Интерлюдия III. «Спасибо»

Закат уже окрасил крыши в тёплые розовые и оранжевые тона — такие мягкие, что казалось, сам воздух светится изнутри. Где-то вдалеке, над верхушками деревьев, небо переходило в глубокий фиолетовый, обещая скорую ночь.       В воздухе витал запах готовящегося рамена из ближайшей лапшичной — густой, наваристый бульон смешивался с чесноком и кунжутным маслом, дразня прохожих. На узких улочках всё ещё многолюдно, но в толпе чувствовалась та особенная вечерняя усталость, когда плечи опускаются, а шаги становятся медленнее. Люди несли пакеты с продуктами, кто-то торопился домой, кто-то, наоборот, только выходил в ночь.       В парках и скверах молодёжь собиралась небольшими группами. Они сидели на скамейках, на траве, на парапетах фонтанов — везде, где можно было присесть. Голоса их звучали приглушённо, смех — коротко и устало. Огоньки сигарет зажигались и гасли в темноте, как светлячки. Дым поднимался вверх, таял в вечернем небе, унося с собой дневные заботы.       В окнах домов загорались огни — жёлтые, тёплые, уютные. Они контрастировали с холодным неоновым светом вывесок магазинов: красные иероглифы, синие драконы, зелёные огоньки круглосуточных лавок. Где-то играла музыка — уличный исполнитель в старой соломенной шляпе перебирал струны сямисэна, выводя старую, тягучую мелодию о разлуке и надежде. Рядом парень с гитарой подпевал ему — негромко, почти шёпотом.       Фонари вдоль тротуаров зажигались один за другим, словно кто-то невидимый проводил по ним рукой. Мягкий свет ложился на брусчатку, создавая уютные островки среди сгущающихся сумерек. В воздухе ощущалась лёгкая прохлада, вытесняющая дневную жару — та особенная вечерняя свежесть, когда хочется глубже закутаться в куртку и дышать полной грудью.       Люди прощались с уходящим днём. В их взглядах читалась тоска по чему-то большему — по несбывшемуся, по упущенному, по тому, что осталось за порогом этого дня. Кто-то сворачивал в шумные бары, где их ждали друзья и выпивка. Кто-то уходил в тихие дома, где их ждали только стены, тишина и воспоминания.       Воспоминания накрыли и меня с Йоко-баасама.       Мы неспешно поднимались по лестнице психологического центра — старого здания с облупившейся краской и скрипучими половицами. Каждый шаг отдавался эхом в пустом коридоре. Пахло пылью, старыми книгами и чем-то ещё — тем особенным запахом кабинетов, где люди говорят о самом сокровенном.       Её кабинет находился в самом конце коридора. Йоко-баасама открыла дверь, пропуская меня вперёд. Внутри было темно, но она зажгла настольную лампу — и комната сразу стала уютной, почти домашней. Мягкий жёлтый свет выхватывал из темноты старый кожаный диван, кресло напротив, стопки книг на полу и стенах.       Я опустился на кушетку, зачем-то уставившись в потолок. Трещины. Всё те же трещины, что и в прошлый раз, и в позапрошлый. Они разбегались от люстры во все стороны, как карта неизведанной страны. Почему никто так и не отремонтирует их? Они ужасны. Но сейчас, глядя на них, я чувствовал странное успокоение — хоть что-то в этом мире оставалось неизменным.       Йоко-баасама прошуршала чем-то в углу, и через минуту передо мной появилась вазочка с конфетами — теми самыми, которые она всегда ставила для меня. Маленькие, шоколадные, в разноцветных фантиках. Детство. — Я думаю, что готов... — голос мой прозвучал хрипло, будто не мой вовсе. — Поделиться с вами... о том, что произошло на той миссии.       Отчасти я осознавал: с этого момента протокол сеанса будет досконально изучен кадрами различных ведомств и архивом Конохи. Мои слова перестанут быть только моими. Но эти мысли рвались из меня наружу стремительным потоком — они хотели быть услышанными. Я хотел быть услышанным. — Присаживайся, я принесу конфет, — сказала она, хотя конфеты уже стояли на столе. Это был ритуал. Наш ритуал.       Я уселся поудобнее, снова уставился в потолок. Трещины плясали в жёлтом свете лампы, казалось, они двигались, если смотреть слишком долго.       Когда с подготовительной частью было покончено, Йоко-баасама села напротив, держа планшет. Тонкие очки добавили ей солидности, но никак не строгости — в них она казалась скорее доброй учительницей, чем психологом. Седые волосы убраны в аккуратный пучок, морщинки у глаз собрались в лучики. — Давай начнём, малыш Шисуи.       Глаза мои снова нырнули в потолок — искать подсказки в этих трещинах, затёртостях, неровностях. Где-то там, в этой паутине, прятались ответы. — Это была простая миссия ранга А, — начал я. Голос звучал глухо, но ровно. — Под моим руководством как джоунина. Мы как бы... пытались смириться с мыслью, что скоро перестанем быть той самой командой. Заучка Рицуко. Сорвиголова Масаши. Геге-сенсей. И я — Шисуи-вечно-в-себе.       Я отвлёкся на то, как она что-то чиркнула в планшете. Кончик ручки двигался по бумаге, оставляя следы, которые потом кто-то будет расшифровывать. Попробовал конфету — как всегда, вкусные. Мятная начинка обожгла язык, отвлекла на секунду от того, что должно было последовать. — Нам нужно было добыть четыре свитка с запрещёнными техниками из Пропавшего Храма, — продолжил я. — Его основание вот-вот показалось из-под земли после столетий. Внутри всё было как в день пропажи — те же стены, те же статуи, те же тени. Но снаружи казалось, будто... сама земля хотела спрятать его секреты от мира. Корни деревьев оплели камни, мох покрыл резьбу, птицы вили гнёзда в глазницах каменных истуканов.       Я замолчал, вспоминая. — Найдя все заказанные Хокаге свитки, мы направились обратно. Геге-сенсей шутила, что теперь нас повысят. Рицуко смеялась — помню её смех, звонкий, как колокольчик. Масаши толкал меня в плечо и говорил, что я слишком серьёзный.       Я посмотрел ей в глаза, ища поддержки. Она кивнула — мягко, ободряюще. В свете лампы её лицо казалось вырезанным из старой слоновой кости. — Оказывается, нас всё это время преследовали... — я запнулся. — «Призраки» Потерянного Храма. Так они себя называли. Их стиль боя... был больше похож на звериный. Стремительная скорость, кровожадные расправы... они не говорили, не кричали — только рычали, как звери, почуявшие добычу.       Я вспомнил это. И внутри что-то оборвалось. — Геге-сенсей, она первая... — Блок.       Слова застряли в горле, как кость. — Рицуко просто... — Блок.       Воздух перестал поступать в лёгкие. — Он мне сказал... — Блок.       Блок. Блок. Блок.       Лёгкие свело судорогой. Я прерывисто задышал, как перед истерикой — часто, поверхностно, бессмысленно. Тело начало трясти — мелко, противно, неуправляемо. Руки задрожали, пальцы вцепились в край кушетки.       Йоко-баасама мгновенно оказалась рядом. Тёплая ладонь легла на затылок, другая — на плечо. Она дала воды — прохладной, приятной. Стала успокаивающе поглаживать по голове, разбирая мои вечно спутанные кудри.       Слёз не было. Только какой-то первобытный страх, засевший глубоко в позвоночнике, в основании черепа, в кончиках пальцев.       Она что-то отметила в планшете, но я не видел что. Глаза застилала пелена.       Отдышался. Съел ещё одну конфету — карамель, липкую, сладкую. Стало спокойнее. Совсем чуть-чуть. — Геге-сенсей, — начал я снова, и голос дрожал, — она заметила их первая. Но этого было... недостаточно. Только она повернула голову и...

      БЛОК. БЛОК. БЛОК.

      Снова спазм. Снова темнота перед глазами. Я схватился за грудь, пытаясь вдохнуть. — Тише, тише, — голос Йоко звучал ровно, как маяк в шторме. — Ты в безопасности. Здесь никого нет. Только ты и я.       Дышу. Размеренно. Глубоко. Вдох-выдох. Вдох-выдох. — В него словно со скоростью звука влетел деревянный кол, — выдохнул я. — Голова... она просто... взорвалась на кровавые ошметки тотчас. Кровь брызнула мне на лицо — тёплая, липкая. Я даже не успел зажмуриться.       Одетые в чёрные мантии, словно реальные жнецы смерти, они в момент проткнули Рицуко. Рука одного из них — серая, неестественно длинная — вошла ей в грудь и вышла со спины. Она не успела ничего понять. Опустила глаза вниз, на эту руку, торчащую из неё, и — умерла сразу же. От болевого шока. У неё всегда было слабое сердце...       Я замолчал. Мы такие хрупкие. — Мы бежали с Масаши как могли, — голос мой звучал теперь тихо, почти шёпотом. — Мы были лучшими в своём поколении по скорости. Но бежали не как ниндзя от преследования — как затрусившие дети от страха. Со слезами на глазах, с хрипом в груди, с одной мыслью: «Только не я, только не я».       Перед глазами встала картина: деревья, мелькающие со всех сторон, ветки, хлещущие по лицу, и Масаши, бегущий рядом. Его спина, его лопатки, взмокшая форма. — Но в один момент Масаши остановился, — сказал я, и внутри снова всё сжалось. — Он будто понял одну простую истину: мы выполним задание только в одном случае. План Д: задержание противника. Немедленная реализация, без пререканий.       Блок. Блок. Блок.       Я больше не мог произнести ни слова. Грудную клетку охватили спазмы — сильные, болезненные, выкручивающие рёбра изнутри. Дышать становилось труднее, воздух застревал где-то в трахее и не шёл дальше.       Йоко-баасама, заметив это, пересела ко мне на кушетку. Мягко, но крепко прижала к себе. Я упёрся лбом в её плечо — пахло от неё чем-то домашним, лавандой и старыми книгами. И затрясся — крупно, сильно, как в лихорадке. Как при плаче. Но слёз не было. Болело сердце. Просто болело. — Ты послушал своего товарища, Шисуи? — спросила она тихо.       Я кивнул — лицом в её плечо. Невидяще. Механически. Она снова стала приглаживать мои кудри — тёплой, сухой ладонью.       Кабинет утопал в полумраке. Настольная лампа освещала только небольшой круг — стол, планшет, вазочку с конфетами. Мы сидели в тени. И в этой тени я чувствовал, что могу быть честным. С собой. Со своими мыслями. С тем, что жило во мне все эти годы. — О-он отдал мне эти свитки... — заикаясь, выдохнул я. — Я-я не хотел. Я знал, что он умрёт. Понимал это. Как только он передал мне их... в него вонзилось пятнадцать кунаев. Одновременно. Они просто... вошли в него со всех сторон. И он взорвался. Не целиком — осталась только его рука. Рука, передающая мне свиток. Я смотрел на неё — она всё ещё сжимала бумагу, хотя тела уже не было. Так много крови... Она была везде. На деревьях, на земле, на мне.       Тяжело. Боль разгоралась в районе глаз — тупая, пульсирующая, знакомая. В груди — другая, острая, режущая. Учихи не переносят эмоциональных потрясений. Уж точно не без необратимых последствий.       Я один. — Тогда я побил свой собственный рекорд по скорости, — сказал я, и в голосе появилась странная, горькая гордость. — Я попробовал применить их стиль передвижения — немного пригнувшись, перенося вес и всю чакру в ноги. Как при забеге на прямой дистанции. Я не чувствовал земли под ногами — только ветер. Только ужас за спиной. — Добрался до Ворот за пятнадцать минут вместо часа с половиной, — продолжил я. — Они... словно дышали в спину. Их дыхание — я слышал его. Только новоприобретённые глаза спасали мою реакцию, и я мог уворачиваться от летящих в меня снарядов. Потом я упал без сил. На неделю.       Помолчали. Тишина в кабинете была плотной, как вата. Йоко-баасама поднялась, принесла ещё конфет и чай — зелёный, дымящийся, в любимой моей чашке с отбитой ручкой. Снова села за свой планшет, что-то записала. Ручка скрипела по бумаге. — Я не достоин называться ниндзя, если не могу защитить то, что мне дорого, не так ли? — спросил я. Голос звучал пусто.       Она задумалась. Сформулировать ответ — я видел, как она подбирает слова, как взвешивает их. — Шисуи... — начала она медленно. — Масаши, Рицуко и Геге-сенсей... они готовы были отдать жизнь за тебя. Твоя жизнь с этих пор не принадлежит тебе одному. Если ты опустишь руки сейчас, то... всё и правда будет напрасно. Подумай об этом.       Я сидел, глядя в стену. Перед глазами стояла рука Масаши — оторванная, но всё ещё сжимающая свиток. И я понял.       Они и правда надеялись на меня. Я не могу их подвести.       Я должен нести их волю как свой светоч. Их последний вздох, их последнюю мысль, их последнее «живи». — Спасибо, — прошептал я. Губы почти не шевелились.       Йоко-баасама улыбнулась — той тёплой, понимающей улыбкой, от которой на душе становилось чуть легче. За окном догорал закат, окрашивая стены кабинета в розовый. Где-то вдалеке снова заиграл сямисэн — та же мелодия о разлуке и надежде.       Я взял ещё одну конфету. Медленно развернул фантик. Положил на язык.       Сладко.       Впервые за долгое время — просто сладко.