Солнце и Луна

Изуми была невероятно красивой девчонкой. Может, не самой сообразительной — вечно терялась в разговоре, смущалась, бормотала что-то невнятное, когда на неё обращали слишком много внимания. Но разве это важно? Черноокая шатенка с кокетливой родинкой под левым глазом могла сразить одним своим неловким бормотанием кого угодно. Даже самого неприступного.       Первой жертвой её очарования пал Итачи.       Я помнил, как он впервые заговорил о ней — не как о куноичи, не как о члене клана, а как о чём-то совершенно новом для себя. Необыкновенном. Прогулки, долгие разговоры на закате, когда он возвращался с каким-то особенным светом в глазах. Она смогла произвести на него фурор своей непосредственностью — той редкой, почти исчезнувшей в мире шиноби способностью быть настоящей. Не играть, не притворяться, не носить маску. Итачи, который всю жизнь только и делал, что носил маски, потянулся к ней, как к свету.       Они прекрасно сочетались — тихая луна и яркое солнце. Она была его солнцем. Согревала там, где он сам давно разучился чувствовать тепло.       Накануне моей неудавшейся кончины она призналась ему в своих чувствах. Итачи не рассказывал, но я видел — в его глазах что-то изменилось. Появилась та мягкость, которую он так тщательно скрывал от всех.       А теперь она стоит напротив меня и рыдает.       Прямо в мою футболку. В такт усилившемуся дождю, который барабанил по крыше беседки, создавая ритмичный, тоскливый аккомпанемент.       Я гладил её по спине, чувствуя, как вздрагивают худые плечи, и не знал, что сказать. Что я мог с неё спросить? Она и так выложила всё, что знала: он просто поступил как болван со своей любимой девушкой. Ушёл, погрузив её в страшное гендзюцу, где они якобы вместе, счастливы, идут по полю, держась за руки. Бросил в конце что-то вроде «я не могу...». И исчез.       Всё, что удалось выудить у бедной девушки. — Тише, — шептал я, чувствуя себя беспомощным. — Тише, Изуми...       Я привёл её в себя той же фразой, что и Саске. Сказал, что спасу его, что найду, что верну. Но она не в состоянии была это слышать. Разбита. Полностью.       Может, Узумаки на неё натравить? Лин как-то умеет утешать, у неё это получается... О, чёрт.       Кровь бросилась к лицу, стоило мне вспомнить нашу последнюю встречу в больнице.       Что это было вообще?       Она как будто... ну... поцеловала меня? По-настоящему?       Я зажмурился, прогоняя наваждение, но перед глазами снова встало её лицо — распухшее от слёз, с размазанной тушью, и одновременно такое прекрасное, что у меня до сих пор щемило в груди. Её губы — мягкие, солёные, горячие. Её запах — травы, пряности, что-то неуловимо родное.       Что-то разжигалось внутри от одной мысли о ней. Тёплое, тягучее, опасное. Но интерес, каким бы сильным он ни был, перевешивался иррациональным, липким страхом. Я просто не мог ответить ей взаимностью. Даже если бы очень хотел. Что-то останавливало, давило на самые уязвимые болевые точки души, кричало: «Не смей! Ты потеряешь и её тоже!»       Изуми всхлипнула в последний раз, затихла. Я проводил её до дома, убедился, что Микото-сан присмотрит за ней, и побрёл дальше. Под дождь. Вода остужала разгорячённые мысли, стекала по лицу, по шее, затекала за шиворот. Я шёл не разбирая дороги, ноги сами несли к дому Ширы. Зачем? Сам не знал. Просто нужно было к кому-то, кто... кто просто будет рядом. Кто не спросит. Кто поймёт.       Какая случайность — Лин сидела под навесом у входа в административный корпус.       Сначала я даже не поверил своим глазам. Она сидела, сгорбившись, поджав под себя ноги, и так забавно опиралась локтями о колени, подпирая ладонями голову, что я невольно замер. Рядом с ней покоились папки с пометкой «Хокаге». Мокрые, в каплях дождя.       Её поза была какой-то... домашней, что ли. Уютной. И одновременно такой беззащитной, что у меня снова кольнуло в груди.       Заметила меня. Правая нога её дёрнулась, попробовала встать на обе — и тут же замерла, будто она передумала. Сегодня она предстала передо мной в наряде, от которого у меня перехватило дыхание.       Короткий облегающий топ-бюстье из мягкого матового трикотажа кофейного оттенка открывал узкую талию и плоский живот. Миди-юбка с высоким поясом облегала бёдра, спадая мягкими волнами. Влажный воздух делал её волосы ещё более рыжими, ещё более живыми. Она была... нереальной.       Лин что-то зашептала, глядя на меня, — казалось, молится. Потом тряхнула головой, отгоняя наваждение, и голос её зазвучал чётко, взволнованно: — Что ты творишь!? Заходи скорее под беседку! Ты же только выписался! — У... у меня срочные дела... — соврал я первое, что пришло в голову.       Она вскочила, схватила меня за руку и потащила под навес. Её пальцы — тёплые, несмотря на холодный дождь, — сжимали моё запястье, и я чувствовал, как бешено колотится пульс. У неё. У меня. У нас обоих.       Капли дождя стучали по крыше, создавая ритмичный, успокаивающий звук. Вода струилась по наклонным поверхностям, срываясь водопадиками у краёв. Под навесом было сухо и уютно, пахло мокрой листвой и ею. — Ты сейчас простынешь, дурень! — Она принялась стряхивать капли с моих кудрей, встав на цыпочки. Её лицо было так близко, что я чувствовал тепло её дыхания. — Прекрати улыбаться! Это серьёзно... Ты как ребёнок... И у тебя жар! Просто великолепно!       Я улыбался. Правда улыбался, хотя сам не замечал этого. Меня захлёстывало какое-то странное, почти истерическое веселье. Мой друг, а по совместительству один из сильнейших шиноби Деревни, просто дезертировал. Мой глаз использовали помимо моей воли. Меня уволили из АНБУ без объяснения причин. А её волнует лишь то, что я могу простыть под дождём.       Ха-ха-ха. Это было очаровательно до невозможности.       Почему она такая?       Лин легонько хлопнула меня по лбу, привлекая внимание, и применила простую технику стихии Ветра — тёплый поток воздуха осушил мою одежду и волосы за секунду. — Садись, — скомандовала она, и мы сели рядом на скамью. — Ты полный болван, ты это знаешь? — буркнула она, глядя в сторону. — Ты не лучше...       Она нахмурилась. Эти её суженные глаза золотистого отлива, сжатые уголки губ, приподнятые брови-домиком. В такие моменты она напоминала себя же в нашу первую встречу — дикую, брезгующую мной, готовую вцепиться в глотку любому, кто подойдёт слишком близко.       А что сейчас? Она готова отчитывать меня на глазах у всей деревни за то, что я... могу заболеть. Почему она вообще озабочена этим? — Почему ты так... беспокоишься обо мне, Лин? — Мне кажется, я впервые назвал её по имени. Просто так. Не в шутку, не с иронией. Серьёзно. Я не юлил.       Она замешкалась. Стала раскачивать ногами — туда-сюда, туда-сюда. Юбка колыхалась в такт. — Я просто чувствую, что хочу этого и... — Она запнулась, подбирая слова. — Тебе этого не хватает. Ты постоянно стремишься помочь другим, а сам... отталкиваешь, когда другие предлагают что-то взамен. Ещё знаешь, у тебя глаза... они бывают такие... печальные. Отчего-то мне хочется тебя защитить... когда ты так смотришь.       Произнося последнюю фразу, она сжалась, спрятала голову в плечи, будто боялась, что я высмею её.       Я смотрел на неё внимательно, не отрываясь. Немыслимо.       Непозволительная близость.       Я подпёр голову рукой, любуясь её смущением. Её запах ударил в нос, окончательно погружая меня в дымку её очарования. Я пытался насытиться этой странной энергетикой её чакры — она заставляла сердце биться чаще, подчиняться какой-то неведомой силе.       Стоп.       Лин прикусила губу — хотела спросить о чём-то, но не решалась. Я опередил: — Тебе не нужно защищать меня... это уже моя работа. Защищать тех, кто мне по-настоящему близок.       Гулкий удар капель о крышу. Тишина.       Она спрятала лицо в рыжих локонах. Боялась сказать правду. — Ты не понимаешь меня... — Голос её дрогнул. — Я чувствую, что ты постоянно... отталкиваешь, не принимаешь меня. Я же не причиню тебе вреда... я не брошу, ты знаешь...       Голос её скакал — от высокой тональности к низкой, выдавая степень волнения. Ей было тяжело говорить это. Горячо-холодно. И я... понимал её.       Но не понимал себя.       Мои оговорки, жесты, ошибки в речи — они кричали о помощи: «не оставляй меня», «помогите». Парапраксис — кажется, так это называется. Подсознание прорывается наружу, когда сознание слишком слабо, чтобы держать оборону. Окружающие считывают это на подсознательном уровне и пытаются приблизиться. Помочь.       Но как я могу подпустить к себе хоть кого-то? Боль череды утрат блокирует любое пересечение личных границ. Дилемма дикобраза — хочешь тепла, но каждое прикосновение ранит. И того, кто касается, и тебя самого.       Одна из них сейчас сидела передо мной, мёрзла под дождём, пыталась объясниться в чувствах. А я не мог объяснить ей, что со мной. Почему в один момент я боюсь раскрыться, боюсь поверить, боюсь принять эту хрупкую, пугающую нежность.       И ей больно. И мне.       Но она продолжала сидеть рядом, протыкая моё сердце насквозь одним своим присутствием.       Дождь забил сильнее. Холодные струи хлестали по земле, по крыше, по листьям, заглушая тишину.       Я должен прекратить это. — Я... не знаю, что со мной, — выдохнул я, глядя куда-то в сторону. Голос звучал глухо, чуждо. — Я знаю, что не хочу тебе делать больно... Поэтому не надо больше пытаться сблизиться. Прошу.       ...Я не переживу твоей гибели.       Боль стянула грудь тугим узлом. Я снова резал по живому. Снова отталкивал того, кто тянулся. Но я был уверен: лучше не рисковать. Не подпускать её ближе. В следующий раз она может решить пожертвовать собой, ведь посылать на моё спасение, как в случае с Итачи, уже некого.       Я не мог такого допустить.       Лин зарделась. Её порядком извёл этот разговор — я видел, как дрожат её губы, как блестят глаза. — Тогда не делай ничего, — выпалила она, вскакивая. — И не подходи ко мне, пока не разберёшься в себе, Учиха!       Она схватила папки с несчастными документами и рванула под дождь.       Я подорвался следом — на улице всё ещё лило как из ведра! — Лин! Дождь!       Я схватил её за руку. Она отдёрнула её, резко обернулась и показала мне средний палец. По-узумаковски, я бы сказал. Красноречиво.       И побежала дальше, быстро скрываясь за пеленой дождя.       А я остался стоять под навесом, глядя ей вслед.       Вместе солнцу и луне не светить.