и с безумным взглядом. С фотографии на надгробии на меня глядела молодая кудрявая девушка, волосы были острижены по шею. Она была такой красивой. Морщины на щеках выдавали её улыбчивый и задорный характер. Как бы я хотел знать её…       Пришёл в себя, домывая последнюю посудину у Хитоко‑обасан. Она мирно посапывала в кресле, убаюканная тишиной и теплом печи. На сегодня я выполнил свой план.       Ночь входила в свои права, окутывая Коноху мягким сумраком. Фиолетовые и оранжевые полосы на горизонте постепенно тускнели, уступая место чернильной синеве. Лёгкий ветерок доносил запах цветущей сакуры и дыма от очагов. Проверю‑ка я родных.       Кладбище Учих имело какой‑то свой шарм — не мрачный, а скорее задумчивый. Тоска. Боль. Каждый день это место принимало около десятка горюющих Учих. Ветер шелестел листьями сакуры, будто перешёптывался с душами ушедших. Каменные плиты, покрытые мхом, хранили имена тех, кто когда‑то ходил по этим улицам, смеялся, любил, сражался.       Я быстро нашёл своих: папа‑Хидео, мама‑Судзу и бабуля. Все в ровном ряду и совсем рядом. Они сейчас все вместе, может, смотрят на меня. А мне нечего им сказать. Раньше, будучи совсем маленьким, я позволял себе злиться на них. Во всех своих проблемах я винил их.       Сейчас я просто тоскую, думая о них. А что, если бы они были живы? Если бы отца не бросили его товарищи? Соклановцы? Все всё знали…       Вытер их надгробия влажной тряпицей, достал из ящика на входе благовоние. Зажёг его, вдыхая знакомый древесный аромат. Пламя колебалось на ветру, отбрасывая дрожащие тени на каменные плиты. Молюсь. Надеюсь, ваши души упокоены.       Я почувствовал её. Она не ожидала найти меня тут. И она не забыла о нашем уговоре.       Ветер ударил в лицо, развевая волосы. Я поднялся, отряхивая колени.       Её волосы, туго сплетённые в косу, едва покачивались на ветру. В руках она держала дело Ичи. Подбежала ко мне, запыхавшись. — Прости, не нашла тебя дома… — выдохнула она.       Она бросила взгляд на могилы, перевела взгляд с могилы матери на меня, видимо, найдя сходство. — Ничего, не мог предупредить. В течение недели не смогу покинуть территорию клана. О твоём Великом Огненном Шаре знают теперь все, — я усмехнулся, но улыбка вышла натянутой.       Она засмущалась и протянула мне папку. — Только верни как можно скорее. Он пока в отпуске, так что у тебя есть неделя, — она снова окинула взглядом могилы. — Я отвлекла тебя…       Я смущённо улыбнулся. — Всё в порядке. Я задержался, — я смущённо улыбнулся, чувствуя, как неловкость от слов старика Фуу постепенно отступает, уступая место чему‑то более тёплому.       Она кивнула, не зная, что сказать. Мы покинули кладбище, ветер бил нам в спину, словно подгоняя к новым заботам. Сумерки сгущались, окрашивая небо в глубокие фиолетовые тона, а уличные фонари уже начали мерцать, отбрасывая дрожащие круги света на мощёную дорогу.       Её алые волосы, туго сплетённые в косу, отливали в свете фонарей медью и гранатом — будто крошечные угольки, подхваченные ветром. Иногда пара непослушных прядей вырывалась на свободу и трепетала у лица, словно пыталась что‑то шепнуть. Она машинально заправляла их за ухо — жест такой знакомый: одновременно неловкий и очаровательный. — Мне жаль, что так вышло, — повторила она чуть тише. — Может, я помогу тебе с наказанием? Скажем, половина престарелых Учих тебе, а другая мне? Как тебе?       Я невольно представил себе эту картину: как она неумело прибирает в саду госпожи Оябу, роняет горшки с цветами, спотыкается о садовые инструменты, а потом, краснея, пытается всё исправить. А у Кокоро‑баасан она наверняка разобьёт одну из её драгоценных тарелок династии Сенджу — тех самых, что передаются в семье из поколения в поколение. Да мне за это ещё дня три повесят сверху, если не больше. — Пожалуй, откажусь, спасибо, — рассмеялся я, представляя последствия. — Ты же знаешь, что криворукость — твоё второе имя. — Эй! — она шутливо толкнула меня в плечо, и прядь алых волос качнулась, поймав последний луч заката. — Я не такая уж и неуклюжая! Просто… иногда обстоятельства против меня. — Конечно‑конечно, — я подмигнул. — Обстоятельства, говоришь?       Мы рассмеялись, и напряжение последних часов словно растворилось в вечернем воздухе. Решив проводить её до ворот клана, я невольно залюбовался тем, как последние лучи заката играют в её волосах, превращая их в расплавленное золото с алыми всполохами. Казалось, будто она несёт с собой частицу огня — того самого, что я пытался показать вчера, того самого, из‑за которого теперь отбываю наказание.       Разговор зашёл о вкусной еде — как всегда. Мы снова схлестнулись в споре, что вкуснее: моти или ёкан. — Конечно же моти, в чём вообще вопрос?! — уверенно заявил я, размахивая руками. — Мягкие, сладкие, с начинкой — это же идеал! — Да ладно тебе! — возмутилась она, и её коса качнулась в такт энергичным жестам. — Ёкан ничуть не хуже. Плотный, с нотками имбиря и агара — настоящий деликатес! — Деликатес? — я театрально схватился за сердце. — Ты просто не умеешь его готовить. Вот я как‑то попробовал моти с клубникой от повара в чайной у моста — это было божественно! — А я ела ёкан с каштанами в доме тёти Мико — вот где настоящее искусство! — не сдавалась она. Её глаза сверкали, алые пряди выбились из косы и обрамляли лицо, придавая ей какой‑то дерзкий, почти бунтарский вид.       Мы продолжали спорить, жестикулируя и перебивая друг друга, пока она, увлечённо доказывая свою правоту, не воскликнула: — Слушай сюда, рыбья головешка… — и тут же споткнулась о поребрик.       Всё произошло так неожиданно и быстро, что я замер с открытым ртом. Сначала она резко наклонилась вперёд, широко раскинув руки в попытке удержать равновесие — её алая коса взметнулась дугой, словно флаг на ветру. Потом, не справившись с инерцией, она неловко подпрыгнула на одной ноге, будто пыталась исполнить какой‑то нелепый танец, и в итоге плюхнулась колени прямо посреди дорожки. Дело Ичи отлетело в сторону и раскрылась, страницы зашелестели на ветру. — Это не смешно, Учиха! — возмутилась она, потирая ушибленное колено. Лицо залилось краской — то ли от смущения, то ли от боли. Прядь алых волос прилипла к вспотевшему лбу.       Я не выдержал и расхохотался — громко, от души, сгибаясь пополам и хватаясь за живот. Слёзы выступили на глазах, а в груди разливалась такая лёгкость, будто я сбросил с плеч все тревоги последних дней.       Вдоволь нахохотавшись и ощутив вкус победы, усадил её на скамью у ворот. — Тихо, не дёргайся, — достал из набедренного кармана чистую воду и бинт. — Давай обработаем ссадины.       Опустился на уровень её коленей. Она прижала ноги плотно друг к другу, будто стесняясь своей неловкости. Я аккуратно залил грязные колени водой, ваткой снял крошки грязи. Она тихо пискнула, когда я случайно задел рану. — Терпи, — улыбнулся я. — Сейчас будет немного щипать.       Залил левое колено дезинфицирующим средством. Она рефлекторно дёрнулась и слегка толкнула меня в грудь. Её алая коса скользнула по плечу, оставив на ткани куртки крошечную ворсинку цвета зари. — Хватит! Я пытаюсь тебе помочь, — запричитал я, поднимая бутыль с перекисью водорода с земли. — П‑прости! Оно само как‑то… — виновато пробормотала она, отводя взгляд. Прядь волос упала ей на глаза, и она сдула её вверх — смешно, по‑детски.       Я хмыкнул. Да, наши встречи редко обходились без мелких травм — то она меня толкнёт, то я её нечаянно задену. Но в этом была своя прелесть. В этих неловких движениях, в её вспыхивающих то от гнева, то от смущения щеках, в этой алой копне, вечно норовившей расплестись… В этом всём было столько жизни, столько непосредственности, что на душе порой становилось легче.       Когда я стал плотно закручивать её колено в бинт, она вдруг вздрогнула. — Ну что опять? — спросил я, не поднимая глаз. — У тебя руки… такие холодные! — призналась она, слегка дрожа. Её голос звучал непривычно тихо, а в глазах мелькнуло что‑то уязвимое — то, что обычно пряталось за её задиристостью.       Я замер на мгновение, потом тихо сказал: — Потерпи, пожалуйста, я сейчас закончу… — зафиксировал одной рукой ногу, а другой аккуратно наносил повязку.       Помог ей подняться. Она слабо улыбнулась. — Спасибо, Шисуи. Ты… хороший друг. — Только друг? — шутливо приподнял я бровь, пытаясь вернуть нашему разговору прежний лёгкий тон. — Ой, да иди ты! — она легонько стукнула меня по плечу и рассмеялась. Алые пряди взметнулись, когда она тряхнула головой, и на мгновение мне показалось, что даже воздух вокруг неё окрасился в этот дерзкий, живой цвет.       Мы попрощались у ворот Клана. Я смотрел, как она уходит, её алая коса покачивалась в такт шагам, а я думал о том, как странно устроена жизнь: в ней есть боль и потери, тайны клана и наказания, но есть и вот это — дружба, смех, споры о моти и ёкане, и девочка с волосами цвета заката, которая умеет заставить забыть обо всём на свете.       Возвращаясь обратно, я глубоко вдохнул вечерний воздух, наполненный ароматами цветущих садов и далёкого дыма очагов. Где‑то в глубине души теплилась надежда: может, всё не так уж плохо? Может, если держаться за такие моменты, можно пережить любые испытания?       Ночь окончательно вступила в свои права. Квартал Клана Учиха засыпал, а я шёл по тихим улицам, зная, что завтра будет новый день — со своими проблемами, но и со своими радостями. И, может быть, я снова увижу её — с этой непослушной косой, горящими глазами и упрямым блеском алых волос, который так похож на тот самый огонь, что живёт в каждом подростке: неукротимый, яркий, готовый вспыхнуть в любой момент.