Спешл: Узумаки Лин II. Мама

Спешл: Узумаки Лин II. Мама

Часть 2

— Ты, Лин, не глупая девчонка, просто у тебя другой ум. У твоих подруг один ум, а у тебя другой! Но тебе их ума не нужно! Вот я... Я всю жизнь прожила своим умом и никогда об этом не жалела... Главное в жизни — это никогда ни о чем не жалеть!       Мама... ты мне снишься до сих пор. Я живу именно так, как ты говорила. Так я чувствую себя хоть на капельку ближе к тебе...       Я помню твои тонкие пальцы, красные как кровь волосы... кровь. Как было много крови. Тот день я запомню навсегда. Каждую секунду, каждый звук, каждый запах.       Он начинался до банального просто: подъем от стащенного с кровати одеяла — ты всегда делала это резко, без предупреждения, и я взлетала, будто меня током ударило. Твое ворчание, от которого даже стены, кажется, съёживались. Ты умела одним взглядом заставить замолчать кого угодно — даже соседскую собаку, которая вечно лаяла по ночам. Сестра как обычно возвращалась с утренней тренировки — я слышала её шаги за полквартала, но даже она, Миса, которая никого не боялась, перед входом в дом всегда на секунду замирала, поправляла спортивную форму и делала глубокий вдох. Боялась твоего недовольства.       Миса... она была такой... В ней будто всё горело — волосы, глаза, движения. Когда она входила в комнату, воздух вокруг неё будто становился плотнее, тяжелее. Высокая, длинноногая, с той особенной, текучей грацией, от которой у парней дыхание перехватывало. Она носила удобные тренировочные штаны, которые сидели на ней так, будто были сшиты специально, и простые майки-борцовки, открывающие сильные плечи. На запястье всегда блестели дорогие часы — подарок отца, которые она носила не снимая. Волосы убирала в высокий хвост, и когда она шла, этот хвост покачивался в такт шагам — гипнотически, завораживающе. Мать иногда ворчала, что она слишком много времени уделяет своему внешнему виду, но Миса только улыбалась в ответ — той самой хитрой, тёплой улыбкой, от которой становилось ясно: она знает, что делает.       Я помню, как однажды к нам пришли соседи с жалобой на шум. Мужик, здоровенный такой, начал орать с порога. Миса вышла к нему в спортивных штанах и майке, мокрая после душа, с каплями воды на плечах. Он открыл рот и забыл, зачем пришёл. А она просто смотрела на него — спокойно, чуть склонив голову, и спросила: «Что-то случилось?» Он ушёл, красный как рак, и больше мы их не видели.       Но даже она, при всей своей дикой красоте и силе, перед матерью становилась тише воды ниже травы.       Обычное утро в доме Узумаки на отшибе.       Как сейчас помню ту незамысловатую песню из радиоприемника. Кажется, Tomoyasu Hotei — Two Of Us. Бодрящий ритм настраивал на продуктивный день. Запах подгорелой яичницы — ты вечно отвлекалась на свои мысли, и гренки превращались в угольки. Но никто никогда не смел сказать, что это невкусно. Мы просто ели и молчали, потому что один твой взгляд мог испепелить быстрее, чем любое пламя.       Миса сидела напротив, откинувшись на спинку стула, и лениво помешивала чай. На ней была простая белая майка и тёмные спортивные штаны с идеальными стрелками — она даже дома умудрялась выглядеть так, будто сошла с обложки журнала. Короткие рукава открывали рельефные мышцы, на шее блестела тонкая цепочка. Она поймала мой взгляд и подмигнула — быстро, легко, и я снова почувствовала себя маленькой, но в хорошем смысле. Защищённой.       Смыв с лица остатки ночной неги, услышала звон разбитой посуды — сестра с матерью снова скандалят. Ах, если бы это было просто из-за скверной готовки матери...       За нами велась слежка. Некая организация пыталась выйти на наш след, чтобы закончить глобальный план по аннигиляции клана Узумаки. Многих уже отловили и добили, и мы остались одними из немногих, кто был способен сопротивляться. Исключительно благодаря хлопотам моей сестры был налажен контакт с Деревней. Миса подписала с Третьим пакт о полном покровительстве со стороны Деревни на основании ещё более древнего Соглашения Первого с кланом Узумаки. Так, Деревня обязалась включить нашу семью в перечень Клановых образований, что дало нам возможность получать жалование как Клану. В то же время нам было предписано прохождение подготовки ниндзя и выполнение сверхсекретных миссий Деревни, связанных с контрразведкой.       Только по прибытии в Коноху я узнала о специальном условии сестры, где она просила в случае настижения нашей семьи принять меня в Деревню на полное содержание. В частности было оговорено, что Третий удочеряет меня в случае её смерти. Она всегда была такой внимательной к деталям. Миса никогда ничего не упускала. Как настоящий стратег, она всегда просчитывала всё на три шага вперёд. Но даже она боялась тебя. — Как ты не понимаешь, нам срочно нужно уходить! — не унималась Миса. Крупные алые кудри, выбившиеся из хвоста, вторили её активной жестикуляции, словно струи разгоревшегося пламени. Она была зла. Глаза её сузились, превратившись в две щёлочки, из которых на мать смотрел прищур, полный одновременно страха и отчаяния. Майка идеально сидела на ней, подчёркивая каждый мускул, но она не замечала этого — слишком была увлечена спором. — Не понимаешь как раз таки ТЫ! — мать сжала фартук так, что костяшки побелели. Она стояла неподвижно, только голова чуть повёрнута к двери, ноздри раздувались, словно она принюхивалась к тому, что должно было произойти. Её голос — низкий, ровный, без единой дрожи — заставил Мису вздрогнуть и отступить на шаг. Даже такая сильная, даже такая красивая, она не посмела перечить. — Здесь наш дом и твой отец... ещё не вернулся. Нам нужно дождаться его.       Она бросила фартук на пол, выплескивая накопившуюся злость, но в этом жесте не было слабости — только сила, только готовность защищать своё до последнего. Миса опустила голову. Алые пряди упали на лицо, скрывая его, но я видела, как дрогнули её плечи. Она не посмела возразить. — Он не придет... — голос сестры дрогнул, и впервые я увидела в ней не ту опасную, сильную женщину, которой все восхищались, а просто девочку, разочарованную в отце. Не было на свете человека, который был бы разочарован в папе больше, чем она. Но даже в этом поражении Миса оставалась собой — плечи напряжены, пальцы чуть согнуты, готовая к любой опасности. Но против тебя она не посмела бы выступить никогда. Я верила.       И верю до сих пор — он придёт за мной. Потому что ты так сказала.       В тот день есть совсем не хотелось, и это не из-за подгоревших гренок и яиц. Дело в атмосфере — тяжёлой, немного скорбящей и тоскливой, как после любого семейного скандала. Но даже в этой тоске чувствовалось что-то звериное, настороженное. Мы все принюхивались к ветру, ловили каждый звук. Мамуля отошла на звук стука в дверь. Она двигалась бесшумно, как тень, — я никогда не замечала раньше, что она умеет так ходить. Миса замерла, боясь даже дышать. В её позе читалась готовность — чуть согнутые колени, руки расслаблены, но пальцы уже сжимаются в кулаки.       Миса начала, и голос её был тихим, вкрадчивым, почти ласковым — от этого становилось ещё страшнее: — Лин... если что-то случится, то ты должна будешь скрыться сразу же, не оглядываясь на нас. В том старом поместье будут припасы на первое время и помни...       Что? Что помнить — я уже никогда не узнаю.       Пять огромных шиноби в чёрных одеяниях — лица скрыты масками. Они ворвались не как люди — как стая, слаженная и безжалостная. Двигались почти бесшумно, только скрип половиц выдавал их присутствие.       Звук разбитой вазы. Чертыхания матери. Её раненый бок. Она даже не вскрикнула — только зашипела, как разъярённая кошка. Из неё вырвались цепи — Конго Фуса, те самые, что позже проснулись во мне. Они нейтрализовали сразу двоих, опутав их по рукам и ногам. Мать стояла, чуть пригнувшись, готовая к прыжку, алые волосы разметались по плечам, и в этом мгновении она была прекрасна — опасна, сильна, непобедима. Она обернулась к нам и рявкнула: — Ни звука больше! Ни одной слезы! Вы Узумаки или кто?       Миса замерла, прикусив губу до крови. Я зажала рот руками.       Но Миса не могла просто стоять. Она рванула в бой. Я видела, как она двигалась — быстро, яростно, красиво. Её удары были точны, её тело изгибалось с грацией, от которой захватывало дух. Она успела завалить двоих, прежде чем они поняли, что происходит. В простой белой майке, с разметавшимися алыми волосами, в спортивных штанах, которые не сковывали движений, она была похожа на богиню войны — страшную и прекрасную. Даже в бою она оставалась стильной — каждое движение было выверено, отточено, красиво.       Но это не спасло маму от удара в спину.       «Бегите...» — только бросила она перед тем, как упасть без сил. Самый крупный из них разбил голову мамочки своей огромной кувалдой — больше не встанет. Ошметки костей и мозга вместо её головы...       Мама... нет... он весь в крови моей мамы.       Я закричала. Это был не просто крик — это был вой раненого зверька, первобытный ужас, от которого кровь стынет в жилах. Я сжалась в углу комнаты, за диваном, трясясь и крича — я до ужаса боялась вида этого урода. Но даже сквозь этот животный страх я видела, как мои женщины сражаются.       Миса рыдала и орала самые худшие оскорбления: «Вы не хуже гиен! Вы жалкие трусы, черт вас побрал...!» Но даже сквозь слёзы она двигалась, как настоящий хищник — уворачивалась, кусалась, царапалась, не давая им подойти ко мне. Её майка порвалась на плече, открывая полоску кожи, по которой текла кровь — своя или чужая, я не понимала. Она была прекрасна в своей ярости. Но даже в этом безумии она была осторожна — потому что знала: ты бы не простила ей, если бы она погибла, не защитив меня.       Самый большой из них шёл в мою сторону. Его шаги отдавались в моей голове, как удары грома. Я забилась глубже, пытаясь стать невидимой, слиться с диваном, с полом, с тенью. — Лин!       Она напрыгнула на большого воина сзади, пытаясь задушить. Её пальцы впились ему в горло с такой силой, что я услышала хруст. Её ноги обхватили его торс — она висела на нём, как дикий зверь, и даже в этом положении, истекая кровью, она была красива. Волосы растрепались, закрывая лицо. Но он был слишком силён. — БЕГИ, ЛИН! КАК МЫ УЧИЛИ! НУ ЖЕ! — её голос сорвался на крик, но в нём не было страха. Только приказ. Только воля, которую ты в неё вложила. — Миса... а ты? — Глупая девчонка, А-А-А...       Бугай перекинул её через себя... насадив на ножку нашего кухонного стола, что был к тому времени перевернут. Из её рта потекла густая кровь. Она пыталась откашляться, но кровь всё шла и никак не прекращалась. Но даже умирая, она смотрела на меня. Глаза её — эти янтарные, горячие глаза, которые сводили с ума всех парней в округе — теперь стали мягкими, почти нежными. Она улыбнулась мне той самой улыбкой — опасной, тёплой, от которой сердце замирало. — Я... люблю тебя... моя мышка.       Её тело обмякло. Но даже мёртвая, пригвождённая к столу, она оставалась прекрасной. Алые волосы свешивались вниз, капли крови падали на пол, и в этом было что-то чудовищно красивое. Спортивные штаны, ещё минуту назад такие идеальные, теперь были в пыли и крови. Часы на запястье всё так же блестели, отсчитывая последние секунды её жизни.       Это конец. Техника Летящего Бога Грома и я совершенно в другом месте. Упала без сил. Вокруг был лес, тишина и запах сырой земли. Только мои всхлипы нарушали эту неестественную тишину.       Я тоже люблю Вас... очень сильно.       До сих пор люблю. И иногда, в тишине ночи, мне кажется, что я слышу ваши шаги. Твои — тяжёлые, уверенные, не терпящие возражений. И Мисины — лёгкие, крадущиеся, горячие, от которых воздух вокруг плавился.       Я оборачиваюсь, но там никого нет. Только ветер шевелит шторы.       Только память.       И ваши улыбки — те самые, хищные, тёплые, которые я никогда не забуду. Твоя — строгая, властная, заставляющая подчиняться. И Мисина — опасная, горячая, от которой сердце билось быстрее.       Я стараюсь жить так, как ты учила. Быть сильной.       Но внутри я всё та же маленькая девочка, которая боится темноты и ждёт, когда мама придёт и скажет, что всё будет хорошо.       Ты не приходишь.       Но я всё равно слушаюсь. Всегда.       Вскакиваю в холодном поту. На улице ещё ночь. Сердце бьёт в набат — первобытный страх, тот самый, что въедается под кожу и не отпускает годами.       Прошло так много времени, а образы были всё так же свежи. Кровь мамы, хруст костей, Мисины глаза, которые даже в смерти смотрели на меня с любовью. Не сдержалась — прорыдала тихо в подушку до восхода солнца. Никто не должен знать. Никто не должен видеть слабость. Мама бы не одобрила.

***

Работа над печатью шла полным ходом. Более половины печатей были распечатаны, оставались самые трудные — со стихиями ветра и огня. Но я знаю, к кому обратиться. К той самой рыбьей головешке, которая вечно смотрит на меня исподлобья, но в чьих глазах иногда мелькает что-то тёплое, почти родное.       Сегодня я выбрала объёмный пастельно-зелёный кардиган с капюшоном, который сочетает уют и свободу движений. Под ним — лёгкая белая юбка с асимметричным кроем, создающая романтичную атмосферу. На ногах массивные коричневые ботильоны, а через плечо — большая коричневая сумка. Завершают образ изящное колье и накладные карманы с блокнотом и камнями. Этот стиль отражает мой внутренний мир: уют, мечтательность и бунтарство. Сегодня я чувствую себя именно так — мягкой снаружи, но с шипами внутри.       Довольная собой поплелась на тренировочный полигон клана Учиха. Я была уверена, что рыбья головешка в это время тренирует свои скоростные атаки. Он всегда тут в это время — как часы, следуя своим привычкам.       И я не прогадала — только подойдя к полю, в меня едва не прилетел снаряд. Парни! Обернулась, принюхиваясь к воздуху, пытаясь уловить, откуда ветер дует. — Эй, у нас тут тренировка, можешь не мешать? — появился из-за спины Шисуи, вытаскивая из ствола дерева кунай. Бесшумно подкрался — я даже не услышала шагов. Только лёгкое колебание воздуха выдало его присутствие.       Он был немного вспотевший, кудри игриво блестели на свету, словно подсвечивая его душевную чистоту. Майка прилипла к груди, открывая рельеф мышц. Он наклонил голову, осматривая меня — внимательно, цепко, оценивающе. Скрестил руки на груди, и в этой позе было что-то такое... защитное, но одновременно расслабленное. Будто он знал, что я не опасна, но привычка следить за всем, что движется, уже въелась в кровь.       Я выдохнула, собираясь с мыслями. Не стоит показывать, что его взгляд меня смущает. Приподняла подбородок, чуть склонила голову — так, как делала мама, когда хотела что-то получить от папочки. — Мне нужна помощь с распечатыванием. Мне нужен хороший пользователь стихии Огня и Воздуха для этого...       Склонила голову ещё ниже, стрельнула глазами: пожалуйста. Совсем чуть-чуть, на грани, чтобы он понял — я не прошу, я предлагаю сотрудничество. Но если он откажется, я найду другой способ.       Он замер. Я видела, как в его глазах мелькнуло что-то — то ли удивление, то ли интерес. Он кинул взор за меня, потом обратно, явно обдумывая. Я почти слышала, как в его голове щёлкают шестерёнки. Но, вместо привычного «отвали, мне не до тебя», сказал: — Можешь подождать ещё минут 10? Как закончу, помогу, чем смогу.       В его голосе не было привычной колючести. Только усталость и что-то ещё — то ли любопытство, то ли желание понять, что я за человек такой.       Я кивнула и отошла в сторону, наблюдая за тренировкой. Они двигались красиво — двое Учих, два бойца с отточенными движениями, ни одного лишнего жеста. Но я смотрела только на него. На то, как он перетекает из стойки в стойку, как его мышцы перекатываются под кожей, как он приземляется после прыжка — бесшумно, мягко, будто не 65 килограммов, а пушинка.       Отлетев пару раз в разные стороны, Учихи закончили спарринг, приземляясь где-то за мной. Я даже не обернулась — продолжала гипнотизировать взглядом ствол дерева, делая вид, что глубоко задумалась о чём-то важном. На самом деле просто не хотела, чтобы он видел, как я на него смотрела.       Тем временем я пыталась придумать способ объединения будущей печати. Мысль вертелась где-то на периферии, но никак не давалась в руки.       Старший Учиха распрощался с другом и положил свою ладонь на мою макушку — неожиданно, тепло, тяжело. — Нам пора.       Я дёрнулась, но не ушла из-под его руки. Почему-то не хотелось. Он стоял близко, и от него пахло потом, травой и чем-то ещё — тем особенным запахом, который бывает только у людей, живущих на грани.       Куда? В это он решил не посвящать меня. Мы вышли в город. Он шёл чуть впереди, и я краем глаза ловила его профиль. Сосредоточенный, но расслабленный одновременно. Уверенный, знающий, куда идти. — И куда ты меня ведёшь? — не выдержала я. — К мастеру стихии Ветра. Думаю, она поможет тебе.       Он даже не обернулся. Просто шёл, уверенный, что я пойду за ним. И я шла. Потому что выбора не было. Или потому что не хотела выбирать?       Старое многоэтажное здание. Шаткая лестница, скрипучие ступени, запах сырости и кошек. Мы у цели. Квартира 402-41. Шира Тори открыла нам дверь раньше, чем мы успели постучать. Будто ждала. Или чувствовала.       Высокие скулы, бледная кожа. Волосы цвета вороньего пера — чёрные, гладкие, блестящие. Взгляд тяжёлый, оценивающий. Она смотрела на меня так, будто видела насквозь, и это было неуютно. С нашей прошлой встречи она заметно похудела. Осунулась. Под глазами залегли тени, которых раньше не было.       Я часто заставала её рядом с Шисуи. Они были чем-то вроде ученика и учителя. Но для стороннего наблюдателя было очевидно, что их связывают чувства чуть сложнее ученических. Они мне напоминали больше неродную мать и неродного сына — оба не считали себя приверженцами одного общества, стараясь отдалиться и дать какую-то свою оценку всему. Путь ниндзя даровал им немало испытаний, оттого они были немного похожи своими паттернами поведения. Оба смотрели на мир с лёгким прищуром, оба двигались бесшумно, оба умели слушать тишину.       Она пустила внутрь, натягивая фальшивую улыбку. Что-то не так... Я принюхалась — в квартире пахло затхлостью, нестиранным бельём и чем-то горьким. Лекарства? Саке?       Мы разместились за маленьким раскладным столом на её кухне. Она разлила горячий чай — вернее, налила нам, себе же плеснула что-то из другой посуды, когда думала, что я не вижу. Но я видела. Я всегда вижу то, что не должны.       Начала какую-то повседневную беседу с Учихой. Тот, видимо вспомнив обо мне, выпалил: — Шира-сан, нам нужна помощь в распечатывании одной сложной техники... — он обернулся на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то тёплое. — Лин, можешь объяснить вкратце, что тебе нужно...       Две пары глаз уставились на меня, ожидая ответа. Немного пугает. Но я не из пугливых. Сглотнув, я попыталась максимально лаконично описать всё, что мне было необходимо от мастера стихии Ветра.       И вдруг поймала себя на мысли, что их взгляды так похожи друг на друга... такие прищуренные, оценивающие, чуть с прищуром. Оба смотрели на меня, будто я была загадкой, которую нужно разгадать. Отвлеклась. Прыснула в кулак. Недоумевающие взгляды. Боже, она не может сделать лицо проще в моём присутствии?.. — ...и поэтому прошу помочь мне, ваш вклад будет неоценим для Деревни!       Она опустила взгляд на свой стакан, понятливо покивала головой, прикидывая свои идеи. Но я видела — она не здесь. Мыслями она где-то далеко. — Да, конечно...       Мы неспешно направились в более просторную комнату. Я разложила нужный свиток, сверила с основным. Вроде то. — То есть, повторюсь: нам нужна техника стихии Ветра, которая одновременно поможет снять печать. — Я тебя поняла, — усмехнулась джоунин. Но усмешка вышла кривой, болезненной.       Получилось не с первого раза. Техники стихии Ветра сами по себе трудно сочетаются с распечатыванием. После попытки третьей произошли сподвижки — одна из печатей смогла сползти, но потом вернулась обратно. Бесполезно. Я отчаялась.       Учиху срочно вызвали в штаб, видимо какое-то собрание, оставив меня с Широй. Вот и как это называется?! Он бросил меня здесь, с этой женщиной, от которой веяло бедой. Я проводила его взглядом, и он на секунду обернулась — встретились глазами. В его взгляде было что-то... предупреждение? Забота? Я не поняла. Но сердце ёкнуло. — Шира-сан, — начала я, когда мы остались одни. — Может, вам попробовать сделать это в более стремительном темпе? Атака должна быть чуть сильнее...       И правда, что-то изменилось в силе её ударов: она будто из последних сил пыталась выжать из себя остатки чакры. Что же с ней? Её брови нахмурились — наверное, я зря начала... Интересно, Асума ещё в Деревне? Может, он знает?       Словно прочитав мои мысли, она начала: — Давай попробуем немного по-другому.       Она словно обращалась даже не ко мне, а к треклятому свитку, который не хотел подчиняться. Выпустив кровь (она показалась мне чересчур густой — тёмной, почти чёрной), она призвала своего ворона. Огромная чёрная птица бесшумно материализовалась на её плече, склонив голову, ожидая приказа. Получив указания, птица подлетела к свитку.       То, что произошло далее, было слишком быстрым, чтобы я что-то поняла. Взмахнув чёрным крылом, птица образовала малый режущий вихрь, который был придавлен к свитку резким ударом куноичи.       Небольшой взрыв — подскочили наши стаканы на кухне. Печать раскрылась. — Спасибо огромное, Шира-сан! Вы как всегда на высоте!       Она восприняла это как издевку, судя по натянутой улыбке и пустому взгляду. После запечатывания этой техники в дверь постучали. Мне пора, я думаю...       Пока я собирала свитки, Шира подошла к двери, встречая гостя. Однако вместо тёплых приветствий слышалось лишь: «Уходи... это было ошибкой... ты всё знал, да?» и небольшая перебранка закончилась громким ударом двери и криком «Урод!», отчего я вздрогнула. Я услышала то, чего не должна была. Стало неловко до мурашек. — Прости, Лин-чан, ты не должна была это слышать.       Я помотала головой. Всё в порядке... но точно не с Широй. Что с ней? Не моё дело, в общем-то... — Хочешь ещё чаю? — Не откажусь...       Может, расскажет, что с ней. Я присела на краешек стула, готовая слушать. Или бежать.       Снова этот мерзкий чай — неужели она не чувствует? Выдержка ниндзя или намёк поскорее уйти? Я сделала глоток и поморщилась. Она заметила. — У тебя всё на лице написано, Лин-чан. Ты стала догадываться. Нам, девочкам, с этим проще, да?       Она отодвинула стакан, собирая волосы в тугой хвост. Уставилась на меня — внимательные глаза прожигали насквозь, и в этом взгляде не было ничего от той надменной женщины, что открыла нам дверь. Только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость. — С вами явно что-то не так. Не иначе как вы больны?.. Проблема с контролем чакры, внешняя слабость... я только могу предположить, что это может быть. — Ты наблюдательна. Шисуи в этом плане... будет похуже. Он воспринимает мои слова как истину в последней инстанции. Есть в нём такая профдеформация — беспрекословное подчинение старшему и его мнению. Быть может, воспитание Фугаку сделало его таким... — она пыталась увести тему. Но нет, раз начали... — Так что же с вами на самом деле, Шира-сан?       Она стыдиво прикрыла глаза, словно дитя, застигнутое за чем-то запретным. Стала разглядывать свои сложенные ладони, подбирая слова. Я молчала, ждала. В такие моменты нельзя торопить — только спугнёшь. — Знаешь, Лин-чан... Моё сердце меня обмануло, и я доверилась не тому... Одна ошибка, Лин, и конец, представляешь? Бомба замедленного действия...       Что за набор слов?! Я ничего не понимаю. Она схватила меня за руку — пальцы холодные, острые — и продолжила, глядя мне в глаза: — Лин, это конец... конец моего пути ниндзя, представляешь?! Мне остался от силы год, Лин, — её лицо скривилось, стало уродливым от боли. Она стала рыдать, будто на неё навалилась огромная лавина. А я могу лишь поглаживать её руку, пытаясь остудить горечь предстоящей смерти. Значит, это неизлечимо и появилось после связи с шиноби... инфекция чакры, я подразумеваю.       Мне жутко. Гнетущую атмосферу замкнутого и тусклого помещения аккомпанировало рыдание уже убитой женщины. Я смотрела на неё и видела не легендарную куноичи, не гордость АНБУ. Я видела просто женщину, которую предало собственное тело.       Окинув взглядом её стакан, поняла, что поила чаем она только гостей, а сама давно лакала горький саке. Стаканами. Целыми стаканами, не чувствуя вкуса.       Меня это возмутило. Не сам факт того, что она находит нормальным запивать горе алкоголем, а скорее то, как она быстро сдалась и стала гробить себя. Это же сама Шира-сан — та, от голоса которой трясся весь штаб АНБУ. Та, которая в одиночку одолела целый отряд из Суны. Та самая, которая смогла пережить смерть семьи после нападения Девятихвостого. И та самая, у которой всё ещё осталось в сердце место для любви.       Она успокоилась, вздохи превратились в хрипы. Запила. Снова. — Вы же понимаете, что должны будете сказать ему, рано или поздно? Иначе это слишком жестоко по отношению к нему...       Передо мной слабая расклеившаяся женщина, побитая и добитая несправедливой участью ниндзя.       Путь ниндзя — это не всегда про достойный конец, да?       Она отпустила меня, оставляя после бесконечную тоску от бессилия. Я смотрела на неё и думала о том, что Шисуи не знает. Он придёт, будет улыбаться своей привычной улыбкой, будет рассказывать о тренировках, а она будет молчать. Потому что так легче. Потому что слова всё равно ничего не изменят.       Я поднялась, собирая остатки свитков. В дверях обернулась. — Шира-сан... он сильнее, чем вы думаете. Он выдержит. А вы... вы не имеете права сдаваться. Не после всего, что вы пережили.       Она не ответила. Только смотрела в стену пустыми глазами.

***

С печатью стихии Огня помог вечно спешивший Шисуи, правда немного поворчав для приличия. Стоял рядом, засунув руки в карманы, и бурчал что-то про «вечно я должен выручать» и «могли бы и попросить по-человечески», но краем глаза следил за каждым моим движением — настороженно, готовый в любой момент подхватить, если оступлюсь. Когда я случайно споткнулась о камень, он дёрнулся всем телом, но остался на месте, только зубы сжал — видно было, как желваки заходили.       Получилось с первого раза, видимо хватило моих объяснений для Ширы. Он быстро расправился с техникой, окинул меня быстрым взглядом — с ног до головы, проверяя, всё ли в порядке — и сразу исчез. Даже не попрощался. Только лёгкий ветерок от его ухода коснулся лица, да пара кудряшек осталась в воздухе.       Мне не нравится, когда он так делает. Заставляет думать о нём. А я не хочу о нём думать. Совсем. Ну... может, только чуть-чуть.

***

Оказалась в поместье под закат. Отказалась от ужина — кусок в горло не лез — и сразу поднялась к себе. Раскрыла окна в лоджию — вся Деревня как на ладони. Ветер треплет волосы, шевелит лёгкую юбку, приносит запахи вечерней Конохи — жареные каштаны, дым из труб, чью-то стряпню.       На фоне закатного неба возвышаются величественные башни и здания Конохи, создавая неповторимый архитектурный ансамбль. В окнах домов загораются огни — жёлтые, тёплые, уютные, добавляя картине ещё больше тепла и жизни.       Вдали можно увидеть тренировочные площадки, где ниндзя отрабатывают свои техники в предвечерних сумерках. Их фигуры кажутся почти призрачными в мягком свете, создавая атмосферу таинственности и силы.       Поместье Хокаге возвышается над всем этим, словно символ власти и защиты. Его крыша отражает последние лучи заходящего солнца, придавая всему пейзажу особое очарование.       Хочу запечатлеть этот вид и делаю набросок в блокноте. Получается кривовато, нос от усердия сморщился, язык чуть высунула от старания — как в детстве, когда писала первые иероглифы. Чудесно. То что надо.       Но внутри тревожно. За Ширу-сан. Это так несправедливо. Даже окончание работ по печати меня больше не волновало так, как её состояние. Она просила держать рот на замке. Чёрт, все просто сами себе создают проблемы, как они этого не понимают!?       Бросила кисть, туда же полетели все принадлежности для рисования — карандаши, ластик, точилка. Я зла. Села в лоджии, прижав ноги к груди и обхватив колени руками. Подбородок уткнула в коленки, смотрю в одну точку. Уходящее солнце горит так ярко, но я бы не сказала, что оно горячее меня сейчас. Во мне всё кипит.       Услышав шум, в дверь тихо постучались. Не услышав ответа, зашли. Это был Третий. Осмотрев мой небольшой творческий беспорядок, тот неспешно подошёл ко мне, положив руку на плечо. Тяжёлую, тёплую, пахнущую табаком.       Я решила прервать сеанс бессмысленного молчания, не выдавая причину гнева. Глядя на Деревню, я начала тихо, голос чуть дрогнул: — Мы все умрём когда-то, да, Старик?       Он вздохнул, выпустил клуб дыма в окно. Будто все пазлы в его старой голове сложились: «Ах вот оно что...». Будто он всё-всё знает: и то, что Шира при смерти, и то, что я пробовала вчера саке вместе с Инузука-чан, и что сейчас мне страшно и одиноко. Всё-всё. — Лин, дочка... жизнь человеческая — это ничто по сравнению с вечностью. Важно как прожить отпущенный тебе срок. А в этой Деревне все прожили его честно. Главное, что они не покорились этой страшной силе ненависти, а в наше время это уже героизм, — закончил он монолог, выпуская в окно ещё один клубок дыма. Дым медленно поплыл в темнеющее небо, растворяясь в сумерках.       Я нахмурилась, повернулась к нему, заглянула в глаза — хитрые, старые, но такие живые. — Ты говоришь, что важно жить честно и не поддаваться злу. Но разве не нужно бороться с этими «злыми силами», чтобы они не портили людям жизнь? Разве просто смириться с ситуацией и ничего не делать — это не то же самое, что отказаться от попыток сделать мир лучше?       Он улыбнулся, потрепал меня по голове, как маленькую. — Важно не оставаться в стороне от проблем, стремясь сделать мир лучше. Бороться со злом нужно, сохраняя принципы и человечность. Пассивность не должна восприниматься как нежелание действовать, главное — не терять себя и не отвечать злом на зло. Справедливость сама по себе достигается через обучение, понимание причин зла, помощь людям и изменение отношения к ним. Важно балансировать между переменами и моральными принципами. Самые большие изменения по сути начинаются с малого — отношения к окружающим и ежедневных поступков. Нужно работать над собой, не поддаваясь негативу и сохраняя веру в добро.       Он потрепал меня по голове ещё раз и оставил одну — с мыслями, с закатом, с этой тяжёлой правдой, которая никак не укладывалась в голове.       Иногда мы бываем бессильны и с этим просто остаётся жить.

***

Дело оставалось за малым: надо объединить все техники распечатывания и получить своё жалование. Вдох-выдох. Я справлюсь. Я должна.       Плотно позавтракав — каша, рыба, омлет, даже добавку взяла — направилась на специальный полигон на случай инициации взрыва. Туда, где в случае чего никто не пострадает.       Шисуи... Шира... Дед... Чёрт, надо собраться. От меня сейчас может зависеть судьба Деревни. Остановилась посреди дороги и стала несильно хлопать себя по щекам раз, другой, третий — я справлюсь! Я Узумаки! Прохожие оборачивались, кто-то хихикнул, но мне плевать.       Оказавшись на месте, разложила базовые свитки крест-накрест, подготавливая технику Великого Распечатывания. Страшно, немного потряхивает. Пальцы ледяные, хотя день тёплый. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Дело за малым.       Всё готово. Полная концентрация: тридцать печатей образуются в моих руках, направляя содержимое свитков с техниками распечатывания в тот основной.       Сжимает виски — голова словно вот-вот взорвётся от перенапряжения. Ради Деревни — я справлюсь! Ради мамы! Ради Мисы! Ради всех!       Усилием воли вкладываю последнюю чакру в процесс распечатывания — ни один иероглиф даже не сдвинулся! Чёрт! Да что ж такое!       Во рту привкус железа, перед глазами словно пелена. Нос залился горячей кровью — она капает на свитки, на руки, на землю. Ещё чуть-чуть! Я не сдамся!       Направляя чакру, не заметила как стала кричать от прилива сил — то ли от гнева, то ли от воодушевления. Рот заливало подступающей кровью, но я не останавливалась. — А-А-А, РАБОТАЙ, ЧЁРТ ТЕБЯ ПОДЕРИ!       Злость придавала мне сил. Чувствую приближающийся конец — сердце начинает отдавать неровный ритм, чакра словно сжигается — настолько много её требует эта техника. Дыхание сбилось, но я стояла твёрдо. Шаталась, но стояла.       Свист. Хлопок. И взрыв.       Меня отбросило, мир перевернулся. Это всё? Я не справилась?       Через минуту поняла, что нахожусь в чьих-то руках. Крепких, тёплых, дрожащих. Меня прижимали к груди так сильно, что рёбра затрещали. Этот кто-то был также напуган и, словно помешанный, повторял, уткнувшись носом в мои волосы: «Прости, прости, прости...». Эй, я всё ещё здесь!       Знакомый запах — дым, травы, пот. И эти кудри, щекочущие мою щёку.       Учиха Шисуи всегда пугал меня своей скоростью и внезапностью появления — он двигался бесшумно, появлялся из ниоткуда, как тень. Так и сейчас — словно мой верный рыцарь, он успел вытащить меня из лап смерти. Однако... он же мог пострадать сам, совсем рехнулся?!       Дёрнувшись в его объятиях, заставила не на шутку напугаться Учиху. Тот был явно изумлён, наблюдая моё залитое кровью лицо, натягивающее беззаботную улыбку. Победа — я выжила!       Он закусил губу, пытаясь унять прилив слёз, уже блестевших на веках и длинных ресницах. Я видела, как он борется с собой — опытный, капитан АНБУ — а тут чуть не разревелся из-за какой-то дурочки.       Начал тихо, голос срывался, хрипел: — Дура... почему ты пошла одна? Это слишком опасно. Я заметил тебя слишком поздно... А вдруг... вдруг я бы не успел?       Я начала гоготать. Серьёзно — вот даже сейчас он собирается меня отчитывать? Я не ребёнок, когда он это поймёт? И вообще, он за мной следил? Подглядывал?       Он снова изобразил недоумение: насупил брови, губы напряглись. Сжал челюсти, глотая раздражение. Чёрт, он может быть таким очаровательным, когда делает это своё лицо. Хмурится, а в глазах — целая буря чувств, которые он пытается спрятать. Кудри растрепались, торчат в разные стороны. — Спасибо тебе, Шуншин-но-Шисуи, — пропела я хрипло, и мой голос звучал как у старой вороны. — Ты как всегда спасаешь мой зад в самый нужный момент. Настоящий герой...       Я протянула руку и ущипнула его за щёку. Он отдёрнулся, но я уже запустила пальцы в его кудри. Мягкие, пушистые, они вились вокруг пальцев, как живые. Я накрутила одну прядь, потянула — она пружинисто вернулась на место.       Стала как в детстве играть с его кудрями, дёргать за завитки, наблюдать, как они скачут обратно. Он замер. Напрягся всем телом. Не двигался, только смотрел на меня снизу вверх своими глазищами. В них плескалось что-то такое... тёплое, что у меня самой сердце пропустило удар.       Щёки его порозовели — сначала чуть-чуть, потом залились ярким румянцем до самых ушей. — Ты... ты чего? — спросил он осипшим голосом. — Ничего, — я дёрнула ещё одну кудряшку. — Интересно, они настоящие? — Дура, — выдохнул он, но не отодвинулся.       Тут я осознала, что сижу на бедном юноше верхом. Совсем на нём. Колени по бокам, руки в его волосах, нос в сантиметре от его лица. Лишая того возможности уйти. Хотя по нему и не скажешь, что он вообще хотел бы уйти. — Я... эм... — я отдёрнула руки, попыталась слезть, но он вдруг придержал меня за талию. — Сиди уже, — буркнул. — Упадёшь ещё. — Не упаду, — фыркнула я, но осталась.       Мы молчали. Вокруг пахло гарью и кровью. Где-то в лесу кричали птицы, встревоженные взрывом. А мы сидели в пыли, в кратере, и смотрели друг на друга.       Он думал о чём-то. Что-то занимало его мысли. Я проследила за его взглядом и обернулась в сторону объекта его изучения. Ах, да. Кратер, что остался после меня. Огромная воронка, чёрная земля, дым. — Я провалилась с треском, да? — Нет, смотри, — он кивнул в сторону кратера, и в его голосе послышались нотки восхищения. — Все твои свитки на месте, как ни странно.       Я присмотрелась. Посреди кратера и правда был малый островок, который не затронул взрыв. Аккуратная такая площадка, и на ней — мои свитки. Целыми, невредимыми.       Это значит одно — я справилась.       Я вскочила, чуть не сбив его с ног, и побежала к островку. Ноги подкашивались, я спотыкалась о камни, но добежала. Шисуи шёл следом — я слышала его шаги за спиной.       Оказавшись на месте недавнего взрыва, подняла основной свиток дрожащими руками. Развернула. Там была всего одна подпись: «Узумаки Лин. Фусими Инари Тайша».       Вокруг основной надписи были вразброс начертаны иероглифы следующего значения: крыса, бык, дракон, заяц, лошадь. Причём некоторые повторялись. Ещё одна загадка...       Но сейчас мне было всё равно. Главное — получилось!       Я закричала от радости, подпрыгнула, размахивая свитком. Обернулась — Шисуи стоял на краю кратера, засунув руки в карманы, и улыбался своей редкой, тёплой улыбкой. Ветер трепал его кудри, закат золотил лицо, и в этот момент он был почти красивым.       Пора отчитаться Хокаге, но прежде... — Приведи себя в порядок, Лин, — сказал он, подходя и протягивая платок. Белый, чистый, пахнущий им. Им и ещё чем-то — может, тем самым гелем для волос, который он использует? — И правда...       Я вытерла лицо. Платок тут же стал красным. Шисуи смотрел на это с каким-то странным выражением — будто я была самым дорогим, что у него есть. — Ты молодец, — тихо сказал он.       Я кивнула. Горло сжалось. — Спасибо, — прошептала.       Мы стояли на краю кратера, закат догорал за нашими спинами. В Деревне где-то лаяли собаки, смеялись дети. А мы просто стояли рядом. Ближе, чем обычно. И мне было тепло. И спокойно. И хотелось, чтобы этот момент длился вечность. — Пойдём, — сказал он. — Провожу. — Я сама дойду. — Я знаю. Но провожу.       Мы пошли. Он рядом. Плечо к плечу. Иногда задевал меня локтем и тут же отдёргивался, извинялся. Я хихикала.       Мамочка бы гордилась мной. Я знаю.