Исчезнувшая тень

Она рисовала узоры на моей руке — лёгкие, едва уловимые касания, от которых по коже бежали мурашки, а в животе начинало странно тянуть. Я притворялся спящим, сквозь опущенные ресницы наблюдая, как в полумраке палаты её пальцы вычерчивают замысловатые линии. Там, где они проходили, оставался слабый золотистый след — печать. Печать Великого Клана Узумаки, вплетённая в мою кожу, в мою кровь, в моё угасающее дыхание.       Я боялся дышать слишком громко — вдруг она заметит, что я не сплю, и перестанет? Глупо, конечно. Но в этой тишине, в этом полумраке, с её пальцами на моей руке, я чувствовал себя в безопасности. Впервые за долгое время. — Спасибо тебе... — выдохнул я, и голос прозвучал хрипло, будто не мой. — Ты спасла мне жизнь.       Она вздрогнула, отдёрнула руку, подняла глаза — и в этом коротком мгновении я увидел всё: и страх, и надежду, и что-то ещё, чему я не мог подобрать названия. Её золотые глаза блеснули из-под опущенных ресниц, лицо озарилось слабой полуулыбкой — такой робкой, такой беззащитной, что у меня сжалось сердце. И защемило где-то под рёбрами. — Итачи знал? — спросил я тихо. — О печати? — Знал. — Её голос дрогнул. — Всё знал...       И вдруг её лицо переменилось. Свет погас, улыбка исчезла, и я увидел то, что она прятала за ней все эти дни — бездну. — Я боялась... — она закрыла лицо ладонями, голос её сорвался в шёпот, — что ты умер. По-настоящему. Я так испугалась, что не сработало...       Плечи её затряслись. Она плакала — беззвучно, отчаянно, пряча слёзы в ладонях. — Прости...       Неловкость сковала меня. Я никогда не знал, что делать с женскими слезами. Они обезоруживали, лишали слов, превращали в беспомощного мальчишку. В такие моменты я лучше бы вышел против десятка нукенинов, чем сидеть вот так и не знать, куда деть руки. Они болтались вдоль тела как плети — бесполезные, тяжёлые.       Приподнялся на ослабших руках — каждое движение давалось с трудом, тело всё ещё помнило две недели в лесу, голод, боль, пустоту, мышцы дрожали от напряжения. Но я нашёл в себе силы притянуть её к себе, обнять, прижать к груди. Она пахла травами и чем-то тёплым, домашним — тем, чего у меня никогда не было. — Тише... — шептал я в её макушку, гладя по плечам неуклюже, слишком резко, наверное. — Тише, ну что ты...       Я чувствовал себя идиотом. Мои ладони — эти грубые, мозолистые ладони, которые только и умели, что сжимать кунаи, — сейчас гладили её по спине, и я боялся сделать больно, боялся, что она почувствует, как дрожат мои пальцы.       Она разрыдалась ещё сильнее — уткнулась мне в шею, и я чувствовал, как слёзы текут по коже, горячие и солёные, затекают за воротник больничной рубашки. А я всё шептал какие-то глупости, слова утешения, которые рождались сами собой, без мысли. «Всё хорошо», «я здесь», «не плачь» — бред, наверное, но она, кажется, не слушала слова, только голос.       Минута. Две. Три.       Она затихла. Всхлипнула напоследок и замерла, уткнувшись носом мне в ключицу. Я продолжал гладить её по спине — уже спокойнее, ритмичнее, и это успокаивало почему-то нас обоих.       Потом она отстранилась. Медленно, неохотно. Подняла на меня лицо — распухшее, красное, мокрое от слёз, с размазанной тушью под глазами. И в этом лице, в этом хаосе из боли и облегчения, было что-то невероятно красивое. Что-то настоящее. Доверие. Нежность. То, чего я никогда не видел в чужих глазах по отношению к себе. — Ну вот... — начал я, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла кривая, дурацкая, — а то как...       Я хотел сказать что-то лёгкое, разрядить обстановку, но она не дала мне договорить.       Её ладони легли на мои щёки — тёплые, чуть шершавые, пахнущие лекарствами. И она поцеловала меня.       Я застыл.       Это было... горячо? Мокро? Я не понимал. В голове зазвенела пустота, сменившаяся оглушительным гулом крови в ушах. Сердце — оно сначала остановилось, а потом понеслось вскачь, готовое разорвать грудную клетку, выпрыгнуть и ускакать куда-нибудь под кровать.       Её губы — мягкие, солёные от слёз — прижимались к моим, и я не знал, что делать. Куда девать руки? Закрыть глаза или оставить открытыми? Дышать через нос? А если я делаю что-то не так? А если ей не понравится?       Но потом что-то внутри меня откликнулось — мощно, неудержимо, как ударная волна от взрыва. Мои руки, секунду назад висевшие плетьми, вдруг нашли себя. Одна легла ей на затылок, пальцы утонули в мягких, пахнущих травами волосах. Другая... другая скользнула куда-то сама, на талию, притягивая ближе. Я отвечал на поцелуй — сначала неуверенно, копируя её движения, потом всё более жадно, будто всю жизнь только этим и занимался.       В груди стало жарко. Перед глазами поплыло. Я чувствовал, как горит лицо, как дрожат колени, как всё тело наливается странной, незнакомой тяжестью.       Чёрт.       Нет.       Стоп.       Это должно было быть не так. Не здесь. Не сейчас. Не после всего, что случилось. Не в больничной палате, пропахшей лекарствами, где я едва стою на ногах, а она только что рыдала у меня на плече.       Я заставил себя отстраниться. Медленно, осторожно, чувствуя, как внутри всё протестует.       Мы сидели в дюйме друг от друга, тяжело дыша. Её губы — припухшие, влажные — были так близко, что я чувствовал их тепло. Мой взгляд упал на её волосы — рассыпавшиеся по плечам, чуть растрёпанные моими пальцами. Они и правда оказались такими же мягкими, как казались на вид. Чтобы скрыть смущение, чтобы унять бешено колотящееся сердце, я потянул одну прядь к лицу, вдохнул запах. Пряности. Травы. И что-то ещё — тонкий, едва уловимый парфюм, который, кажется, будет сниться мне теперь каждую ночь. Запах, въевшийся в память с первой секунды.       Я не знал, что говорить. Что делают в таких ситуациях нормальные люди? Обсуждают погоду? Шутят? Я открыл рот, но вместо слов вырвался только хриплый выдох.       Она смотрела на меня круглыми глазами, и в них постепенно возвращалось осознание. Румянец — яркий, до корней волос — залил её щёки, уши, даже шею, кажется. — Боже... — выдохнула она, и голос её прозвучал так, будто она только что проснулась. — Боже, что я наделала!       Она закрыла рот ладонями — обеими сразу — и вылетела из палаты. Просто вылетела, подхватив юбку, только дверь хлопнула.       Я остался один.       С бешеным пульсом, который, кажется, слышала вся больница. С её запахом на пальцах, на губах, на всей коже. С тысячью вопросов в голове, которые кружились хороводом и не давали собраться с мыслями.       Что со мной не так?       Я откинулся на подушку, уставился в потолок. Губы всё ещё горели. Я коснулся их пальцами — и тут же отдёрнул руку, будто обжёгся.       В висках стучало. Сердце никак не хотело успокаиваться.       Я никогда не целовался с девушкой. Ну, то есть вообще никогда. В детстве, по глупости, с соседской девочкой в «дочки-матери» — не считается. А так — никогда. И вот теперь...       Я закрыл глаза ладонью и застонал. Вслух. Потому что никто не слышал.       Идиот. Какой же я идиот.       Но на губах всё ещё был её вкус. Солёный, сладкий, чужой, мой. Самый лучший на свете.

***

Через три дня меня выписали.       Больница осталась позади — белые стены, запах лекарств, бессонные ночи. И она. Лин. Которая сбежала тогда и больше не появлялась. Я не знал, радоваться этому или огорчаться. Наверное, и то и другое.       Я вышел на улицу, вдохнул полной грудью вечерний воздух — пахло пылью, цветущей сакурой и жареными каштанами. Обычный вечер обычной Конохи. Но для меня всё было иначе. Впереди — жизнь. К тренировкам, к миссиям. Но сначала — найти Итачи. Я не мог поверить, что он ушёл просто так. Это всё неправильно.       Клан Учиха встретил меня настороженными взглядами. Шёпот за спиной, быстрые взгляды, которые отводили, стоило мне обернуться. Я привык. Я всегда был для них чужим. «Выскочка», «сирота», «странный». Теперь добавилось ещё что-то — может, «пособник», может, «предатель». Неважно.       Саске смотрел на меня волком.       Он стоял в углу коридора, маленький, нахохлившийся, с глазами, в которых больше не было детской наивности. Уход Итачи убил в нём что-то важное — ту искру, которая делает ребёнка ребёнком. Глаза — красные, припухшие — выдавали, что он плакал. И недавно. Нос тоже покраснел, и он то и дело шмыгал им, но делал вид, что это просто так.       Я присел перед ним на корточки, оказавшись на уровне его лица. Колени хрустнули — тело ещё не до конца пришло в норму. Саске смотрел исподлобья, недоверчиво, готовый в любой момент убежать или ударить. — Я спасу твоего брата, — сказал я тихо, но твёрдо. — Не переживай. Я же самый сильный после него.       Я улыбнулся и протянул руку, чтобы потрепать его по голове. Он дёрнулся — резко, будто я хотел его ударить. Но потом замер. Секунда, другая — и он позволил. Позволил моей ладони коснуться своих чёрных, взлохмаченных вихров.       В его глазах мелькнуло что-то — надежда? Недоверие? Я не знал. Но он позволил мне эту ласку. Позволил себе на миг снова стать ребёнком.       Он был таким маленьким. Таким хрупким. Чёрные волосы, такие же, как у Итачи, падали на глаза, и я убрал их прядь, заправив за ухо. Он вздрогнул от этого жеста — слишком интимного, слишком нежного для нашего мира, — но не отстранился. — Обещаешь? — спросил он вдруг. Голос севший, хриплый — видно, много кричал или плакал. — Обещаю.       Он смотрел на меня снизу вверх — и в этом взгляде читалось всё: боль, страх, и тайная, отчаянная вера, что брат вернётся. Вера, которую взрослые уже убили в себе, но в детских глазах она ещё теплилась.       И ведь он что-то знал. Я видел это. Знал и молчал, потому что взрослые велели молчать. Потому что так надо. Потому что он — Учиха.       Я поднялся, кивнул ему на прощание и пошёл к кабинету Фугаку. В спину мне ударил его взгляд — тяжёлый, недетский. Я обернулся. Саске всё так же стоял в углу, маленький и одинокий, и смотрел мне вслед.       Микото указала мне дорогу — молча, одними глазами, полными той же боли, что и у сына. Она выглядела осунувшейся, постаревшей лет на десять. Под глазами — тёмные круги, губы сжаты в тонкую линию.       Фугаку сидел за столом, перебирая бумаги. Будто ничего не случилось. Будто он не лишился сына всего несколько дней назад. — Я могу...? — начал я, застыв на пороге. Голос предательски дрогнул.       Он поднял глаза. И я вздрогнул. Этот взгляд — он стал куда старше, чем я помнил. Крупные морщины, не свойственные его возрасту, залегли под глазами, отражая истощение. Лицо осунулось, на щеках выступали острые скулы, делая его похожим... на Итачи. Боже, он стал похож на Итачи. — Да, конечно. — Голос его звучал глухо, будто из бочки. — Как ты?       Я присел напротив. Бумаги между нами казались насмешкой — горой ненужных клочков, за которыми он прятался от реальности. — Я... я в порядке, спасибо. — Слова давались с трудом. Я комкал край рубашки под столом, сам не замечая этого. — Скажите... что случилось с Итачи? Он же не мог так просто...       Взгляд Фугаку переменился. Стал жёстче, непроницаемее. Нелюбимая тема. Очень нелюбимая. — Я же имею право знать... — настаивал я тихо, но твёрже.       Он набрал воздуха в грудь, медленно выдохнул, будто готовясь к прыжку в ледяную воду. Кадык дёрнулся. — Он решил, что Деревня и Клан ограничивают его... рост. — Каждое слово давалось с трудом, будто он выдавливал их из себя. — Хотел испытать свои силы... в другом русле.       Бред. Чушь. Чтобы Итачи — и такое?       Я сжал ткань брюк, чувствуя, как внутри закипает гнев. Холодный, тяжёлый, непривычный. Пальцы сами собой сжались в кулаки. — Этого не может быть, Фугаку-сама. — Я старался говорить ровно, но голос предательски дрожал. — Вы же сами его знаете... Скажите правду...       Он помолчал. Долго. Очень долго. За окном прокричала птица — резко, тоскливо. Тишина в кабинете стала плотной, как вата. — Нам всем казалось, что мы его знали... — наконец произнёс он, и в его голосе мне послышалась такая глубокая, такая всепоглощающая усталость, что я невольно сглотнул. — Все мы заблуждались. Это совсем не тот человек, что ты знал. Давай... опустим эту тему.       Я кивнул. Бесполезно. Здесь я ничего не добьюсь. Значит, надо искать в другом месте. Там, где говорят правду. — Что... по поводу моей службы в АНБУ? — Ты был отстранён на время рассмотрения. — Фугаку вернулся к бумагам, будто разговор был окончен. Будто меня уже не было в комнате. — Потом уволен. Больше ты там не служишь. — И чем мне заниматься теперь? — Оставайся в ряду джоунинов Деревни. — Он даже не поднял глаз. — Там как получится...       Как получится.       Я вышел из кабинета, и в груди гудела пустота. АНБУ больше нет. Итачи нет. Доверия нет. Остались только тренировки, миссии и обещание, которое я дал маленькому мальчику с глазами, полными слёз.       Я найду тебя, Итачи. Чего бы это ни стоило.       И может быть, когда-нибудь я пойму, что делать с тем, что случилось в палате. С её запахом на моих пальцах. С её губами, которые до сих пор горели огнём. Но это потом. Сначала — дело. Сначала — брат.