Воля. Что ты скажешь матери? Часть 2

Воля. Что ты скажешь матери?

Часть 2

Ветер бьёт в лицо — холодный, резкий, срывающий последнее тепло с кожи. Я стою на краю обрыва, и подо мной — только чёрная вода, только тьма, только конец. Ноги будто приросли к камню, но это не страх — это усталость. Такая глубокая, что даже шаг вперёд кажется неподъёмным.       Я тянусь к своему правому глазу. Пальцы дрожат — не от страха, от слабости. Ради Брата. Ради Итачи. Ради того, кто останется здесь и будет нести этот груз. Я готов.       Но рука не слушается. Чёрная, отмирающая — она будто уже не моя. Пальцы сводит судорогой, когда я пытаюсь сжать их в кулак. Сухожилия натягиваются, но сил нет. Ничего нет.       Воля... я соберу то, что осталось. Крохи. Пыль. То, что ещё теплится где-то в груди.       Перед глазами вспыхивают лица — так быстро, что я не успеваю зацепиться взглядом. Итачи, с его вечной серьёзностью и редкой, тёплой улыбкой. Саске — мелкий, насупленный, с глазами, в которых уже тогда горел тот самый огонь. Фугаку-сама, который верил в меня слишком сильно. Микото-сан, которая иногда смотрела так, будто видела во мне сына.       Шира. Мой сенсей. Человек, который научил меня всему. Который верил, что я стану кем-то большим, чем просто инструментом.       Лин.       Её имя отдаётся болью где-то под рёбрами. Лин. Я причиню ей боль. Снова. Она узнает, что я ушёл — и что она подумает? Кем я был для неё? Другом? Тем, кто однажды... нет, я даже не могу назвать это отношениями. Мы просто были рядом. А теперь меня не станет, и она будет гадать, что сделала не так.       Ничего ты не сделала, Лин. Это я — урод. Я — тот, кто не умеет оставаться.       Смерть в пятнадцать. А я ведь даже ни разу не целовался с девчонкой. По-настоящему. Не встречался, не держал за руку в темноте кинотеатра, не шептал глупости на ухо. Я повзрослел слишком рано — и никогда не был молодым. Клан. Деревня. Долг. Они сожрали всё.       Пытаюсь вдохнуть — и не могу. Воздух будто стеклянный, режет лёгкие.       Рука Итачи ложится мне на плечо — и я вздрагиваю. Жжение. Странное, чужеродное тепло там, где он коснулся. Он пытается увести меня от края. Глупый. Добрый. Наивный Итачи.       Я собираю последнее, что осталось от меня настоящего. Отталкиваю его.       Боль.       Я вырываю глаз. Не думаю — просто делаю. Пальцы впиваются, рвут, тянут. Мир взрывается алым, потом чёрным. Крик застревает где-то в горле — я даже не слышу его, только чувствую, как разрываются связки.       Односложная печать сохранения. Протягиваю ему. Всё. Готово.       Боль в глазницах — адская, пульсирующая, она заполняет всё: голову, грудь, кончики пальцев. Я даже не понимаю, стою я или уже падаю.       Не хочу пугать Брата.       Натягиваю улыбку. Кривую, кровавую, жалкую. Но пусть запомнит меня таким. Не раздавленным. Не сломленным. Просто — улыбающимся. — Я могу расчитывать только на тебя, ведь ты мой лучший друг. Прошу тебя, защити Деревню и честь Клана. Прошу тебя...       Голос чужой. Не мой. Или мой, но такой далёкий, будто из другой жизни. — Нет... нет... Шисуи!       Он кричит. Итачи кричит. Я никогда не слышал, чтобы он кричал.       Отхожу к обрыву. Ещё шаг. Ещё. — Итачи, если ты мой друг, то не останавливай меня...       Деревня. Клан. Слова, которые были моими якорями, теперь распыляют последние крохи воли. Они тянут вниз быстрее, чем сила тяжести.       Я срываюсь.       Ветер свистит в ушах. Холодный, белый шум. Где-то далеко — вода. Или не вода. Уже не важно.       Что бы сказала Шира? Как бы она отреагировала? Она вложила в меня три года жизни. Три года тренировок, надежд, веры. И вот он я — лечу вниз, как переспелый плод. Ироничный конец для человека с таким именем. Шисуи. Смерть. В имени — уже приговор.       Что бы сказала мама...       Я не знаю её голоса. Никогда не слышала. Но в моих снах он всегда был мягким, тёплым, с нотками смеха. Почему-то я представлял, что он похож на голос Ширы. Они были совершенно разные — и одновременно одинаковые. Внешне, по характеру... наверное, я просто искал её в каждой женщине, которая была ко мне добра.       Плевать. Я всё равно разочаровал бы обеих. Расстроил. Не оправдал.       Белая комната.       Не слепит — обволакивает. Мягкий, тёплый свет, в котором нет теней. Лимбо? Предсмертная галлюцинация?       Лёгкий голос. Словно трель птицы.       Я вижу её. Волнистые волосы, остриженные по шею. Глаза — такие живые, такие настоящие. Широкая, открытая улыбка. Она сидит на стуле грациозно, даже артистично — во всех её движениях читается игривая, свободная манера. Та, что бывает только у людей, которые знают себе цену и не боятся быть собой.       Мама. — Мой мальчик...       Я смеюсь. Громко, хрипло, до боли в лёгких. А потом смех переходит в рыдания — и я не могу остановиться. Она так прекрасна. Так жива. Так настоящая.       Я — её воля. Воля к жизни, к удовольствию, к любви. И эта воля сейчас готова распластаться на дне реки Нака.       Её воля была во мне всегда — на каком-то ином, глубинном уровне. Я не понимал этого, пока не оказался здесь. Пока не увидел её. Почему сейчас так тяжело? Так стыдно? Так страшно?       Моё лицо — красное, опухшее от слёз. Оно выглядит особенно жалким в отражении её глаз. — Моё дитя... кто это сделал с тобой?..       Воспоминания последней ночи проносятся молниеносно. Как и вся перенесённая боль, сковывают мозг. Электрические разряды пульсируют в висках, и я даже здесь, в этом белом снегу, чувствую, как меня ломает.       Нет той лёгкости, что я показал Итачи. Совсем нет. Мне обидно. Меня предали. Корень Деревни, в которую я верил, в которую вкладывал душу — он оказался гнилым. Клан... он закончит плачевно, я знаю. Наших сил никогда не было достаточно. Почему мы пытались убедить себя в обратном?       Всё, ради чего я жил — напрасно. Ничто не окупилось. Всеми брошен, забыт на обочине чьей-то истории. Статист. Расходный материал. И даже смерть моя — всего лишь эпизод в чужом сценарии.       Я не знаю, сколько лежу на её коленях. Время здесь течёт иначе — или не течёт совсем. Ей жаль меня. А я просто хочу отвести душу — впервые в жизни. Выговориться. Выплакаться. Быть слабым.       Она не нуждается в моих словах. Она знает. Чувствует. Видит. И может только снимать боль — массажируя голову, перебирая мои спутанные, отросшие кудри, гладя по щеке сухими, тёплыми пальцами.       Когда мне становится легче — настолько, насколько это вообще возможно, — она говорит. — Я всегда думала, что ты будешь похож на Хидео... так и оказалось. Ты герой... мой маленький герой.       Она журит меня за щёку. Как ребёнка.       Я хочу, чтобы это длилось вечность. Но ведь это не конец. Она к чему-то ведёт. — Мама... я все пятнадцать лет думал, что бы я тебе сказал, если бы встретил. А сейчас всё кажется... понятным. Просто... спасибо тебе.       Она растягивается в улыбке — лисьей, хитрой, тёплой. Хотел бы я видеть её каждый день. Живую. Здоровую. С такой улыбкой. — Ты и сам начинаешь понимать, что с тобой, да? — Да... тело всё ещё живо, а душа... запечатана. Я не смогу так легко умереть. Только уйти в такое состояние. Некое лимбо. — Это значит, тебе пора, мой герой.       Она прижимается губами к моей макушке. И начинает плакать — тихо, беззвучно, только дрожат плечи.       Мы оба такие плаксы.       Голос её срывается, когда она говорит дальше — хриплый, надломленный, но такой родной: — Не смей торопиться ко мне. Не так важно, сколько времени ты тратишь на что-то одно, как то, что ты не останавливаешься и продолжаешь стараться. Идёшь ты медленно или быстро — главное, не сдаваться и делать всё, что ты начал, до конца.       Я смотрю на неё в последний раз. Она дала мне новую веру, новую волю. Но почему она так несчастна?       Её красные глаза. Искривлённые уста.       За что я так с ней?       Так выглядит прощание.       Я обнимаю её — и заливаюсь слезами сам. Снова. Снова причинил кому-то боль. Я не умею давать что-то взамен, не царапая руки. Не умею любить, не раня. Не умею жить, не умирая по кусочкам.       Она исчезает. Белая комната гаснет.              Я всё ещё лечу к реке.       Но что-то изменилось. Воля — она переросла во что-то другое. Во что-то сложное, сотканное из противоречий. Любовь-ненависть. Почитание-осквернение. Созидание-разрушение. Я не хочу просто созидать — я готов разрушать ради этого. Ломать преграды. Свои страхи.       Бей или беги?       Только бей.       Вода приближается. Холодная, чёрная, неминуемая. Но что-то тёплое пульсирует в груди — там, где меня касалась мама. Чакра. Её чакра. Она поделилась со мной. Вылечила то, что можно было вылечить. Я чувствую, как она вибрирует в жилах, растекается по телу, заживляя, давая силы.       Последний рывок.       Я призываю стаю. Вороны — чёрные, быстрые, мои. Они выныривают из пустоты, подхватывают, тянут в сторону. Я даже не знал, что они могут так близко. Что они всегда здесь.       Когти впиваются в одежду, в кожу, но мне плевать. Ещё немного. Ещё чуть-чуть.       Выступ пещеры. Край скалы. Я цепляюсь пальцами за мокрый камень, подтягиваюсь, падаю на холодный пол и застываю.       Время отдохнуть.       Где-то далеко, над головой, кружат вороны. Их крики смешиваются с шумом воды.       Я жив.       И впервые за эту вечность мне кажется, что это не наказание. Это шанс.

Руки матерей сотканы из нежности — дети спят на них спокойным сном.

Виктор Гюго, «Отверженные»