Бей или беги

Ситуация в клане накалилась до предела — воздух буквально звенел от напряжения, будто натянутая струна, готовая лопнуть. Пропал генин, недавно пробудивший Шаринган. Слух разлетелся мгновенно, и теперь каждый шелест листьев, каждый взгляд из‑под бровей воспринимался как угроза. Все были уверены: на Учиха ведётся охота.       Соклановцы стали агрессивнее — их ауры чакры пульсировали яростью, а глаза, даже без активированного Шарингана, сверкали неприкрытой злобой. Всё больше жалоб приходило на действия Полиции Клана — люди жаловались на обыски без причины, на резкие окрики, на то, как патрульные задерживали подростков просто за то, что они «слишком похожи на кого‑то». Стол Главы буквально ломился от свитков с жалобами — они громоздились неровными стопками, некоторые уже успели покрыться пылью, но Фугаку не успевал их разбирать.       Рассуждения с Итачи привели лишь к одному единственному варианту решения: о применении Котоамацуками на всём Клане. Мысль была опасной, почти кощунственной, но логичной. Не было особого смысла вводить в гендзюцу только Фугаку — его бы просто смыло волной негодования в Клане. Полетели бы головы. Буквально.

***

Смеркалось. Небо над Конохой наливалось тёмно‑синим, проступая редкими звёздами. Я вышел после доклада Хокаге, чувствуя, как тяжесть разговора оседает на плечах. Третий отнёсся к такому варианту без особого энтузиазма — его взгляд, холодный и расчётливый, скользнул по мне, будто оценивая, насколько я ещё сохранил рассудок. — Ты понимаешь, что это крайняя мера? — произнёс он, постукивая пальцами по подлокотнику кресла. — Если об этом узнают… — Понимаю, — коротко ответил я.       Он вздохнул, откинулся на спинку, задумчиво посмотрел в окно. — Будь осторожен, Шисуи. Слишком много теней сейчас вокруг.       Внеплановый вызов в штаб. Что‑то срочное.

***

Как ни странно, Хару‑сан встретила меня слегка отрешённой улыбкой. Давно не виделись. Я глушил всю эту влюблённость после, по‑моему, шести попыток пригласить её на свидание. И её свадьбы, да.       Теперь она Яманака и, вроде, в положении. Странное вращение чакры — я уловил его краем сознания, когда она повернулась ко мне. Кольнуло самолюбие.       Всё так же прекрасна, несмотря на залёгшие тени под глазами и тонкие морщины у висков — они не портили её, а придавали какой‑то усталой мудрости. Придавало шарма.       Снова отвлёкся на любование. А ведь она что‑то пытается мне объяснить. — Ты меня слышишь, ау‑у? — её голос прорвался сквозь мои мысли, резкий и насмешливый. — Прости, приболел… — пробормотал я, пытаясь собраться.       Она нахмурилась. Поставила руки в боки и нагнулась к моему лицу — я вжал голову в плечи, уже кожей ощущая этот холод её будущих слов: — Шисуи, будь серьёзнее. Я говорю, что это максимально неординарная миссия. Её заказчиком не стоит Хокаге… — она снова взглянула на лист с данными, провела пальцем по строке. — Тут вообще прочерк… Смотри, тебе нужно будет пробраться к Храму Кири, убить посредника и забрать свиток, понял?       Да не понял я ни черта. Зачем убивать? За что? Этим мог заняться и другой ниндзя — почему в листе заказ на моё личное исполнение? Но кивнул, не желая задерживать её больше.

***

Выход через полтора часа. Решил дойти до Леса Смерти и срезать там — путь короче, да и проветриться не помешает.       Воздух был густым, пропитанным запахом влажной земли и прелых листьев, с лёгкой примесью дыма от вечерних костров деревни и едва уловимой ноткой цветущих глициний, чьи фиолетовые кисти свисали над переулками. Где‑то вдалеке ухала сова — её крик звучал как предупреждение, эхом отражаясь от стен домов и заставляя прохожих невольно оборачиваться. Тени удлинились, переплелись между собой, превращая обычные улицы в лабиринт мрачных проходов. Фонари уже зажглись, бросая дрожащие круги света на мостовую, — их жёлтый свет смешивался с последними отблесками заката, окрашивая всё в оранжево‑лиловые тона.       Я шёл медленно, прислушиваясь к каждому звуку. Скрип ставен, шёпот за углом, далёкий смех детей — всё это смешивалось в странный вечерний оркестр. В воздухе витало напряжение — будто сама атмосфера Конохи впитала тревогу Клана Учиха и теперь передавала её каждому, кто осмеливался выйти на улицу после заката. Даже ветер, обычно лёгкий и игривый, теперь дул порывами и принося с собой запахи далёких районов деревни.       Какой‑то вихрь пронёсся мимо, спотыкаясь о булыжник и летя прямо лицом в пыльную тропу. А, чёрт. Я знаю этот «вихрь».       С огненно‑рыжими волосами, развевающимися, как пламя, и врождённой неуклюжестью. Иногда — с невежливостью. Янтарные глаза часто по‑лисьи щурились, прося меня об очередном одолжении. Сейчас они были полны слёз, а нижняя губа дрожала, выдавая её волнение.       Полсекунды — и я успел подхватить её: — Поймал! — прошептал скорее про себя, невольно улыбнувшись.       Она обернулась. Её лицо скривило такое жалостливое выражение… что же случилось? На щеке виднелось маленькое пятнышко грязи, а на колене — свежая ссадина. — Шисуи‑и‑и! Спа‑а‑аси! — голос сорвался на всхлип, и она вцепилась в мой рукав, будто я был её последней надеждой.       Тут же из‑за угла лавки выскочила разъярённая Инузука… Мы учились с ней вместе, но имени я уже не вспомню. Что‑то странное произошло с её причёской: концы волос выглядели неровными и неаккуратными, а длина по всей голове была разной. Резкие переходы между слоями создавали ощущение незавершённости стрижки, а в некоторых местах даже торчали отдельные волоски разных цветов — будто кто‑то хаотично обрезал их кусками. На шее у неё блестел амулет с изображением волчьей головы, который она всегда носила как талисман.       А. Ну я понял. Виновница сего перфоманса сейчас за моей спиной. — У‑ЗУ‑МА‑КИ! — рычала девушка. Мне самому становилось страшно — в её голосе звучала такая ярость, что даже пёс у её ног прижал уши и оскалился, показывая острые клыки. Его шерсть встала дыбом, а глаза сверкнули красным отблеском.       Натянув неловкую улыбку, я тихонько спросил у Куклы: — Твоя работа?       Она только хмыкнула, нервно теребя край своего рукава, на котором виднелось несколько чернильных пятен.       Я машинально стал пятиться вместе с новой «парикмахером» назад, сохраняя глупое выражение лица и пытаясь разбавить обстановку: — Ребята, давайте жить друж… — ТЫ СКАЗАЛА, ЧТО ТЫ ШАРИШЬ В ЭТОЙ ТЕМЕ, ТЫ…! Как я теперь пойду на свидание… с этим?! — она указала на свою голову, и в голосе прозвучала такая искренняя боль, что мне стало почти жаль её. Кошмар… Её голос дрогнул, и она сжала кулаки так сильно, что костяшки побелели.       Из‑за моей спины только послышалось: — Я‑я думаю, мы что‑нибудь придумаем, ха‑ха… — но смех вышел жалким и неубедительным. Ситуация и правда не располагала к смеху, особенно когда в нашу сторону уже летело три сюрикена и одна бешеная собачка Инузук, рычащая на бегу.       Рефлекторно отпрыгнул и потянул за собой девушку. Думал, с собачкой будет сложнее, но она остановилась в пяти метрах от меня, зарычала и замерла, будто получила мысленную команду остановиться. Спасён. Пёс тяжело дышал, его бока вздымались, а глаза всё ещё сверкали красным. — Да пошла ты! — кричала жертва неудачной стрижки и, заплакав, развернулась. Её плечи дрожали от рыданий. — Ну вот что я тут забыл… — пробормотал я себе под нос, оглядываясь по сторонам в поисках выхода из этой ситуации. — Мина‑а, прости, давай я куплю тебе парик… — Ты издеваешься?! — заревела ещё сильнее, сжимая кулаки. — Я три часа сидела, пока она… — Прости‑и! — рыжая встрепенулась, что‑то лихорадочно перебирая в сумке. Среди вороха вещей мелькнули обрывки пергамента, флакон с чернилами и пара заколок. — Слушай, я… могу попробовать восстановить твои волосы! Только дай мне минуту поработать над печатями…       Инузука повернула к нам заплаканное личико. Откуда у девушек столько сил… то в слёзы, то в крики…       Девушки склонились над свитком. Волнистые волосы рыжули струились с её плеч — такие шелковистые, что ловили последние лучи заходящего солнца и переливались медными бликами. Несколько прядей упали ей на лицо, но она не замечала — полностью погрузилась в работу. Я невольно залюбовался, но в голове сразу же всплывали нравоучения Ширы: «Без разрешения к девушкам нельзя прикасаться, пойми. Ты так можешь их напугать».       Пугать я никого не хотел, особенно Узумаки. Кто знает, с каким ранением я выйду, если она не оценит…       Кукла аккуратно срисовывала со старого свитка некоторые иероглифы, добавляя от себя иные. Её пальцы двигались быстро, но аккуратно, иногда слегка подрагивая от волнения. Кончик языка высунулся от усердия, а брови сошлись на переносице. Собачница внимательно следила, чуть наклонившись вперёд, а её пёс сел рядом и с любопытством наблюдал за происходящим, периодически облизывая нос. И даже мне стало интересно, как она закончит свою работу. — Вроде… всё, — сказала она, потирая свой нос. Нечаянно мазнула чернилами по своей щеке. Эх… На белой коже тёмное пятно смотрелось особенно нелепо, контрастируя с румянцем, проступившим на скулах.       Она сконцентрировала чакру — вокруг её рук заиграли едва заметные голубые искры, мерцающие, как светлячки в сумерках — и стала быстро собирать печати. Попытался прочитать их Шаринганом:

Уши‑Тора‑У‑Тацу‑Ума‑Сару‑Хитсудзи‑Ину

      Послышался небольшой хлопок — воздух на мгновение сгустился вокруг Инузуки, заискрил голубоватыми всполохами, а затем рассеялся. Волосы Инузуки приобрели прежнюю стрижку, аккуратную и гладкую, а ногти стали чуть длиннее. Вау…       Мина в шоке стала трогать свои волосы, строя удивлённую физиономию. Несколько раз провела рукой по прядям, проверяя, не иллюзия ли это. Затем начала смеяться и бросилась в объятия Узумаки: — Спасибо… дура.       И удалилась вместе с песиком, уже не плача, а весело болтая с ним, как будто ничего и не случилось. Пёс радостно вилял хвостом, а его глаза больше не светились красным.       Рыжая осталась над свитком. Я присел рядом. Её что‑то волновало в этой технике — она хмурилась, перечитывала записи, будто искала ошибку. Кончик языка высунулся от усердия, а брови сошлись на переносице. На запястье у неё был тонкий серебряный браслет с гравировкой — кажется, подарок кого‑то близкого. — Позволишь? — я потянулся к её лицу, чтобы стереть кляксу. Она кивнула, подставляя лицо.       Я взял её за подбородок, аккуратно повернув левой щекой к себе. Такая мягкая кожа… не хочу оставить ссадины. Влажной тряпочкой стал стирать чернила. Она внимательно следила за моими руками, и в её взгляде читалось что‑то новое — не просто благодарность, а какое‑то глубокое понимание. — Вот и всё… — стал отпускать Узумаки.       Она схватила меня за руку: — Твои руки… постоянно такие холодные, я никак не могу привыкнуть!       Я опешил. Видимо, она не любит холод. А что на это вообще можно ответить? В горле пересохло, а в груди что‑то ёкнуло.       Она стала греть мою ладонь в своих двух, немного потирая. Потом снова приложила к своей немного покрасневшей щеке: — Вот так лучше.       Слишком. Близко. — Ты чем‑то обеспокоен? Пульс участился… — её голос стал тише, почти шёпотом, а дыхание слегка коснулось моей щеки.       Она смотрит в мои глаза, и я просто теряюсь. В груди что‑то сжимается, а в горле встаёт ком. Её янтарные глаза кажутся огромными в полутьме — и сейчас они особенно ярко блестят, будто в них отразился весь алый закат, все невысказанные слова и тревоги. В этом блеске читается столько всего: страх, надежда, отчаянное желание удержать меня рядом.       Я никак не могу отвести взгляд — он будто приклеился к её лицу: к подрагивающим ресницам, к чуть приоткрытым губам, к румянцу, проступающему на щеках. Внутри всё странно трепещет, словно что‑то давно забытое вдруг оживает — нежно, но тревожно, будто на грани. — Эм… да, — убираю руку, но пальцы невольно подрагивают.       Опускаю взгляд на её руки, прежде покоившиеся на коленях. Неосознанно хватаю её тонкие пальцы и, чтобы как‑то унять волнение, начинаю потирать их своими. В груди будто что‑то гудит — словно сердце, затёртое годами сдержанности до блеска, вдруг пробудилось и забилось неровно, сбивчиво, отзываясь на тепло её кожи. — Я должен идти на задание… Оно мне не нравится, — шепчу я, стараясь не выдать больше, чем позволено. — Слишком много неясностей. Не могу сказать больше — сама понимаешь.       Лин чуть наклоняет голову, и прядь огненно‑рыжих волос падает ей на лицо. Она не убирает её — просто смотрит на меня, и в её глазах, сверкающих влажным блеском, столько тревоги, что внутри всё переворачивается. Кажется, ещё мгновение — и из этого блеска сорвётся слеза, но она сдерживается, лишь сильнее сжимает мою ладонь.       Гул совы. Пора.       Я начинаю подниматься, и она тут же вскакивает следом, всё так же не разрывая рук. Её белое платье струится, как облако, контрастируя с яркими волосами. Ветер подхватывает подол, играет прядями — она выглядит такой живой, такой настоящей в этом мгновении. — Шисуи… не иди, — её ноготки слегка впиваются в мою ладонь. Голос дрожит, а глаза всё так же блестят — то ли от сдерживаемых слёз, то ли от отчаянной, упрямой надежды. — Будет что‑то нехорошее, я чувствую это…       В груди всё сжимается ещё сильнее. Я мягко сжимаю её пальцы в ответ, стараюсь улыбнуться как можно увереннее: — Мне надо. Это мой долг...       Она закусывает губу — едва заметное движение, но я его ловлю. Видно, как внутри неё идёт борьба: с одной стороны — страх за меня, с другой — понимание, что я не отступлю. Румянец на щеках становится ярче, почти сливаясь с цветом волос, а глаза по‑прежнему блестят — этот блеск говорит больше любых слов.       Несколько долгих мгновений мы просто стоим, глядя друг на друга. В воздухе повисает что‑то огромное, невысказанное — то, что могло бы изменить всё, если бы мы нашли слова. Но слова не находятся. Они комом стоят в горле, обжигают изнутри, но не срываются с губ.       Лин медленно отпускает мою руку — так неохотно, будто каждый миллиметр расстояния причиняет боль. Её пальцы скользят по моей ладони до самого конца, задерживаясь на мгновение у кончиков пальцев, прежде чем окончательно разомкнуть хватку. — Возвращайся целым, — наконец произносит она. Голос звучит почти безжизненно, но в нём всё равно слышится отчаянная надежда. — Просто… возвращайся. — Постараюсь, — отвечаю я, и мой голос тоже звучит непривычно хрипло.       Помогаю ей собрать свитки. Когда наши пальцы случайно соприкасаются, чувствую, как по коже пробегает лёгкая дрожь. Лин отводит взгляд, но я всё ещё вижу этот блеск в её глазах — он не погас, он просто затаился, ожидая, когда я вернусь.       Она решает проводить меня до Леса Смерти. По дороге мы почти не разговариваем — только иногда взгляды пересекаются, и тогда оба тут же отворачиваемся, будто обожглись. В каждом таком взгляде — целая вселенная невысказанных слов, но мы оба словно боимся их озвучить. Боимся нарушить хрупкое равновесие между нами.       У границы леса останавливаюсь. Ветви уже тянутся ко мне тенями, а в глубине мерцают огоньки светлячков — будто чьи‑то глаза следят за каждым шагом. — Я пойду, — произношу, не оборачиваясь.       Она молчит несколько мгновений, потом кивает. Я не вижу её лица, но чувствую, как она смотрит мне в спину — так пристально, что почти физически ощущаю этот взгляд сквозь одежду. В нём — всё то, что она не смогла сказать вслух, и этот невысказанный блеск её глаз будто провожает меня в дорогу.       Разворачиваюсь и делаю шаг вперёд. Ветер тут же рвётся за мной, шелестя листьями, а сова снова ухнула — теперь уже не предупреждение, а напутствие.       Перед тем как окончательно скрыться в тени деревьев, я всё‑таки оборачиваюсь. Лин стоит там же, у края леса. Её силуэт вырисовывается на фоне алого заката, волосы пылают, как пламя, а руки всё ещё слегка подрагивают — то ли от холода, то ли от волнения. Она ловит мой взгляд, и в её глазах по‑прежнему этот особенный блеск — смесь тревоги, веры и чего‑то большего, что пока остаётся между нами несказанным.       Я киваю ей — не в ответ на что‑то сказанное, а в ответ на то, что осталось невысказанным. Затем разворачиваюсь и шагаю в темноту Леса Смерти, унося с собой образ её раскрасневшегося лица и этих тревожных, но полных веры и блеска глаз. И с каждым шагом всё острее чувствую: между нами осталось что‑то важное — то, что ждёт своего часа, чтобы быть произнесённым.       Темой следующего собрания стала пропажа Учихи Шисуи.