Интерлюдия II. Мне снится гладь воды, ставшая мне гробом

Интерлюдия II

— Не хочешь пройтись, Шисуи‑кун?       Мы двинулись по пустой аллее, обсаженной старыми клёнами. Их ветви, уже начавшие терять листву, протягивались над головой, словно старческие руки, пытающиеся удержать ускользающее лето. Ветер гонял по земле ворохи жёлтых листьев — они шуршали под ногами, будто перешёптывались о чём‑то тайном. В воздухе витал горьковатый запах увядания, смешанный с едва уловимой сыростью приближающегося дождя. Образы сокомандников то и дело всплывали в памяти — их смех, жесты, взгляды… Я скучаю. И мне больно. — Пойми, не всё в нашем мире, скажем так… — начала Йоко, её голос звучал тихо, почти сливаясь с шелестом листвы, — не всё поддаётся нашему непосредственному контролю. Иногда случаются такие вещи… которые просто служат нам уроком. Хоть это и невероятно больно.       Мы присели на скамью, покрытую тонким слоем опавших листьев. Краска на ней давно облупилась, обнажая серое дерево, словно следы прожитых лет. На спинке ещё виднелись выцарапанные чьи‑то инициалы — память о давно забытых чувствах. — Нам нужно научиться принимать такие вещи. Мириться с неподсильными нам обстоятельствами. Мёртвые не воскреснут. Высохший куст не зацветёт снова.       Так мы рассматривали мёртвый куст кизила, некогда цветущий напротив скамьи. Его ветви, голые и искривлённые, напоминали пальцы, вцепившиеся в пустоту. Кое‑где ещё держались засохшие ягоды — чёрные, сморщенные, похожие на застывшие слёзы.       Я обратил внимание на куст барбариса, что тоже вот‑вот иссохнет, как его сосед. Красные ягоды, когда‑то яркие и сочные, теперь сморщились и почернели. Одна из них сорвалась и упала на землю с тихим стуком — будто последний вздох. — А если… скажем, садовник специально довёл куст до иссушения, чтобы было легче достать его ягоды, преломив пару веток? В этом случае можно хотя бы наказать садовника?       Она многозначительно осмотрела куст барбариса. И правда, почему хозяину настолько плевать? В её глазах мелькнуло что‑то горькое, почти обречённое.

***

Мне снится гладь воды, ставшая мне гробом

Спустя два года.

Последнее время меня мучает один и тот же сон. Скорее кошмар.       Начинается он со жгучей боли на месте глазниц — будто кто‑то вдавливает пальцы в пустые орбиты. Боль пульсирует в такт ударам сердца, отдаваясь эхом в висках. К ней примешивается детский плач, перемешанный с криком. Он звучит так близко, будто ребёнок стоит прямо за спиной. Спустя несколько схожих сновидений я разобрал в этом плаче голос Саске. Что могло довести ребёнка до слёз?       Потом сцена меняется. Я узнаю причину — старейшина Данзо, облачённый в костюм жнеца смерти, моими руками душит… меня самого, только шестилетнюю версию. Того самого, что только потерял бабушку и на её похороны пришёл только Фугаку. Его маленькие руки беспомощно хватают воздух, а глаза широко раскрыты от ужаса.       Я заталкиваю силой ребёнка под толщу воды — и мы меняемся с ним местами. Вода заполняет лёгкие, в груди горит огнём, а где‑то далеко, будто сквозь толщу воды, всё ещё слышен плач Саске. Я виновен в его слезах: он испугался неприглядного трупа подростка. Этим трупом оказывалось моё изувеченное тело. Вода вокруг окрашивается в багровый цвет…       С болью в сердце вскакиваю с кровати. Пот холодит спину, рубашка прилипла к коже. Дыхание сбито, будто я действительно только что боролся за жизнь.       На часах 3:06. Новое время моей смерти.       Раньше я обращался по таким проблемам к Йоко‑баасама. Она умерла год назад — во сне, от остановки сердца. Может, на том свете она обретёт покой.       Оставалось списывать кошмары на стресс и переутомление. Дома я появлялся только под ночь, коротая свои будни на бесконечных миссиях и слежке — как в пределах деревни, так и вне.       Заметил врага у стен деревни — тень, скользнувшую между деревьев. Приказ один: моментальная нейтрализация. Даже если этому врагу от силы 10 лет — его повязка на лбу означает его готовность к бою.       Отправили генина — как подло. Он не успевает среагировать, и я оказываюсь у его спины. Он не на шутку пугается — аура моей чакры за последние пару лет развила своё влияние на окружающих, лишая их сознания или погружая в гендзюцу. Воздух вокруг меня будто сгущается, давит на виски.       Но он не из робких. Выставляет кунай, намереваясь отбиваться. Его рука дрожит, но он не опускает оружие. Он мне не интересен.       Замечаю в его руке взрывную печать и одним движением нейтрализую её. Прибиваю коленом к земле, связываю и поднимаю обратно.       Сопляк начинает хныкать. Его голос дрожит, в глазах стоят слёзы, но он старается не показать страха. — Веди к своим.       Неспешным шагом он приводит меня в их маленький лагерь под сенью вековых деревьев. Ветви скрипят над головой, будто осуждая. Земля здесь влажная, пахнет прелыми листьями и чем‑то металлическим — кровью?       Двое уже позади меня, один отвлекает внимание. Я бы не хотел, чтобы генин видел смерть, но что я могу поделать…       Через 10 минут явился отряд аналитики. Им необходимо было идентифицировать трупы.       И вроде я делал это сотню раз, но лицо сопляка так сильно отпечаталось в моём сознании… Я не мог избавиться от чувства вины. Его глаза, полные страха, преследовали меня, словно обвинение. Они будто спрашивали: «Почему ты?»       Так и проходят мои будни последние полгода, с момента назначения меня капитаном.       Я сильно вытянулся. С «полторашки с кепкой» я дорос до 176 см. Для пятнадцати лет было совсем неплохо. Небольшая худоба помогала мне быстрее набирать скорость. Но куда я спешу — другой вопрос.       Глаза сводило всё меньше. С момента, как Фугаку нашёл производителя тех глазных капель, я уже не испытывал той же степени боли, что была в первое время. Но зрение всё же терялось, просто без такой режущей боли и не с таким большим темпом.       Сегодня будет последнее собрание Клана в этом году. Летящие листья отбрасывают неровные тени, будто пытаясь что‑то скрыть. Ветер играет с ними, гоняет по земле, создавая причудливые узоры. Я направился в Храм Клана.       Я всё так же чувствовал себя нашкодившим ребёнком на таких собраниях. Они смотрели так, будто я не дал им того, что должен был. Или так выглядела зависть, перерастающая в презрение. В зале царила тяжёлая атмосфера — шёпоты, косые взгляды, скрежет шагов по каменному полу.       Итачи. Он был единственным таким… Я думаю, в мире. Всё в нём было выдающегося уровня. Я верю, что он мог бы спасти наш катившийся в ад мир.       Его взгляд всегда был словно читающий — он не смотрел на тебя, а читал: твои эмоции, движения, неправильно брошенные слова и фразы. Ты для него — образ, идея. А для тебя он — вечно скучающий взгляд и неожиданный вопрос. «Когда ты прекратишь притворяться?»       Он давно перестал быть для меня просто лучшим другом. Я мог звать его не иначе как брат, в том дивном понимании, в котором оно принято. Все наши переживания делились на два, когда мы оказывались вместе. Он знал почти всё обо мне, как и я о нём. Нам была понятна логика мысли друг друга, мы с лёгкостью могли бы предсказать, как действовал бы каждый из нас в той или иной ситуации. Я готов был отдать жизнь за него.       Наше знакомство началось с задания на слежку за наследником. Он раскусил мою фальшь чуть ли не сразу. Но что‑то во мне зацепило его внимательный взор: то ли манера речи, то ли выразительная мимика. Он всегда говорил, что дело в моём образе мысли и немного гипнотизирующей ауре, которая лёгким флером душила любое сопротивление моей воле.       Не буду врать: он сразу пробудил во мне не те чувства, которые обычно я испытывал к соклановцам. Я считал его своим продолжением, чёткой ассоциацией с тем, что я должен сохранить и защитить.       Взрослея, я стал чувствовать долю ответственности за то, как влияю на наследника. Особенно это чувство взыгрывало во мне, когда я слышал из его уст свои идеи, слова, а его темп боя и техники начинали напоминать мои. Хотелось заложить в него надежду в мир, его спасение и важность.       На повестке дня сегодня — пропажа пяти джоунинов Клана. Бесследно.       Прозвучали предположения, что это проделки Деревни. Быть того не может. Но этот тейк многие поддержали громкими всклицаниями. Появлялись детали — чувство преследования, подозрительные личности в пределах Клана. Кто‑то даже начинал приплетать наше с Итачи подчинение Деревне. В зале нарастало напряжение: шёпоты становились громче, взгляды — острее. Кто‑то нервно постукивал пальцами по полу, кто‑то сжимал и разжимал кулаки, будто готовясь к схватке.       На этом Глава резко отрезвил прения: — Прекратить! Это исключено. И дело здесь не в моём к ним отношении, а в важности той задачи, что на них возложена — слежка за делами Деревни. Если прекратим доверять им, то считайте, Деревня добилась своего…       Его голос прозвучал как удар хлыста. Все разом замолкли, но зерно сомнения уже было посеяно. В воздухе повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов в углу зала. Клан Учиха был слишком подвержен эмоциям — это читалось в каждом лице, в каждом движении. Я видел, как у кого‑то дёргается веко, у другого побелели костяшки сжатых рук.       А как бы отреагировал я, если бы меня лишили тех близких, что я имею сейчас? Охватила бы меня та же ярость, что и их? В груди что‑то сжалось, будто предчувствие беды.       Сошлись на том, что в пределах Клана расставят ночную охрану, введут комендантский час для несовершеннолетних. Главная ценность Клана — дети и их здоровье. В этом был смысл.       В отношении нас с Итачи ограничения были частично сняты. Нам всё так же можно было покидать Клан в ночное время суток, но исключительно в случаях, если этого требовала миссия.       Покинув Храм, я понял, что не могу бесцеремонно побежать к Шира‑сенпай. Она просила зайти меня сегодня. Её вид в последний раз крайне насторожил меня — в нём было что‑то обречённое, будто она уже простилась с жизнью.       Её посланный ворон сел на плечо, напоминая о встрече. Его чёрные перья блестели в последних лучах заката, а глаза — два красных уголька — смотрели на меня с немым укором. Я подбежал к Главе — того отвлекала оживлённым рассказом (я предполагаю, о Саске) Микото‑сама.       Увидев меня, женщина заулыбалась, она давно меня не видела. В её улыбке было столько тепла, что на мгновение я забыл обо всех тревогах. Я немного преклонил голову перед семьёй Главы. Снова это обезоруживающее меня действие — женщина потянулась до моей головы и, пригладив, прибрала какой‑то листик с моих волос. Такой материнский жест — постоянное внимание за состоянием своих домочадцев всегда растапливал моё сердце. Ведь для неё я не мог стать сыном. — Как ты вырос, Шисуи‑кун… Зайдёшь к нам на ужин? Сегодня у нас рыба…       Аромат готовящейся еды доносился даже сюда — запах жареного угря, приправленного соевым соусом и имбирём, смешивался с ароматом зелёного чая. На мгновение я представил, как сижу за их столом, слушаю болтовню Саске, чувствую тепло их семьи… — П‑простите, я бы с радостью, честно, но я вынужден просить отпустить меня в Деревню. Мне нужно навестить сенсея, она больна…       Фугаку был недоволен. Его брови сошлись на переносице, а взгляд стал тяжёлым, как свинцовая туча перед грозой. Он ожидал подвоха, кажется, от каждого. А ещё он боялся, что следующим пропавшим буду уже я. Можно сказать, я его главный козырь в диалоге с Деревней. До сих пор терплю неудачи при внешнем прочтении его мыслей — его лицо оставалось непроницаемой маской. — Шисуи, я отпущу тебя… но попрошу быть осторожным. Дела наши, как ты знаешь, плохи. Явись до 12 вечера, иначе я буду вынужден выслать отряд.       Я откланялся. Микото тоже выглядела обеспокоенной — её пальцы нервно теребили край кимоно, а взгляд задерживался на мне дольше обычного.

***

      Ночная Деревня оживала яркими красками и неоновыми огнями. Баннеры с рекламой и вывески магазинов, кафе и ресторанов светились разноцветными оттенками, создавая неповторимую атмосферу. Улицы были полны жизни: где‑то смеялись подростки, где‑то звенели бокалы в баре, а вдалеке слышалась музыка уличного музыканта. Каждый уголок Деревни казался частью большого праздника — иллюзией беззаботности.       Яркие неоновые лампы освещали фасады зданий, придавая им необычный и запоминающийся вид. Свет отражался в окнах домов и магазинов, создавая игру теней и света. Деревенские пейзажи словно оживали под лучами разноцветных огней, создавая неповторимое зрелище. Воздух был пропитан ароматами уличной еды — жареных пельменей, шашлыков, сладких моти. Звуки музыки и смеха разносились по улицам, наполняя ночную деревню атмосферой радости и беззаботности.       Я любил это место и летел туда, словно мотылёк на свечу. Ветер развевал мои волосы, а шаги эхом отдавались в узких переулках.       Шира тихонько отворила свою дверь. Но это была не она, то есть… я совершенно не узнавал её. Впалые щёки, тёмные круги под глазами, запах болезни, пробивающийся даже сквозь аромат благовоний. Её волосы, обычно аккуратно собранные, теперь были спрятаны под косынку, а руки дрожали, когда она приглашала меня войти.       Запустила в квартиру. Я не раз бывал тут. Всё та же фотография её семьи на стене — отдельно её сын, совсем мальчишка, с широкой улыбкой. Моё изображение совсем недавно дополнило гнетущий интерьер — я стоял рядом с ней, улыбался, не зная, что скоро всё изменится.       Она поставила чайник. Металл глухо звякнул о керамическую чашку — звук, который раньше успокаивал, теперь резал слух. — Шира… что с тобой? — мой голос прозвучал хрипло, будто не мой.       Она разлила кипяток по чашкам — руки так дрожали, что часть пролилась на скатерть, оставив тёмное пятно. Выставила печенья для угощения, но они выглядели забытыми, будто лежали тут уже несколько дней. — Случилось кое‑что непоправимое… Я расскажу тебе позже… — её голос был тихим, надломленным, как сухая ветка.       Она забилась в кашле. С каждым разом казалось, будто её разрывало изнутри. Звук был глухим, влажным, пугающим. Я невольно сжал кулаки, чувствуя беспомощность.       Пояснять, что с ней, она не стала. Вместо этого: — Меня уволили. Я хочу рассказать тебе о последней моей технике. Надеюсь, она поможет спасти тех, кто тебе дорог...       Она не имела в виду себя. В её глазах читалась решимость, смешанная с отчаянием.       Мы допили горячий напиток — он остывал слишком быстро, как и её силы. Перешли в кабинет. Стол был завален свитками разного порядка — от техник призыва до старых, всеми забытых легенд. Бумаги шуршали под пальцами, пергамент хранил следы чернил, будто застывшие мысли прошлых поколений.       Она стала копошиться среди бумаг, отодвигая одну стопку за другой. Наконец нашла шкатулку с лежащим внутри свитком. Раскрыв её, моему взору предстало нечто удивительное. Свиток был старым, кожаным, с выцветшими символами по краям. Если прочитать, то можно было понять, что это техника — сделка с Богом Смерти, преобразованная от техники клана Узумаки. Что интересно, в этой же технике принимает участие не только умерщвлённые, но и пара ирьенинов с донором энергии. Общая суть техники была в закачке умирающего шиноби своей жизненной энергией. Для этого спасающий должен… 49 раз отдать свою душу Богу Смерти. Это очень сложная техника.       Она передала мне эту шкатулку. Прерываясь на кашель, стала рассказывать о риске реальной смерти. По сути, данную технику можно сравнить с игрой в кости против Бога Смерти, только подбрасываешь ты себя 49 раз, и каждый раз ты должен прожить клиническую смерть. Только при большой воле ты выживешь… нет права на ошибку. Особое сочетание печатей помогало «реанимировать» донора после каждого удара себя ритуальным клинком.       Зачем она поделилась со мной этой техникой сейчас, мне доподлинно неизвестно.       Я чувствую от неё это. Прощание. Она умывает руки и собирается к праотцам, не даёт мне возможность узнать, что же с ней. Отдаляется, играет внешней отстранённостью.       Но я знаю. Ей неимоверно больно. Она не чувствует той лёгкости в принятии смерти, как раньше. Что её держит здесь? Или кто?       И чай остыл. Пить совсем не хотелось. Тревога била изнутри, как пульс в висках. — Может, всё‑таки скажешь, что с тобой? — повторил я, делая шаг ближе.       Она улыбнулась, словно блаженна. Отвернулась к окну. Лампа в коридоре замигала — раз, другой, третий, будто пыталась подать какой‑то знак. Её мерцание отбрасывало неровные тени на стены, искажая очертания предметов: книжные полки казались зловещими силуэтами, свитки на столе — свёрнутыми змеями. Забыл поменять лампочку, хотел на прошлой неделе… Теперь это казалось такой мелочью — почти насмешкой судьбы. — Я умираю, — тихо произнесла она, не оборачиваясь. Её голос звучал странно ровно, будто она говорила о чём‑то обыденном. — Это… инфекция чакры, передающаяся половым путём. Не подлежит восстановлению. Я получила сполна за грехи.       Тишина, наступившая после этих слов, была осязаемой. Она заполнила комнату, вытеснив воздух — мне стало трудно дышать. Где‑то далеко, за пределами этой квартиры, смеялись люди, играла музыка, но здесь, в этом пространстве, время остановилось.       Я ожидал этого — где‑то в глубине души догадывался, что дело не просто в усталости или болезни. Но легче не стало. Совсем.       Рука, покоившаяся на деревянном столе, сжалась так сильно, что побелели костяшки. Древесина скрипнула в ответ — жалобно, почти по‑человечески. Как… как это произошло? Почему она сказала это только сейчас? Кто это сделал с ней?       Вены на шее вздулись, узоры Шарингана начали свой бешеный танец — красные круги с чёрными томоэ закружились, усиливая восприятие до болезненной чёткости. Я видел каждую трещинку на столешнице, каждую пылинку, танцующую в тонком луче света из окна. Видел, как подрагивают её плечи, как сжимаются пальцы на краю подоконника. Я терял контроль — снова не уследил…       Бам!       Пустые тарелки на столе подскочили от моего удара. Она вздрогнула — и я тут же пожалел о своей вспышке. Ещё и напугал её.       Схватился за голову, оттянул волосы у корней, пытаясь унять горечь, сдавившую грудь. Больно. Так больно, будто кто‑то вырвал кусок меня самого. В ушах застучала кровь, заглушая все остальные звуки.       Чтобы не пугать её ещё больше, я резко направился на балкон. Скорее даже вскочил — стул подо мной чуть не отлетел в стену, глухо ударившись о плинтус.       Я горел изнутри. Облокотился на перегородку, спрятал лицо в ладонях. Слёз не было. Начало лихорадить, сердце стало отбивать неровный ритм — то замирало, то билось так часто, что перехватывало дыхание. За окном медленно гасли неоновые огни Деревни, оставляя после себя лишь тусклое свечение уличных фонарей. Ветер шевелил края занавески, принося с собой запах приближающегося дождя.       Минут двадцать я пытался отдышаться, пока она не вышла за мной. — Прости, Шисуи… — её голос звучал так виновато, будто это она была во всём виновата.       Когда меня спрашивали о матери, я всегда представлял образ Ширы — тощий силуэт, горделивый взгляд, плавные движения. Твёрдый голос, переходящий в тихий и томный наедине со мной. Она заменила мне семью, когда я остался один. Научила драться, думать, чувствовать. И теперь… теперь она уходила.       Я не готов прощаться снова.       Резко развернулся к ней. В глазах всё ещё крутились томоэ, но я усилием воли приглушил их вращение. — Нет. Должен быть способ. Есть техники, лекарства, древние свитки — я найду. Я переверну всю Коноху вверх дном, но найду то, что тебя спасёт.       Она покачала головой. В полумраке балкона её лицо казалось высеченным из мрамора — бледное, почти прозрачное. — Ты всегда был таким, Шисуи. Готов бросить мир к ногам того, кого любишь. Но иногда… иногда мир нельзя победить. — Тогда я буду бороться с ним до последнего вздоха, — упрямо ответил я. — Если ты не можешь победить болезнь — я побежу её за тебя. Я найду способ, Шира!       Шира вздохнула. В её глазах мелькнуло что‑то тёплое, почти материнское: — Знаешь, почему я выбрала тебя своим учеником? Не из‑за таланта, не из‑за силы. А потому, что ты никогда не сдаёшься. Даже когда всё против тебя.       Она подошла ближе, осторожно коснулась моей руки. Её пальцы были холодными, почти ледяными, но я сжал их, пытаясь передать хоть каплю своего тепла. — Но сейчас… сейчас мне нужно, чтобы ты принял правду. Я ухожу. И хочу уйти спокойно, зная, что ты будешь жить дальше. Не в тени моей смерти, а ярко, полноценно. Как должен жить шиноби. Как должен жить мой ученик.       Ветер принёс запах дождя — где‑то далеко собиралась гроза. Неоновые огни Деревни уже гасли, уступая место рассветным оттенкам. Небо на востоке начало светлеть, окрашивая облака в бледно‑розовые и сиреневые тона. Первые капли дождя упали на перила балкона, оставив тёмные пятна на дереве. — Обещай мне, — её голос стал совсем тихим, почти сливаясь с шумом дождя, — что ты не позволишь этому сломить тебя. Что ты продолжишь идти вперёд. Ради себя. Ради Итачи. Ради тех, кто будет нуждаться в твоей силе.       Я сжал её руку в ответ. Пальцы были холодными, но я старался передать ей хоть каплю своего тепла, своей воли, своей жизни. — Я обещаю, — произнёс твёрдо. — Но только если ты позволишь мне быть рядом до конца. Помогать. Поддерживать. Быть рядом, когда будет нужно.       Она закрыла глаза, на мгновение задумалась, а потом слабо улыбнулась: — Хорошо. До конца.       Мы стояли на балконе, пока первые лучи рассвета не коснулись крыш домов. Туман рассеивался, открывая вид на просыпающуюся Деревню. Капли дождя стекали по стёклам окон, оставляя тонкие дорожки. Где‑то внизу залаяла собака, и ей тут же ответил крик утренней птицы. Жизнь шла своим чередом.       Но для нас двоих время замедлилось. И я знал, что эти минуты — одни из последних, когда я могу просто стоять рядом с ней, чувствовать её присутствие, впитывать каждое слово.       Я не забуду.