Филлер. Узумаки Наруто

Узумаки Наруто. Ребёнок, чьё дело никто и никогда не найдёт — оно скрыто за семью печатями. Даже от самого Узумаки.       Каждый день для него — взрыв всех эмоций: от самой глубокой печали до высочайшей степени счастья. Будто внутри него бушует неукротимый вихрь — то взлетает к солнцу на крыльях восторга, то падает в тёмную бездну одиночества. Как правило, счастье он находил в банальном шкодничестве: разрисовать стены, подстроить ловушку, устроить переполох на главной улице — так на него обращал внимание хоть кто‑то. Одиночество не душило. Оно просто было — как постоянный спутник, с которым со временем научился мириться.       А чтобы опечалить его… надо постараться.

Филлер. Узумаки Наруто

Улицы Конохи утопали в золотистых лучах заходящего солнца. Тени удлинялись, ложились на мостовую причудливыми узорами, переплетаясь, будто древние руны. Воздух наполнился запахом жареных якитори из ближайшей лавки и свежеиспечённого хлеба, к которым примешивался аромат цветущих сакур вдоль дорожек. Лёгкий ветерок шевелил вывески, заставляя их поскрипывать на ржавых крюках.       Блондин шёл в направлении детской площадки, засунув руки в карманы и насвистывая незамысловатую мелодию — старую песенку, которую когда‑то слышал от уличного музыканта. Волосы, словно яркое пламя, горели в закатном свете, отбрасывая рыжие блики на лицо. Там должны были ждать его друзья: Шикамару, Чоджи и Киба.       Они играли в ниндзя — что‑то среднее между догонялками и прятками. Когда выпадала удача, кто‑то мог притащить даже тренировочные сюрикены и кунаи. Детский смех звенел над площадкой, отскакивал от стен домов, разносился по переулкам. Наруто бежал впереди всех, кричал громче всех, смеялся заразительнее всех. В эти моменты он чувствовал себя частью чего‑то настоящего — будто у него есть место в этом мире.       Но детский смех внезапно оборвался — явились родители, чтобы забрать с собой хулиганов, оставив позади Узумаки.       Он замер на месте, улыбка медленно сползла с лица. В груди что‑то сжалось, но он быстро тряхнул головой, взъерошил волосы и громко крикнул: — Завтра снова здесь! В то же время!       Никто не обернулся. Только эхо повторило его слова и затихло, оставив после себя звенящую тишину.       Он не любил такие моменты. Ранит даже сильнее, когда его обзывают «демон‑лис», которым он себя никогда не считал. Слова ударяли не в уши — в сердце. Но он лишь крепче сжимал кулаки, поднимал подбородок и шёл дальше, стараясь не замечать, как в глазах щиплет от непролитых слёз.       Смеркалось. Небо из золотого стало тёмно‑синим, первые звёзды робко проступили на востоке, будто робкие светлячки. Фонари зажглись жёлтыми точками, отбрасывая дрожащие круги света на асфальт. Где‑то вдалеке залаяла собака, а из чайных домов доносились приглушённые разговоры и звон посуды.       На площадку завалилась группа нетрезвых подростков, о чём‑то бурно рассуждая. Их голоса звучали грубо, прерывисто, а шаги были неровными. Узнав их, ребёнок собрался уходить.       Поздно. Они заметили его раньше. — Ещё брекаешься, Уродец? — хриплый голос разрезал вечернюю тишину, эхом отдаваясь в ушах.       Толкнули в спину. Упал, разбив подбородок о шершавый асфальт. В глазах потемнело на мгновение, во рту появился металлический привкус крови. Смех, гогот. Запах перегара смешивался с вечерней свежестью, вызывая тошноту.       Его ждёт расправа за факт его рождения.

***

— Тебе нужно найти Саске, я буду ждать его здесь, — твёрдо сказал Фугаку. Он всегда был наиболее обеспокоен, когда дело касалось младшего сына. Даже если внешне он совершенно был отстранён, в глубине души тревога сжимала его сердце, как холодная рука. — Понял, — и исчез в Шуншине в виде ворон, разлетевшихся чёрными точками в сгущающихся сумерках.       Шисуи, несомненно, беспокоился за состояние младшего брата своего лучшего друга. Но он был уверен, что Саске просто опаздывает. В такой обеспокоенности, по его мнению, совершенно не было нужды. Тем не менее он подчинится и найдёт его. Только не в таких обстоятельствах, которых бы хотел. — Саске, твой отец… — Шисуи‑сан, там… нужна помощь! — голос Саске дрожал, в нём слышались слёзы.       Напуганный, даже хныкающий Саске стал тянуть Шисуи в сторону инцидента. Оставалось только поторопиться.       Виновники стёрлись в ночи, заприметив потенциальных свидетелей, растворились в тени переулков, словно призраки.       …и прежде Шисуи не видел таких сцен.       Тело ребёнка перестало брыкаться в петле. Покрытый своей же кровью, смешанной с пылью и грязью, он смирился с неумолимой судьбой. Боль ощущалась каждой клеточкой тела, но особенно болело в районе сердца. Холод земли проникал сквозь тонкую ткань одежды, а в ушах шумело так, будто море билось о скалы.       За что он заслужил такое?       Наруто закрыл глаза. В памяти вспыхнули обрывки: смех друзей, запах якитори, тёплые лучи заката, щекочущие лицо. Он так хотел ещё раз увидеть солнце над Конохой… услышать голоса, которые не кричат ему обидные слова, а зовут играть.       Дух покидал тельце.       Но вдруг — резкий свист, глухой удар металла о верёвку, и он полетел вниз. Точный удар куная перерезал петлю.       Руки Шисуи осторожно опустили его на землю, откидывая проклятую верёвку подальше. — Держись, малыш, — прошептал Шисуи, и в голосе его было столько боли, что Наруто на мгновение забыл о своей.       Бегло осмотрев дитя, Шисуи заприметил признаки жизни. Сердце билось, хоть и прерывисто. Глотка была разорвана. Зубов… хватало не всех. Возможно, проглотил пару, пока… Боже, он даже представлять это не хотел. — Саске‑кун, будь добр, зацепись за мою спину, мы побежим.       Через пять минут они оказались в пункте неотложной помощи. Ребёнка удастся спасти. Читая заключение, Шисуи невольно вздрогнул: фамилия «Узумаки» выделялась чёрными буквами на белом листе. Значит, вот откуда столько жизненной энергии… Она и отчасти спасла ему жизнь.       Саске уснул на коленях подростка, свернувшись клубочком, как котёнок. Шисуи внимательно изучал заключение. То, что дали это заключение только спасателю, означало одно — больше никому это не интересно.       Он пытался вникнуть в суть текста, но воспринимал лишь отрывки. Не верил своим глазам: перелом четырёх рёбер, разрыв глотки, отдавлен один палец… Перелом правой руки, сотрясение мозга… Ожоги от окурков. Гематомы от ударов тупыми предметами… Состояние: стабильное.       Бумагу вырвали из рук. Итачи. Только с миссии. — Ты меня слышишь?! — голос Итачи дрожал от ярости, в нём звучала нечеловеческая боль.       Саске стал просыпаться. Потянулся и зевнул, как котёнок. Невинное создание.       Шисуи не видел прежде Итачи таким злым. Нахмуренные брови, сжатый кулак… Да он бы и прибил друга тут, если бы не заметил брата. — Что вы тут делаете… Саске, с тобой всё в порядке? — Итачи в моменте стало безразлично, как они тут оказались, — всё его внимание было приковано к брату.       Убедившись, что его брат обошёлся шоковым состоянием, взял его на руки. Тот сразу так и уснул. — Что случилось? — уже успокоившись, спросил Итачи. — Мы с Саске… стали невольными свидетелями покушения на убийство… — Шисуи кивнул на листок. — Узумаки Наруто, друга Саске. Прости, мы… сильно перепугались, и я хотел убедиться, что операция пройдёт успешно. Не мог отпустить Саске одного, прости. Ещё раз.       Итачи шокировала эта информация. Брови его взмыли вверх, он растерялся. — Ты… сделал всё верно. Попрошу отца отозвать полицию. Ты со мной…       Дверь из операционной распахнулась, вылетел уставший ирьенин. Саске проснулся, его опустили на пол.       Шисуи вскочил на ноги. — Что… что с ним? — Успешно, в течение недели придёт в себя.       Шисуи взглянул на тело в операционной из‑за открывшихся на момент дверей. Наруто напоминал кусок мяса, до сих пор немного посиневшее. Кожа приобрела сероватый оттенок, под глазами залегли глубокие тени, а губы были плотно сжаты в тонкую линию, будто даже в бессознательном состоянии он пытался сдержать боль.       Пшеничные волосы, обычно торчащие во все стороны ярким солнечным облаком, сейчас прилипли к вспотевшему лбу, спутались и потеряли свой живой блеск. Одна прядь упала на закрытые глаза, словно пытаясь укрыть его от всего мира. Дыхание было прерывистым, едва заметным — грудная клетка поднималась и опускалась с мучительной медлительностью. На бинтах проступали багровые пятна, напоминая о том, какой ценой далось спасение.       Удар дверей. Учихи удалились.       Шисуи дали задание на следующие три недели, и он так и не встречал Наруто больше. Коноха будто поглотила Наруто, скрыла его от чужих глаз, вычеркнула из повседневной суеты.

***

После того как Саске рассказал такую слезливую историю Микото, та решила, что не имела морального права оставаться в стороне. Хотела посетить нового друга Саске, дать ему волю к выздоровлению, принести немного солнечного света в эту тёмную палату. В душе теплилась надежда: может, если она подарит ему немного тепла, это поможет ему быстрее встать на ноги?       Взяв с собой младшего сына, она направилась к госпиталю. По дороге купила свежие фрукты — сочные яблоки с румянцем, спелые груши янтарного оттенка, сладкий виноград, переливающийся фиолетовыми и зелёными бликами, — и небольшой пирог с клубникой, который так любил Саске. Пакетик приятно шуршал в руке, а аромат выпечки, пробивающийся сквозь бумагу, напоминал о домашнем уюте, о тепле кухни, где она обычно готовила для семьи.       Только заходя в детское больничное крыло, она заметила Третьего в сопровождении АНБУ — он покидал здание через чёрный вход. Его фигура в длинном плаще скользила в тени, а лица не было видно из‑за надвинутой шляпы. Что странно… Почему Хокаге покидает госпиталь тайком? И почему рядом с ним — АНБУ? В воздухе повисло недоброе предчувствие, будто сама атмосфера намекала на какую‑то скрытую тайну.       Поднявшись до нужной палаты, ей преградили путь двое из АНБУ, немного толкнув в грудь. Их маски скрывали лица, но поза говорила сама за себя: жёсткая, непреклонная, готовая к действию. Даже воздух вокруг них казался холоднее. — Что вы себе позволяете? — насупила брови женщина, рефлекторно закрывая младшего сына собой. Её голос дрогнул, но она постаралась придать ему твёрдости, хотя внутри всё сжималось от тревоги. — Надпись «Вход воспрещён» не видим? — устало протянул бугай. Его голос звучал так, будто он уже сотню раз повторял эту фразу, и каждый раз она давалась ему тяжелее. — Если не прекратите, будем вынуждены выгнать силой... — Там же… просто ребёнок, почему я не могу принести ему фруктов… К нему пришёл его друг, поддержать… — Микото указала на пакет, надеясь, что это смягчит стражников. Она вложила в эти слова всю свою материнскую заботу, всю боль за чужого мальчика. — Не велено.       Микото поникла. Она привыкла к такому взгляду вне клана: «мы за тобой следим». Она могла закатить скандал, побежать за Третьим, прося объяснений… Но она помнила, что репутация Клана во многом зависит от неё и её реакции сейчас. Оставалось только выдохнуть, проглотить комок в горле и смириться. — Он хотя бы пришёл в себя? — в голосе женщины прозвучала мольба, почти шёпот, полный отчаяния. — Я сказал: «НЕ. ВЕЛЕНО»! — отрезал АНБУ, и в его тоне не осталось и капли усталости — только сталь, холодная и безжалостная.       Взвела глаза к потолку: «Да за что мне это?..»       Она ушла. За ней семенил Саске, бросая печальные взгляды на дверь палаты. Пакет с фруктами казался теперь тяжёлым, словно камень, а аромат пирога больше не радовал — он напоминал о несбывшихся надеждах.       Дома она дала волю эмоциям. Накормив сыновей, она закрылась в спальне. Тихонько рыдала, прижимая подушку ко рту, чтобы никто не услышал. Болела душа: за сироток Наруто и Шисуи, за клан… за сыновей. Она не понимала, почему всё так, а не иначе. Почему к сыну Кушины никого не подпускают? Он одинокий, несчастный. Её часто били по рукам шиноби АНБУ, когда она хотела его пригреть. Но как эти самые шиноби допустили такую ситуацию? Она никак не может ни на что повлиять… и это её сжирало изнутри.       Микото услышала за седзи голос мужа и шёпот. Громкий выдох — будто он выдохнул вместе с воздухом всю тяжесть дня. Сыновья сидели под дверью всё это время, прижавшись друг к другу, как два котёнка, ищущих тепла. Пришёл Фугаку, который не понял сей картины.       Седзи медленно раскрылись. В проёме возникла его фигура — высокая, прямая, словно высеченная из цельного камня. Он не произнёс ни слова, только бросил короткий взгляд на сыновей, и Саске тут же поднялся, тихо шепнув брату: «Пойдём, Итачи».       Фугаку ничего не спрашивал. В этом была вся его сила — он не нуждался в словах, чтобы понять. Он просто шагнул вперёд, заполняя собой пространство комнаты, становясь той самой стеной, за которой можно было укрыться от всего мира. Микото почувствовала, как его руки, твёрдые и надёжные, словно гранитная опора древнего храма, сомкнулись вокруг неё.       Она уткнулась лицом в его грудь, в плотную ткань кимоно, впитавшую запах сандала и едва уловимый аромат дыма от вечернего кальяна. Его дыхание согревало макушку — ровное, размеренное, как биение сердца самой земли. Одна рука мягко гладила её по спине, задавая успокаивающий ритм: вверх‑вниз, вверх‑вниз… будто отсчитывая мгновения, превращая хаос эмоций в упорядоченный поток. — А‑А‑А, — рыдала она в грудь мужа, чувствуя, как напряжение последних часов покидает тело, уступая место тихой усталости. Слезы текли по щекам, оставляя мокрые дорожки, но теперь это были уже не слёзы отчаяния — это была разрядка, освобождение от груза, который она так долго несла в одиночку.       Он не говорил «всё будет хорошо» — в этом не было нужды. Он просто стоял, массивный и несокрушимый, как скала посреди бушующего моря, принимая на себя удар всех её страхов, сомнений и боли. Его молчание было громче любых слов, его присутствие — надёжнее любых клятв.       Микото вцепилась пальцами в ткань его одежды, будто боясь, что эта опора исчезнет, растворится в воздухе, как мираж. Но Фугаку стоял неподвижно, не шелохнувшись, позволяя ей выплакаться, выпустить всё, что копилось внутри. Его сердце билось ровно, размеренно — и постепенно её собственное дыхание стало подстраиваться под этот ритм, выравниваться, успокаиваться.       Где‑то за стеной слышались приглушённые голоса сыновей, стук посуды — жизнь шла своим чередом. Но здесь, в этой комнате, время словно остановилось, создав маленький остров безопасности в океане тревог. И впервые за много дней Микото почувствовала: она не одна. Есть человек, который всегда будет рядом — не с пустыми утешениями, а с молчаливой, несокрушимой поддержкой. С тем самым чувством защищённости, которое даёт не броня, а твёрдость духа.       Итачи забрал с собой Саске на тренировку. По возвращении всё стало как обычно. Удивительная черта этого дома — способность скрывать боль за фасадом спокойствия. Но Микото знала: где‑то глубоко внутри каждый из них хранит частичку тревоги за мальчика с пшеничными волосами, которого мир решил вычеркнуть из своей памяти.

Госпиталь Конохи, 18:45

Наруто ждал своих спасателей. Тихое хныканье послышалось из его палаты — слабый звук, почти заглушённый гулом больничных коридоров. Палата была маленькой, стерильно‑белой, с одним зарешёченным окном, за которым уже сгущались сумерки. Свет лампы над кроватью мигал, отбрасывая неровные тени на стены — они шевелились, будто живые, напоминая мальчику о тенях тех, кто хотел его убить.       Он лежал, закутанный в бинты, будто мумия — руки, грудь, шея. Каждое движение отдавалось болью, но он всё равно пытался приподняться, вглядываясь в дверной проём. В глазах — смесь надежды и страха. Пшеничные пряди прилипли к лицу, кое‑где на них виднелись засохшие капли крови. — Может, они придут завтра… — прошептал он треснувшими губами. Голос звучал хрипло, почти неузнаваемо после разрыва глотки. — Или послезавтра…       В палате пахло антисептиком и металлом. Где‑то далеко слышались шаги медперсонала, приглушённые голоса врачей. Но сюда, к его койке, никто не подходил. Разве что медсестра утром, чтобы проверить капельницу, — быстро, без слов, будто боялась задержаться рядом с ним.       Наруто сжал край простыни. Пальцы дрожали. Он вспомнил, как смеялись те подростки, как толкали его, как затягивали петлю… и как потом всё потемнело. А потом — свет, голос Шисуи, ощущение падения, когда кунай перерезал верёвку.       «Они спасли меня», — подумал он. — «Значит, кто‑то всё‑таки…»       Но мысль оборвалась. Кто он для них? Просто мальчишка, которого нашли в петле. Очередной инцидент, который лучше забыть.