Пустой гроб.

План Данзо был запротоколирован и передан на стол Хокаге на следующее утро. Серые чернила на плотной бумаге — каждый иероглиф, каждая подпись, каждая улика. Досье легло поверх других бумаг, и Хирузен долго смотрел на него, не в силах прикоснуться. Словно это была не папка, а раскалённый уголь.       Начались судебные тяжбы.       Две недели. Четырнадцать дней, которые тянулись как смола. Хомура Митокадо и Кохару Утатане — старейшины, те, с кем он делил когда-то ученическую скамью, с кем строил эту деревню — они требовали восстановления статуса Данзо. Их голоса звучали ровно, без эмоций, будто речь шла не о предательстве, а о мелком нарушении субординации.       По другую сторону — клан Учиха. Фугаку стоял на своём с той твёрдостью, которая даётся только отцам, потерявшим сына. Талион. Око за око. Смерть любимца Главы — одного из самых высоких активов Деревни — могла покрыть только публичная казнь. Иного они не принимали.       Хокаге не отпускал из зубов трубку на протяжении всех двух недель. Дым вился к потолку, оседал на стенах, пропитывал одежду. Он почти не спал — только задрёмывал за столом, уронив голову на руки. Учиха вот-вот санкционирует переворот, и он, Хокаге, допустил ослушание прямо под своим носом. Немыслимо. Он ужасен как Хокаге.       В углу кабинета, у самого окна, дежурила Лин. Она приходила каждый день — молчаливая, тенью. Подозрительно безразличная. Только глаза выдавали особую степень обеспокоенности — глубокую, затравленную, будто она знала что-то, чего не знали другие. Будто она озадачена случившимся, но не принимает скорби как по умершему. Две недели, как Шисуи числился без вести пропавшим.       Она перечитывала протокол того вечера снова и снова. Взгляд — пустой, стеклянный, устремлённый куда-то сквозь строчки. Пальцы, держащие бумагу, слегка подрагивали, когда она доходила до описания обрыва. Она не ожидала такого исхода.       Одета она была в траурное мофуку — строгое, чёрное, с длинными рукавами, которые плавно струились по её коленям, когда она сидела. Ткань шуршала при каждом движении — тихий, печальный звук. Волосы были собраны в высокий пучок, открывая тонкую шею, бледную, как фарфор. Ни одной лишней детали. Ни одной эмоции на лице. — Лин, дочка… — Хокаге наконец отложил трубку. Голос его сел от недосыпа и табака. — Надо почтить Учих… отправляйся на похороны. От моего имени. Возьми венок на первом этаже… Я буду позже.       Она посмотрела на него долгим взглядом. В нём не было обиды, не было вопроса — только принятие. Какой хитрый дед. Хочет, чтобы первую волну негодования получила Узумаки. Так она думала.       Но вслух ничего не сказала. Лишь почтительно поклонилась и вышла. В последнее время она вообще была молчалива.       Красивый венок — белые хризантемы, перевитые чёрной лентой. «Где же ты?» — возникало в её мыслях, когда она брала его в руки. Тяжёлый, пахнущий влажной землёй и формалином. Она прижала его к груди и вышла на улицу.

***

Кладбище Учиха.       Небо заволокло тучами — тяжёлыми, свинцовыми, готовыми пролиться дождём. Воздух стоял влажный и липкий, пропитанный запахом сырой земли и увядших цветов. Чёрные зонты, чёрные одежды, чёрные лица. Траур растёкся по кладбищу густой, непроницаемой тенью.       Саске рыдал — так, как рыдают дети на траурных мероприятиях. Громко, надрывно, не понимая до конца, почему все молчат и почему никто не улыбается. Он утыкался в кимоно матери, и та механически гладила его по голове, глядя куда-то в пустоту.       Чёрные цвета пугали. Больше всего пугали слова. Шёпот. Никто не говорил так громко, как раньше. Все переговоры ушли в шёпот после того вечера — тихий, шипящий, похожий на змеиное шипение.       В тот день были слышны только крики Фугаку. Семейство редко заставало его в таком состоянии — ярость, ненависть, отчаяние — всё смешалось в его голосе, когда он набросился на Итачи. — Что?! КАК ты допустил это?! Итачи…       Итачи ничего не говорил. Он нарыдался вдоволь в ту ночь, а теперь сил не осталось. Он стоял у края толпы, бледный, как полотно, с глазами, в которых больше не было слёз — только бездонная, чёрная усталость. План Данзо раскрыт. Больше тот не давлеет над наследником. Ему надо отдохнуть. Но как отдохнуть, когда здесь, в гробу, который вот-вот опустят в землю — пустота?       Микото пустым взглядом уставилась на небо. Она держала подле себя Саске, но не чувствовала его прикосновений. Лежащий перед ней гроб — это всё неправда. Не с ней. Не с её мальчиком. Она отказывалась верить. — Вы никогда прежде не теряли детей?       Голос раздался сбоку — низкий, хриплый, с металлическими нотками. Микото обернулась.       Это была та самая загадочная Шира. Женщина-ворон. В чёрном, как и все, но в её одежде было что-то другое — не траур, а скорее вызов. От неё исходил тот тихий, едва уловимый запах приближающейся кончины, который Микото уже чувствовала однажды — когда умирала её бабушка. — Нет… — прошептала супруга Главы. Голос не слушался. — Я надеялась, что этого никогда не повторится вновь, — голос Ширы дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. — Сейчас даже больнее. — Сочувствую, — Микото не отрывала от неё внимательного взгляда. Краем глаза она заметила, как Лин Узумаки подходит к толпе с венком от Хокаге, но не подала виду. — Что же случилось с вашей семьёй, Шира-сан?       Шира замерла. Слова приходилось подбирать с трудом — они вязли в горле, как комья сырой земли. — 10 октября, — начала она. — Ночь нападения Кьюби. Мой сын только получил статус генина. Они ушли с мужем за праздничным ужином. Я вышла встретить их после Госпиталя — у меня было начало второго триместра. Момент и…       Она замолчала. Перед глазами встала картина — яркая, цветная, нестираемая. Кровавые обломки пекарни, торчащие из них конечности, истерика, разрывающая горло. «Мама, мама, мне больно, помоги!» — крик, который она слышит до сих пор. Каждую ночь. Каждую минуту тишины. — Они отлетают вместе со зданием. От одной лишь ударной волны хвостатого.       Микото не ожидала такой истории. Глаза её расширились, приняли испуганное выражение. Она инстинктивно прижала Саске к себе крепче, пряча его лицо. — Мне… очень жаль. — Расцарапала руки до крови, пытаясь поднять эти блоки, — продолжала Шира, и голос её звучал ровно, будто она рассказывала не о себе, а о ком-то постороннем. — Потом меня силой отрывают. Никто больше не звал. Уносят в больничное крыло убежища. Выкидыш.       Она замолчала. Тишина повисла между ними тяжёлая, как надгробная плита. — Шисуи… — наконец сказала Шира, и в голосе её появилась теплота, которой не было раньше. — Мне хотелось заботиться о нём. Он был моим лучиком света. Его глаза будто всегда искали помощи, не замечали? Особенно когда он был помладше. Хоть и пытался не подавать виду.       Микото кивнула. Она замечала. Всегда замечала эту тоску в глазах мальчика, который улыбался слишком широко и говорил слишком правильно. — Пока этот гроб пустой, — тихо сказала она, — я верю, что он жив. Что есть силы, которые спасут нашего мальчика. Не думаете? — Кто знает… — Шира отвела взгляд.       Лин наконец подошла к Фугаку. Траурное кимоно делало её старше, строже, но в глазах всё ещё горел тот самый огонь, который Шисуи когда-то назвал «жизнью». Она поклонилась, протянула венок. — От Хокаге-сама, — голос её звучал ровно, но Фугаку почудилась в нём какая-то странная отстранённость. — Ему крайне жаль, что вышло так… он явится позже, со своим решением.       Фугаку принял венок. Руки его дрожали — первый раз за всё время. Он долго смотрел на Лин, не отпуская взглядом, и наконец сказал то, что думал о ней всё это время: — Шисуи… он ценил вас по-своему. Я думаю, если вы заслуживали его доверия, то и я могу… довериться вам. Обращайтесь, если понадобится помощь.       Лин опешила. Внутри неё пронеслась целая буря мыслей — между какими из «Отвали» или «Дура» он стал её ценить? — но виду не подала. Лишь поклонилась ещё ниже. — Премного благодарствую…       И отстранилась, направившись к Итачи. Тот стоял в стороне, в тени старого клёна, рядом с Изуми. Девушка держала его за руку, но он не чувствовал прикосновения. Глаза его были пусты. — Итачи, — тихо сказала Лин, остановившись напротив. — Ты держишься?       Он поднял на неё взгляд — и на мгновение в нём мелькнуло что-то живое. — Он просил защитить деревню, — ответил Итачи. Голос звучал глухо, как из бочки. — Я сделаю это. Ради него.       Изуми сжала его ладонь крепче. По её щеке скатилась слеза — она даже не пыталась её стереть.       Похороны продолжались. Чета Яманака держалась отстранённо, Хару время от времени утыкалась в грудь мужа, и тот стойко терпел, лишь поглаживая её по спине. Другие кланы прислали представителей — кто из вежливости, кто из любопытства.       Фугаку смотрел на гроб и думал. В какой момент всё пошло не так? Шисуи — ни жив, ни мёртв. Правила деревни обязывают его похоронить мальчика, которого он мог бы назвать сыном. И ведь что-то постоянно смущало его в этом ребёнке. Эта манера речи, эти мысли о мире. О мире…       Они не могли не зацепить вдумчивого Главу. Шисуи стал жертвой его, Фугаку, твердолобости: нет переговорам до тех пор, пока…       Пока что? Пока моего сына не пошлют на геноцид всего клана?       Он понял. Наконец понял. Мог бы рассмотреть вариант с переговорами. Настало время, хоть и понадобилась на это жертва Шисуи. Сложнее было начать. Ему необходимо сотрудничать с Деревней в борьбе с Корнем. Это было бы выгодней, чем вести скрытое противостояние.       Сотрудничество — прогресс и процветание. Вражда — деградация, увядание. Может, это ему хотел донести малыш Шисуи всю жизнь?       От мыслей его оторвал Третий. Хокаге он узнавал издалека по неспешному шагу, по дыму трубки, который тянулся за ним, как шлейф. Старик шёл медленно, тяжело опираясь на трость. Ему тоже импонировал Шисуи.       Фугаку поклонился. — Я пришёл к единственному верному решению, Фугаку-кун.       Твердь взгляда Главы ударилась о гроб Шисуи, напоминая о его собственных мыслях. — Готов выслушать. — Я не могу поддержать старейшин. Ни в каком виде, — голос Хокаге звучал твёрдо, но в нём чувствовалась та глубокая усталость, которая бывает только у людей, принимающих невозможные решения. — Всё, что было… это противоречит любым нормам морали и нравственности.       Он затянулся, выпустил дым. Тот медленно поплыл к небу, смешиваясь с тучами. — С другой стороны, я не могу устроить талион по вашему запросу. Это недопустимо в сегоднящних реалиях. Единственный возможный вариант, на мой взгляд, это… принудительное заключение Данзо. Он будет отрезан от внешнего мира до конца своей жизни.       У Фугаку заходили желваки. Так значит… — Каковы гарантии, что его «Корень» не продолжит работу? — голос его звучал глухо, но в нём уже клокотала ярость. — Никаких, я так полагаю. Она как была подпольной, так и будет впредь. В чём вообще тогда смысл?       Фугаку при всём желании не мог терпеть этот фарс. Слишком много было поставлено на карту. Слишком много крови уже пролито. — У нас остался последний козырь, Фугаку, — тихо сказал Хокаге. — Это Мангекё Шисуи. Я предлагаю принудительно наложить Котоамацуками на всю организацию, применив на них последнюю волю Шисуи — защита Деревни мирным способом. Так мы опробуем эту технику в реальности и отрежем гнилой корень нашей Деревни.       Третий выдохнул клубок дыма. Он висел в воздухе, медленно тая. Эти переговоры были сложны не в убеждении, а скорее в атмосфере — тягучей, тяжёлой, как патока.       Все Учихи, что были рядом, прислушались к итоговому вердикту Главы. Тишина стала абсолютной — даже ветер, казалось, замер. — Мы… — Фугаку сглотнул, — готовы рассмотреть эту идею. Наши помощники скоординируют встречи по обсуждению этого вопроса…       Он не договорил.       Посыльный из Дозора материализовался прямо за ними — запыхавшийся, с безумными глазами, в которых читалось что-то невероятное. Он отдал честь, тяжело дыша. — Хокаге-сама! Докладываю!       Оба — Хокаге и Глава — с неподдельным интересом обернулись. Сердца их пропустили удар. — Учиха Шисуи объявлен живым! — выпалил посыльный, и голос его сорвался на крик. — Его тело в критическом состоянии было обнаружено в Лесу Смерти! Производится первичный осмотр!       Тишина.       Абсолютная, звенящая тишина.       А потом — шёпот. Шёпот прокатился по толпе, как волна. Кто-то ахнул, кто-то вскрикнул, кто-то упал на колени.       Микото прижала руки к груди, и по её лицу, впервые за всё это время, потекли слёзы — живые, настоящие, солёные.       Саске перестал плакать и уставился на мать широко раскрытыми глазами.       Итачи вздрогнул. Впервые за две недели в его глазах зажёгся свет.       Лин замерла. Венок выпал из её рук и упал на землю, рассыпав белые хризантемы по чёрной траве. Она смотрела на посыльного, и в её взгляде было что-то такое, чего никто не мог понять — надежда, смешанная с ужасом, радость, смешанная с чем-то тёмным, что она прятала глубоко внутри.       Фугаку медленно повернулся к Хокаге. В глазах его стояли слёзы, которые он не пытался скрыть. — Гроб пустой, — прошептал он. — Я знал. Я знал, что он жив.       Хокаге кивнул. Выдохнул. И впервые за две недели позволил себе улыбнуться — устало, но светло. — Жив, — повторил он. — Слышите? Наш мальчик жив.       Ветер рванул, качнул ветви деревьев, срывая с них последние листья. Тучи над кладбищем разошлись ровно настолько, чтобы тонкий луч солнца упал на пустой гроб, на разбросанные хризантемы, на лица тех, кто уже не надеялся.