Спешл: Узумаки Лин III. Финал

Спешл: Узумаки Лин.

Финал

И моют светлые дожди

Его запёкшуюся рану...

Холодный, белый, подожди,

Я тоже мраморною стану.

— Анна Ахматова, 1911

Поправила юбку перед кабинетом Старика. Ткань скользнула под ладонями — мягкая, чуть влажная от вечерней сырости, что сочилась сквозь стены резиденции. Учиха сверлил взглядом вид из окна — слишком беспокоен в последнее время. Он стоял, прислонившись плечом к подоконнику, и барабанил пальцами по деревянной раме. Ритм нервный, сбивчивый — то быстрее, то вдруг замирал, будто он забывал, что вообще делает.       Даже со спины было видно, как напряжены его плечи. Под тонкой тканью формы угадывались тугие узлы мышц — он словно готовился к прыжку, хотя стоял на месте.       В кабинете происходила какая-то внеочередная встреча глав кланов. Сквозь дубовую дверь пробивались приглушённые голоса — то повышались, то затихали до зловещего шёпота. Учих, конечно, не звали. Они и были причиной созыва, но Кучерявому я не скажу. Хотя он догадывается — судя по нахмуренным бровям и сжатым челюстям. Краем глаза я заметила, как он сжал кулак, потом разжал. Снова сжал. Костяшки побелели.       Внезапно выпалил, даже не оборачиваясь: — Это Храм, да? В свитке?       Будто он уже знал сам, просто решил проверить мою осведомлённость. Голос прозвучал резче, чем обычно — в нём звенела та особенная натянутость, когда человек изо всех сил пытается казаться спокойным. — Не знаю, судя по всему...       Я повела плечом, но он не видел. Или делал вид, что не видит.       Он был нетерпелив, что ему крайне не свойственно. Постукивал ногой и пальцами левой руки по подоконнику — нервный ритм, который выдавал его с головой. Будто пытался отвлечься от гнетущих размышлений хоть как-то. Я смотрела на его затылок, на эти вечно взлохмаченные кудри, и в груди что-то странно ёкало. — В этом храме... — начал он и запнулся. Сглотнул. — Учиха Мадара впервые пленил Девятихвостого. Там должны быть руины. Есть идеи, что это значит?       Да плевать ему. Он даже не смотрит на меня. Просто говорит в пустоту, будто сам с собой размышляет. Но отвечу для приличия: — Быть может, там были катакомбы. — Я поёжилась, представив эти тёмные коридоры, и обхватила себя руками. — Не люблю такие места...       Двери раскрылись.       Главы кланов спешно покинули помещение, озираясь на Шисуи. Тот и не скрывал лёгкого презрения — скрестил руки на груди, чуть приподнял подбородок. Взгляд тяжёлый, цепкий — таким взглядом провожают добычу, которая сама пришла в ловушку. Они отводили глаза первыми. Я заметила, как у одного из старейшин дрогнули пальцы, сжимающие трость.       Быть двойным шпионом не так уж и просто, да?       Дедуля потирал переносицу — жест, который я видела тысячу раз. Усталость въелась в его морщины, сделала их глубже, резче. Увидев меня, натянул старческую улыбку — усталую, но тёплую, от которой у самого сердца разливалось что-то похожее на покой. — Проходи...-те, — запнулся, заметив Учиху, но улыбка так и не сползла с его старого лица. Он и его рад видеть, я уверена!       Учиха разместился на скамье у входа, уступая мне право на доклад. Всё ещё это выражение лица а-ля: «Я всё знаю». Скрестил руки, вытянул ноги, сверля нас взглядом. Будь проще, парень, тебе ещё работать с этим Дедом. Но он не умел быть проще. Никогда не умел.       Гнетущая атмосфера и свет одной настольной лампы на весь кабинет. Поздний вечер и шум ударов капель дождя о стекло — монотонный, убаюкивающий, но сегодня он почему-то не успокаивал, а нагнетал. Где-то в углу мерно тикали часы. Тик-так. Тик-так. Каждая секунда отдавалась в висках.       Закончив доклад, я передала распечатанный свиток. Бумага была тёплой — от моих рук, от чакры, что ещё пульсировала внутри. Старый окинул взглядом содержимое, прикидывая свои идеи. Я закусила губу, ожидая вердикта. Палец сам собой теребил край юбки. — Молодец, Лин-чан. — Голос его звучал ровно, но я знала эту интонацию — он уже просчитывал следующие шаги. — Начинай готовиться к миссии вне деревни... примерно через дня два отдел аналитики подготовит тебе всю информацию по делу. Держи чек за успешно выполненную работу...       Два дня?! Я? Это же не моя категория миссий... У меня даже глаза округлились. Челюсть чуть не отвисла. — Хокаге-сама, почему я? Я же не участвую в разведывательных миссиях...       Встрял «обиженный» с лавки: — Там же твоё имя. — Он даже не повернул голову, но в голосе чувствовалась уверенность. — Очевидно, что техника будет отзываться только на твою чакру. — Шисуи-кун прав, — поддакивал Третий, попыхивая трубкой. Дым медленно поплыл к потолку, смешиваясь с полумраком. — Как я понял, это зашифрованная техника призыва. Она сработает только в определённом месте и активируется только от одного шиноби. А что будет призываться — даже мне неизвестно, поэтому отдадим на экспертизу в Академию.       Он выпустил клуб дыма, и тот медленно поплыл к потолку, растворяясь в тенях.       В дверь постучали.       Тихий, но отчётливый стук — два коротких удара, пауза, ещё один. Я узнала бы эту манеру из тысячи.       Зашёл Он...       Хатаке Какаши.       Воздух в кабинете будто изменился — стал чуть плотнее, чуть тягучее. Лёгкой меланхолией заполнил помещение, двигался бесшумно, как всегда, с книжечкой в руке. Дождевые капли блестели на его серебристых волосах, на плечах плаща. Учиха аж подскочил с лавки дабы поздороваться — как никак были коллегами. Я заметила, как дёрнулся уголок его губ — он был рад. — Я, наверное, не вовремя, да? — неловко начал Какаши, потирая затылок. Этот жест — он всегда так делал, когда стеснялся. И от этого у меня внутри всё переворачивалось. — Нет, ты как раз вовремя, Какаши. — Третий даже не взглянул на него, продолжая изучать свиток. — Есть задание — надо сопроводить исследование шифра и впоследствии Лин-чан к старому храму Фусими Инари Тайша. Берешься?       Хатаке недоумевающе окинул меня взглядом, будто вопрошая «Серьёзно?». Я пожала плечами, спрятав руки за спину, чтобы не было видно, как они дрожат. — Думаю, Шисуи-кун тоже прекрасно справится... — А он уже записан.       Сзади что-то упало.       Кто-то.       Хи-хи.       Шисуи грохнулся с лавки, запутавшись в собственных ногах. Локоть предательски встретился с полом, и он зашипел сквозь зубы. — А... когда я успел куда-то записаться? — изумился Кучерявый, потирая ушибленное место. Его кудри растрепались ещё больше, щёки предательски покраснели. — Я только зашёл! — А как зашёл сюда, так и записался, — подыгрывал ему Дед с совершенно невозмутимым лицом.       Боже, он совсем не жалеет джоунинов Конохи. Я прыснула в кулак, пряча улыбку. Нос смешно сморщился, и я отвернулась, чтобы никто не видел. — Вы знаете... если ни у кого не получается, то... — я попыталась изобразить невинность, глядя в потолок. — я могу сходить одна... это же просто разве...       Не договорила.       Все трое в унисон: — НЕТ! — НЕТ! — Исключено!       Какаши даже книжку свою отложил — это был знак, что дело серьёзное. Шисуи подскочил с пола, отряхиваясь, и теперь сверлил меня взглядом, в котором читалось что-то среднее между ужасом и возмущением. Третий выпустил особенно густой клуб дыма, который заволок половину кабинета. — Ты один из самых важнейших активов Конохи, — добавил Хокаге уже спокойнее, но в голосе звенел металл. — Деревня не оправится, если ты пропадёшь. Да и задания такого ранга не рассчитаны на индивидуальное выполнение.       Я даже поникла, плечи опустились. Сцена была слишком ироничной. Нос сам собой сморщился от досады. — Значит, решено. Хатаке Какаши, попрошу возглавить ваш отряд с Шисуи и Лин-чан. На ваши пейджеры придут уведомления, когда надо будет явиться в регистрационный холл... Свободны!

***

Дождь лил как из ведра.       Тяжёлые капли барабанили по карнизам, по листве, по мостовой, создавая тот особенный ночной шум, от которого становится одновременно уютно и тревожно. Воздух пах озоном, мокрой пылью и приближающейся грозой.       Мы втроём стояли на входе, не зная, как и поступиться. Какаши, как самый ответственный из нас, призвал Каса. Визуально обычный, чёрный, с деревянной рукоятью. Он протянул его мне. — Держи, Лин-чан. Не промокни.       Тёплая ладонь на мгновение коснулась моей, когда он передавал зонт. Я сжала рукоять, довольно прищурившись. От зонта пахло дождём и чем-то неуловимо чужим, далёким.       Какой чудесный зонтик!       Но не успела я и слова сказать, как Какаши исчез в шуншине — только дождевые капли взвихрились на месте, где он стоял, да лёгкий хлопок воздуха.       Я осталась с Учихой наедине.       Он выглядел немного потрёпанно — видно, что долго не отдыхал. Под глазами залегли тени, кудри растрепались сильнее обычного и намокли, завиваясь ещё туже. Несколько прядей прилипли ко лбу. Окинул взглядом плачущее ночное небо, прицениваясь, как лучше ему добраться до самого отдалённого клана Деревни. Потом перевёл взгляд на меня.       И в этом взгляде было что-то... жалобное? Нет, не то. Усталое.       Ну не-е-т... — Ой ладно, иди сюда. — Я приоткрыла зонт, приглашая его под спасительный купол.       Кучерявый довольно нырнул под него, перехватывая рукоять. Его пальцы накрыли мои — на мгновение, всего на секунду, но я почувствовала, как по коже побежали мурашки. Он отдёрнул руку, будто обжёгся, но зонт уже был в его власти.       Потеряв на мгновенье точку опоры, я покачнулась и полетела к земле — но он на каком-то сверхинстинктивном уровне прижал меня к себе, ограждая от возможной опасности падения. Одной рукой держал зонт, другой — меня за талию, и мы замерли в этой неловкой позе.       Я чувствовала, как его сердце колотится где-то рядом — быстрые, испуганные удары. От него пахло дождём, мокрой тканью и чем-то тёплым, неуловимым. Может, просто им. Может, тем самым запахом, который я ловила каждый раз, когда он проходил мимо.       Правда, перехватывая меня, он умудрился задеть какой-то механизм в «милом» зонтике, отчего тот низверг на ворота резиденции сотни тонких сенбонов.       Они вонзались в дерево, камень, металл, оставляя после себя россыпь мелких дырочек. Звук был такой, будто град внезапно обрушился на крышу. Через тридцать секунд акт вандализма пришёл к концу, и мы спешно покинули место преступления.       Всю дорогу до моего дома мы шли плечом к плечу, даже не бросая взгляда друг на друга. Тишина ночной Конохи прерывалась лишь ударами капель о деревянную поверхность зонта.       Когда это закончится?!       Я кусала губу, чувствуя, как щёки горят. Нервно теребила край юбки свободной рукой. Он, кажется, делал то же самое — я заметила, как его пальцы сжимаются и разжимаются на рукояти.       Доплелись до поместья Хокаге. Огромные ворота возвышались перед нами, тёмные и величественные, с каплями дождя, стекающими по резным узорам.       Я выдохнула с облегчением. — Ну, я пошёл... — осунулся Кучерявый, прогоняя с волос капли дождя. Вода стекала по его лицу, по шее, пряталась за воротник. Он отряхнулся, как бездомный пёс, и я не сдержала улыбки. — Ну пока...              Он замер.       Стал как-то странно, не как прежде, осматривать меня. Взгляд скользнул по лицу, задержался на глазах, опустился ниже... и тут же отдёрнулся, будто обжёгся. Щёки его порозовели — сначала чуть-чуть, потом залились ярким румянцем до самых ушей.       Он зачем-то кашлянул в кулак.       Внезапно что-то вспомнил, полез в карман. Долго шарил, хмуря брови, и наконец извлёк смятую бумажку — уголки загнулись, одна сторона промокла. — На вот... — он протянул её мне, глядя куда-то в сторону. — В Ичираку сходишь... у меня скоро сгорает акция на бесплатный рамен. Времени нет...       Я уставилась на талон, потом на него, потом снова на талон. Бумажка была тёплой — от его тела, от его кармана. — А что это... прямо мне что ли?       Что-то переклинило в Учихе. Он вдруг замер, будто только осознал, что сделал. Глаза его расширились, он перевёл взгляд на меня, потом на талон, потом снова на меня. — Да... — голос сел, пришлось откашляться. — Да, давай, пока...       Немного отряхнулся, выходя за ворота. Напоследок обернулся — всего на секунду — и снова скрылся в дождевой завесе.       Проводила его недоумевающим взглядом. Какаши был бы повежливей. Но отчего-то на душе стало тепло, несмотря на холодный дождь, который всё лил и лил, умывая ночную Коноху.       Я сжала талон в кулаке — он хрустнул, но я тут же испугалась, что порву, и разжала пальцы. Расправила бумажку, погладила пальцем.       И улыбнулась в темноту.       Дождь шумел, капли стучали по крышам, где-то вдалеке лаяла собака. А я стояла под воротами, сжимая в руке смятый талон на рамен, и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое и тягучее, как тот самый бульон в Ичираку.

***

Вечер пятницы — час кабана.       Самое время для лучших вечеринок Конохи.       Неоновые вывески мерцают в темноте, создавая калейдоскоп цветов — розовый, синий, зелёный расплываются в мокром воздухе. Улицы наполнены тихим гулом: шелест дождя, приглушённые разговоры прохожих, чей-то смех из открытых дверей баров. В воздухе витает запах дождя и уличной еды — жареное мясо, свежий рамен, сладкие блинчики с бобами. Всё это смешивается с дымом от киосков с бэнто и уютных кафе, создавая тот особенный, пьянящий аромат ночной Конохи.       Я крадусь вдоль стен, перепрыгивая через лужи, и ловлю на себе заинтересованные взгляды. Сегодня я чувствую себя особенно — хочется быть в центре внимания, хочется танцевать, хочется жить. На своё жалование я смогла оформить нам с Миной проход в клуб, где будут все наши. Лёгкое волнение, как обычно, охватывает с головой перед такими мероприятиями — сердце бьётся быстрее, ладони чуть потеют, но это приятное волнение. Предвкушение.       Бит диджея буквально оглушает, когда мы входим — он мощный и ритмичный, проникает в каждую клеточку тела. Громкая музыка вибрирует в ушах, задавая темп и ритм всему происходящему вокруг. Этот бит не просто звучит — он ощущается физически, словно ты становишься частью музыкального потока, который подхватывает и несёт куда-то вперёд. Я невольно начинаю пританцовывать прямо у входа, чувствуя, как ритм отзывается в кончиках пальцев.       Подтанцовывая, мы с Собачницей дошли до зарезервированного столика, где сидели все наши. Вот они, слева направо: повеса Хьюга Йоширо, душнила Нара Томоё и милашка Накано Такэко — я уверена, что лучше её не злить.       Подойдя к зеркалу над диваном парней, стала поправлять свой образ. На мне объёмная чёрная кожаная куртка с меховой отделкой, создающая расслабленный, но эффектный силуэт. Под курткой — кружевной топ с контрастным чёрно-белым узором, добавляющий женственности. Короткая чёрная юбка с клетчатой подкладкой игриво подчёркивает бёдра. На шее — многослойные чёрные ожерелья, создающие загадочный акцент. Волосы собраны в пучок с чёрным аксессуаром — это добавляет такой богемности, лёгкой небрежности, за которой скрывается тщательная подготовка.       Так хочется в пляс, но Мина опять встряла в конфликт с Томоё. Это хоть и поначалу забавляло, но честно — уже надоело. Я закатила глаза, вздохнула, но тут нам принесли коктейли — яркие, в высоких бокалах, с кусочками льда и дольками лимона.       Йоширо прожигает меня взглядом весь вечер.       Я чувствую это каждой клеточкой — как он смотрит, как его глаза скользят по мне, останавливаются, снова скользят. От этого становится неловко, но и... приятно, что ли? Глоток горячительного разбавит страха. Я делаю большой глоток — обжигает горло, по телу разливается тепло. — Потрясно выглядишь, Лин-чан, — протянул Хьюга. Его голос низкий, с лёгкой хрипотцой — в нём чувствуется та особенная, ленивая грация, от которой по коже бегут мурашки.       Его блондинистые волосы, выделявшие его из всех Хьюг, цепляли взгляд, а вечно уставшие глаза добавляли лёгкой романтичности. Повязка на лбу была перманентна — он мог заменить её разве что на кепку или шапку, но никогда не снимал полностью. Сегодня он в тёмной рубашке, расстёгнутой на верхние пуговицы, с закатанными рукавами, открывающими сильные предплечья. Он откинулся на спинку дивана, расслабленный, но в этой расслабленности чувствовалась скрытая готовность — как у того, кто дремлет, но в любой момент может неслышно исчезнуть или появиться там, где его не ждут.       Он был плейбоем нашего поколения — в свои 17 его список бывших перевалил уже за три десятка. С кем-то он мог повстречаться один вечер, с кем-то и по месяцу. Такая вещь, как постоянность, была противоестественна его тонкой натуре. Он скользил по жизни, как по танцполу — легко, ни за что не цепляясь, но всегда оказываясь в нужном месте.       В отрочестве нас часто ставили в одну команду, так как наши стили боя идеально сочетались — моя хитрость и его грация создавали несокрушимую стену из ближних и дальних атак. Он идеально мог вставать в оборону, когда мне требовалось время на создание новой печати, а потом бесшумно исчезать в тени, появляясь там, где его меньше всего ждали. — Да, где ты взяла эту курточку?.. — неловко начала Такэко-чан, теребя край своего топа.       Я её обожала. Внешне она казалась такой хрупкой и тихой девчонкой, но... это великое заблуждение. Маленькая, но опасная.       После того как мы с Миной потеряли нашу сокомандницу Хиёри на одной из миссий в Стране Ветра, Такэко попала в нашу команду. У неё умерли вообще все, кроме неё, отчего мы с Миной были насторожены — ходили слухи, что она могла лично приложить руки к смерти всех. Это не так. То есть это по определению невозможно. Это не такой человек. Этот человек повидал многое, чуть не сломался. Однако в общей боли мы нашли друг друга, обнажив сердца. Спасибо девчонкам.       А Томоё ну... просто парень Мины. Он скучный кайфолом. Больше ничего сказать про него не могу. — Пошли танцевать, — начала я, допив стакан напитка. Алкоголь уже приятно шумел в голове, делая движения более свободными, а мысли — менее контролируемыми.       Все, кроме Томоё, радостно подскочили.       Первые несколько минут я просто раскачиваюсь в ритме, позволяя мелодии проникнуть в каждую клеточку моего существа. Постепенно я начинаю двигаться более уверенно, чувствуя, как каждый шаг и каждый жест становятся частью музыки. Мои движения — то плавные, то резкие, как у той, кто всегда начеку, но сейчас позволила себе расслабиться.       Кто-то наклонился к уху, и я почувствовала горячее дыхание: — Красивее тебя нет никого в этом клубе... в этой Деревне. Поверь, я знаю...       Это чёртов Йоширо. Напугал, гад. Подкрался бесшумно, мягко, неслышно. Отчего-то хотелось ответить на этот подкат. Любопытство (и алкоголь) толкало навстречу неизвестному.       Я медленно повернулась к нему — плавно, текуче, как будто у меня было всё время мира. Натянула хитрую ухмылку, прищурив глаза: — Как же мне жить с этой информацией?..       Он также натянул свою хищную улыбку, завидев моё лицо в неоновом блеске. Его глаза блеснули — в них читался азарт, интерес, желание играть. Я тихо хихикнула и потянула его за руку в центр танцпола.       Его движения плавные и уверенные, он словно ведёт меня за собой. Я подстраиваюсь под его темп, и мы сливаемся в едином порыве. Наши тела двигаются в такт музыке, мы словно одно целое. Он кружит меня, притягивает, отпускает — и я возвращаюсь, как на невидимой нити. Я чувствую его дыхание, его тепло. Мы словно забываем обо всём вокруг и полностью погружаемся в музыку. Я закрываю глаза и отдаюсь моменту, позволяя музыке и танцу унести меня куда-то далеко-далеко.       Мы двигаемся всё быстрее и быстрее, наши шаги становятся более энергичными, а жесты — более выразительными. Мы выражаем свои эмоции через танец, делимся друг с другом своей энергией. Он ловит мой взгляд и улыбается — той самой улыбкой, от которой у девчонок подкашиваются колени.       В этот момент я чувствую себя живой, свободной и невероятно счастливой. Мы продолжаем танцевать, пока музыка не затихает, и я понимаю, что это было одно из самых ярких мгновений в моей жизни.       Я устала и хочу выпить... Вернулась к столику, где уже прохлаждались Мина с Томоё. Те сладко обнимались, шепча какие-то нежности друг другу на ухо. Вот же...       Не поняла, как допила второй бокал, третий... только помню, как Йоширо держал мои волосы на заднем дворе, пока я переживала все последствия весёлого вечера. Пора домой... — Лин, ты как? — Уже... Буээ. — Ладно, не отвечай.       Потом помню всё как в слайд-шоу — отрывками фраз и отдельными сценами: «Тебе нельзя домой в таком виде... Мне тоже! ... Бля, ты-то куда?...».

***

Ай. Ай. Ай. Моя голова.       Болит всё тело. Глаза с трудом разлипаются — веки тяжёлые, будто к ним гири привязали. Это где я... где моя одежда? Чёрт... сегодня же надо на миссию.       Поворачиваю голову, а там... Ну ни дать ни взять полуголый Йоширо, развалившийся на половине дивана. Он лежит на боку, подложив руку под голову, и даже во сне выглядит довольным, сытым. На скатившемся с дивана матрасе лежали Инузука и Нара. Как мышка спала на кресле Такэко — свернувшись калачиком, почти невидимая.       Надо подняться. Чёрт, забыла как. Так, надо опереться на руку, потом другую. Тело показалось таким тяжёлым, и его стало тянуть к земле снова. Мало того что мне это действие далось с трудом, так ещё и наглец Хьюга стал тянуть меня к себе, подминая под себя во сне.       Усилием воли оттолкнула: — Отвали...       Он заворочался, издал какой-то довольно-сонный звук: — А ночью ты была не против...       Я ударила ладонью по спине Хьюги, оставляя красный след: — Придурок!       Он только довольно хмыкнул и перевернулся на другой бок.       Опираясь о стены, доползла до кухни. Время: 6 утра. Воды...       Найдя целительный кувшин с водой, припала к нему, пытаясь утолить жажду. Стало легче. Уставилась в окно, созерцая виды квартала Хьюг. Тут было куда зеленее и богаче, чем у Учих — аккуратные садики, изящные беседки, пруды с карпами.       На стол упала коробка с таблетками.       Я обернулась. Йоширо стоял в одних трико, опершись на спинку моего стула, и сверлил меня своим хитрым, чуть прищуренным взглядом. Будто он что-то знает. Будто я — та, кого он поймал и теперь решает, что с ней делать.       Выпив анальгетик, подняла взгляд на Хьюгу. Стыдно. Что я вчера творила?.. Я больше не пью. — А где... мои вещи?       Он медленно, с ленцой потянулся, хрустнув плечом, и усмехнулся: — А где ты их вчера оставила?       Не знаю... Он продолжил, наслаждаясь моим замешательством: — Может, у пруда, а может, у клуба.       Он издевался надо мной. Ну пожалуйста... хватит. Заметив моё смущение — я теребила край чужой футболки, в которой проснулась, — он решил ослабить хватку: — Они на балконе, сушатся. Я их постирал после того, как ты решила искупаться в них. — Он хитро прищурился. — У тебя же «важная миссия с этим занудой, но та́ким красивым занудой и с самим Какаши-саном, люблю его ваще...», — стал он пискляво имитировать мой голос.       Стыдно-то как. Я спрятала лицо в ладонях. — Спасибо, — прошептала сквозь пальцы. — Да на здоровье. — Он подошёл ближе, и я почувствовала его тепло. — С тебя свидание.       Я натянула брови, но, осознав безвыходность ситуации, лишь тихо протянула: — Ладно...       Пока я переодевалась (свои вещи и правда висели на балконе, чистые и сухие — надо же, какой заботливый), он приготовил нам завтрак. Ребята не вставали. Живы, интересно...       Крепкий кофе собрал мысли в один узел, а вкусный омлет дал организму маломальский источник энергии. Пора идти.       Хьюга, к моему удивлению, уже был собран к выходу. Со мной что ли? Ну ладно, плевать.       Закрыв за собой дверь, Хьюга заметил, как я щурюсь от яркого солнца, словно это мне наказание за вчерашнее. Он ловким, почти неуловимым движением натянул на меня свои очки, позволяя расслабить взгляд. — Спасибо. — Да без проблем, — отозвался он с лёгкой полуулыбкой, забирая у меня сумку. Сама галантность.       Как-то незаметно прошли весь квартал Хьюг, доходя до поместья Хокаге. Благо оно рядом. — А ты знала, что строение домов в нашем квартале отличается? — начал он своим низким, чуть ленивым голосом. Я только вздохнула. — В состав стен наших домов входят специальные чакра-деревья, которые не позволяют просматривать всем Хьюгам сквозь стены квартала. Вот такое ноу-хау Клана Хьюга...       Что он дальше говорил, я совершенно не воспринимала — мысли путались, голова гудела, но его голос действовал как-то успокаивающе. Так мы дошли до моей комнаты, где мне надо было в срочном порядке привести себя в порядок. Так, душ — гардеробная — холл регистрации. Шисуи меня убьёт, опаздываю на 20 минут.       Йоширо остался в моей комнате, осматривая мои рисунки и беспорядок. Плевать, не до этого.       Душ снял часть боли и душок перегара. Сотни, просто сотни старых скрабов и масел ушли на перебивку этого мерзкого запаха. Чищу зубы, натягиваю в гардеробной свой базовый боевой комплект ниндзя Конохи. Сушу волосы и пытаюсь снять отёки с лица — бесполезно. Прячу синяки тональником, кладу таблетки в карман и бегу к выходу.       Хьюга за мной хвостом. Его поддержка немного ободряет. Натягиваю его очки и не собираюсь отдавать сегодня.       Заметила сначала приветливый взгляд Хатаке, и стало как-то поспокойнее. Так бы и было, если бы я не увидела Старика и Шисуи, которые были, мягко говоря, на взводе. А честно говоря — в ярости. — Лин, это совершенно безответственно... — Не сейчас, — отмахнулась я, чувствуя, как Йоширо за спиной тихо посмеивается.       Пока я заполняла заявки в приёмной и получала инвентарь, Шисуи устроил какой-то допрос с пристрастием Хьюге. А тот, словно дорвавшийся до запретного, получал особое удовольствие от того, как смог нагадить злосчастному Учихе. Он отвечал лениво, растягивая слова, с полуулыбкой, и от этого Шисуи бесился ещё больше.       Лишь подойдя, Хьюга спрятался за меня, тихо шепча на ухо: «Я сдаюсь. Он дебил». Я оттолкнула его. Достали уже.       Дошли такой компанией до ворот Деревни. Учиха был в бешенстве — желваки ходят, кулаки сжаты, что ему совершенно не свойственно. Это карма — за все те моменты, когда он посылал меня или как-либо доводил до исступления. Хотя это было не так часто, как я его.       Хокаге и Какаши обменивались основными данными по шифру, предполагали исходы миссии.       Прощаясь, Хьюга вдруг шагнул ко мне — быстро, бесшумно — и чмокнул в щёку.       Ну заче-е-ем... при них.       Боже, что с лицами Старика и Учихи: их будто аневризма хватила. Какаши лишь приподнял бровь, но в глазах мелькнуло что-то похожее на смех.       Ой, да... плевать уже. Пусть что хотят думают.       Как же плохо....

***

Путь предстоял неблизкий: два дня в ускоренном темпе, подгоняемые только шелестом листвы да собственным дыханием. Мы неслись над кронами, перепрыгивая с ветки на ветку, и я то и дело ловила на себе взгляд Шисуи — он проверял, не отстаю ли, не выдыхаюсь ли. Каждый раз, когда наши глаза встречались, он отводил их первым, делая вид, что просто осматривается по сторонам.       К вечеру второго дня, когда ноги уже гудели, а глаза слипались на ходу, мы добрались до гостиницы близ городка Юкимацу. Я помнила это место по старым записям — там были горячие источники. Боже, как я мечтала о них всю дорогу.       Учиха и Хатаке всю дорогу перебрасывались короткими фразами, но то и дело косились на меня. Сначала украдкой, потом уже в открытую. Я чувствовала эти взгляды кожей — тяжёлые, обеспокоенные, с лёгким оттенком укоризны.       Да поняла я, что накосячила! Может, хватит обсуждать это каждые полчаса?       К тому моменту, как мы дотащились до гостиницы, я уже еле волочила ноги. Скинула рюкзак прямо у входа, поправила сбившуюся одежду и, заметив, как Шисуи замешкался у двери, ловко проскочила мимо него в коридор. Он стоял, разглядывая табличку с номерами, и явно не ожидал моего манёвра. — Ай! — только и успел выдохнуть он, когда я, сама не ожидая от себя такой прыти, врезалась в него плечом и влетела в свою комнату. — Прости-прости, не до тебя! — бросила я через плечо и захлопнула дверь.       Из-за двери донеслось приглушённое: — Бешеная...       Я только шире улыбнулась.       О, да! Личный источник! Я чуть не завизжала от счастья. Комната оказалась просторной, с раздвижными стенами из рисовой бумаги и небольшой террасой, где в каменном углублении уже дымилась горячая вода. Дедуля, я люблю тебя! Что бы я без тебя делала?       Я уже предвкушала, как растекусь по горячей воде и забуду обо всём на свете.       Но тут дверь приоткрылась.       В проёме показалась вихрастая голова, а следом — всё тот же жалостливый взгляд, от которого у меня обычно внутри всё переворачивалось. Шисуи заглядывал в мои апартаменты с таким выражением, будто я только что выиграла джек-пот, а он проиграл последнюю рубашку. Его глаза обвели комнату, задержались на источнике, потом на мне, и он тяжело вздохнул. — Идём, Учиха-кун, — Какаши уже тащил его за рукав. — Нас ждут ещё пятеро в общей спальне. — Он подмигнул мне поверх головы Шисуи. — Доброй ночи, Лин-чан. Выспись как следует. — Доброй, доброй! — помахала я им, довольно улыбаясь.       Шисуи бросил на меня последний полный зависти взгляд и скрылся за поворотом. Я ещё долго слышала его недовольное бормотание, удаляющееся по коридору.

***

Я медленно погрузилась в горячий источник. Тело охватило мягкое, всепроникающее тепло. Каждая клеточка расслаблялась, мышцы отпускали накопившееся напряжение, и я чувствовала, как вместе с паром уходит усталость. Вода обволакивала, ласкала, создавала ощущение невесомости. Я закрыла глаза, вдохнула поглубже, чувствуя тонкий аромат минералов. Это было исцеление. Настоящее. Для тела. Для души.       Вокруг только тишина, нарушаемая лёгким плеском воды, когда я шевелилась. Где-то вдалеке слышались приглушённые голоса из общей купальни — смех, плеск, чьи-то возгласы. Но здесь, в моём личном уголке, было спокойно.       Я не заметила, как уснула.       Проснулась от шума за перегородкой. В соседнем источнике кто-то оживлённо спорил — кажется, о том, нужны ли ниндзя вообще. Голоса звучали громко, пробиваясь сквозь тонкую стену. Я только хмыкнула в темноту. Лучше бы им не знать, на чьих костях держится легитимность власти наших феодалов.       Руки стали ватными, тело не хотело двигаться. Я потянулась, чувствуя приятную истому. Вода уже остыла, но я всё равно не хотела вылезать.       А потом накатило.       Тоскливо. Одиноко.       Что сказала бы сейчас Миса? Наверное, привычное: «Ты слишком безответственная». Или: «Избаловала тебя Коноха... мама бы тебе спуску не дала». Она бы точно назвала меня «ветреной», «глупой гуленой». И никогда бы не гордилась мной по-настоящему. Для неё я навсегда осталась маленькой, слабой сестрёнкой, которую надо постоянно поучать и защищать.       Она была права. Шисуи был прав. Из-за меня, из-за моей слабости они погибли.       Стекло внутри разбилось, и осколки впились прямо в сердце.       Я заплакала. Беззвучно, уткнувшись носом в колени, чтобы хоть как-то заглушить эти дурацкие, липкие рыдания. За стеной всё ещё спорили, гомонили, и в этом шуме мои слёзы потерялись, растворились. Но Миса была здесь. В моей голове. И твердила, твердила: «Ты слишком маленькая». «Ты слишком слабая». «Ты слишком глупая».       Ненавижу одиночество. Ненавижу тишину, в которой эти голоса звучат так отчётливо.       Стук в дверь.       Спасение.       Я вскочила, натягивая халат и лихорадочно вытирая мокрые щёки. Запуталась в поясе, выругалась сквозь зубы, наконец справилась. Поправила волосы, глубоко вздохнула и распахнула дверь.       На пороге стоял Шисуи.       Растрёпанный, в простой серой футболке и лёгких штанах, с неизменной тенью усталости под глазами. Волосы после душа ещё влажные — значит, нашёл-таки способ помыться. Он опирался плечом о косяк, засунув руки в карманы, и смотрел на меня с той особенной смесью настороженности и тепла, от которой у меня всегда ёкало сердце. — Всё в порядке? — спросил он тихо. Голос низкий, чуть хриплый.       Я отвела глаза. Прикусила губу. — Да, всё замечательно. — Голос предательски дрогнул, и я сама это услышала. — Будешь чай?       Он не поверил. Конечно, не поверил. Молча перешагнул порог, уселся за низкий столик у окна и уставился в сторону источника. Я прикрыла дверь — споры за стеной стихли, но не до конца. Где-то вдалеке хлопнула дверь общей спальни.       Чакры Какаши я не чувствовала. Наверное, у него была своя миссия — иначе зачем посылать с нами такого уровня шиноби? А может, просто доверял нам справиться самим.       Я поставила чайник на маленькую плитку, достала две кружки. Всё это время чувствовала на себе его взгляд. Он не отводил глаз, но молчал. — Ты плакала, — сказал он наконец. — С чего ты взял? — слишком быстро выпалила я. — Услышал. — Ты не мог. Там же стена. — Ты уже призналась.       Он обернулся, и в его глазах мелькнула знакомая искорка — та самая, с которой он обычно подкалывал меня на тренировках. Игривая, тёплая, уютная. Но сейчас в ней было что-то ещё. Беспокойство. И нежность.       Я вздохнула и уставилась на пар, поднимающийся от наших кружек. Раздувала его губами, просто чтобы занять руки и не смотреть ему в глаза. Заварка была дешёвая, но сейчас это не имело значения. — Шумно здесь, — сказал он, кивая на стену, за которой снова начали перекрикиваться. — Давай уйдём, — выпалила я, даже не подумав.       Он поднял бровь. — Мы же вернёмся? — Как получится, — он прищурился, и я поняла — он играет. Со мной. С ситуацией. С этой неловкостью, повисшей между нами. В его глазах заплясали чертики.       Я допила чай залпом и пулей вылетела переодеваться. Он вышел следом, и я слышала, как он усмехается себе под нос.

***

Город встретил нас фестивалем Танабата.       Воздух был пропитан ароматом сакуры, сладких угощений и праздничной суеты. Улицы утопали в разноцветных фонариках и гирляндах, повсюду сновали нарядные люди, смеялись, болтали, танцевали. Девушки в ярких юката, парни в праздничных хаори, дети с бумажными фонариками — всё это кружилось в бесконечном хороводе.       Где-то уличные артисты расписывали свитки, где-то музыканты играли на старинных инструментах. Я засмотрелась на слепого старца с сямисэном, выводившего грустную, щемящую мелодию. Шисуи стоял рядом, засунув руки в карманы, и скептически наблюдал за происходящим. Ему явно было не по себе от всей этой суеты — я видела, как он то и дело оглядывается по сторонам, сканируя толпу. — Расслабься, — толкнула я его локтем. — Мы на задании, но это не значит, что нельзя повеселиться. — Я и так расслаблен, — буркнул он, но плечи чуть опустились.       Я вертела головой, впитывая краски, звуки, запахи, пока мой желудок не напомнил о себе громким урчанием.       Кошелёк. Я оставила его в номере.       Я замерла, прислушиваясь к собственному организму, требующему моти, а потом медленно перевела взгляд на Учиху. Самый жалостливый взгляд, на который только была способна. Глаза широко распахнуты, брови домиком, губы чуть надуты. Я даже голову склонила набок для пущего эффекта.       Шисуи посмотрел на меня. Потом на прилавок с моти. Потом снова на меня. Вздохнул. — Молодой человек! — рядом материализовался шустрый продавец, словно из ниоткуда. — Угостите же свою девушку, имейте совесть! У нас тут не только моти, ещё данго, тайяки, сладкая вата! Вон какие глазки делает!       Шисуи закатил глаза к небу. Я прям видела, как он мысленно проклинает всё на свете. Но коробки с моти взял. Две. А потом, неожиданно, схватил меня за руку и потащил прочь от прилавков.       Его ладонь была тёплой и чуть влажной, пальцы крепко сжимали мои. Он шёл быстро, лавируя в толпе, искал глазами укромное место, а я плелась за ним как привязанная, и чувствовала, как от этого простого жеста по телу разливается странное, щекочущее тепло. Сердце билось где-то в ушам.       Мы нашли свободный пятачок на пригорке, с видом на реку. Тихо, спокойно, почти безлюдно. Только редкие парочки прогуливались по берегу да где-то вдалеке смеялись дети. Шисуи наконец отпустил мою руку и уселся на траву, вытянув ноги.       Я плюхнулась рядом, открыла коробку и принялась за моти. Первая коробка закончилась неприлично быстро. Вторая постигла та же участь. Я уминала уже вторую коробку, когда заметила, что он даже не притронулся к своей. — Будешь? — спросила с набитым ртом, протягивая ему полупустую упаковку.       Он покосился на меня, потом на коробку, и усмехнулся: — Не... ешь на здоровье. Ты, я смотрю, и так неплохо справляешься.       Я замерла с куском моти в руке. Надо мной смеются? Я перевела на него подозрительный взгляд, но он уже смотрел куда-то в тёмнеющее небо, и на его губах играла лёгкая, тёплая улыбка.       Ну как хочешь. Я всё съем. Пусть даже не сомневается. — А что ты загадал? — спросила я, жуя очередной шарик.       Он перевёл на меня удивлённый взгляд, будто сам не ожидал вопроса. — Я?.. Ну... чтобы все были живы и здоровы. — Он пожал плечами, будто это было само собой разумеющееся. — Ты, Шира, Итачи, Саске... ну и все остальные. — Ты слишком хороший, — сказала я тихо, откусывая ещё кусочек. — А ты что загадала? — Я... загадала стать сильной.       Он посмотрел на меня долго. Очень долго. В его взгляде было что-то такое, от чего мне захотелось спрятаться. А потом он сказал так просто, будто это была самая очевидная вещь в мире: — Ты и так сильная... тебе этого не надо. Я же всегда рядом.       Я замерла с кусочком моти у рта.       Из его уст это прозвучало так легко, так искренне. Будто истина, не требующая доказательств. Я прикусила губу, чтобы не ляпнуть что-то лишнее. Чтобы не сказать, что смысл не в том, чтобы он меня защищал, а в том, чтобы он хоть раз подумал о себе. Что я хочу быть сильной, чтобы защищать его тоже. Чтобы он не смотрел иногда так, будто весь мир на его плечах.       Мы уставились друг на друга.       Его глаза — ониксовые, тёмные, глубокие — вмещали в себя, кажется, целый космос. Такие же бесконечные, такие же манящие. В них отражались огни фестиваля, и казалось, что внутри него тоже зажглись миллионы маленьких звёздочек. Он смотрел на меня в упор, и в этом взгляде было что-то такое, от чего у меня внутри всё переворачивалось. Он закусил губу, сдерживая себя.       Я сглотнула.       А потом небо взорвалось.       Первый залп фейерверка ударил в тишину, разрывая ночь на тысячи цветных осколков. Я вздрогнула, вскинула голову. Он же, кажется, даже не пошевелился. Просто сидел и смотрел на меня.       В небе расцветали немыслимые узоры — хризантемы, пионы, водопады из искр. Разноцветные огни взлетали всё выше и выше, заставляя сердце биться в унисон с каждым взрывом. Это было волшебно. Я засмеялась, закричала, задёргала его за рукав, не в силах сдержать эту дурацкую, детскую радость. — Шисуи, смотри! Смотри, сколько их! И там ещё один! Ну же, вставай!       Я тянула его за старую, выцветшую ветровку, которую он носил сто лет, и хохотала как безумная. А он сидел на траве и смотрел на меня. Снизу вверх. С той странной, тёплой, чуть удивлённой улыбкой, от которой у меня сердце пропускало удар.       В его глазах плясали отражения фейерверков. Он не смотрел на небо — он смотрел на меня. Будто я была самым ярким зрелищем этой ночи. И в этом взгляде было что-то такое... невыразимое. Будто весь мир сжался до нас двоих. Будто ничего больше не существует — ни фейерверка, ни города, ни людей. Только он. Только я. И эта бесконечная секунда.       А потом я разрыдалась.       Сначала от восторга, от этой сумасшедшей красоты. А когда фейерверк кончился — уже от всего оставашегося. От страха. От одиночества. От боли, которая никуда не делась, просто затаилась внутри, ждала момента. Я рыдала навзрыд, не в силах остановиться, захлёбываясь слезами и странными, отчаянными всхлипами. — Иди сюда.       Шисуи не спрашивал. Он просто раскрыл руки, и я уткнулась лицом в его старую, пахнущую им ветровку. Я утонула в ней, в его тепле, в его запахе. Пахло дымом от фейерверков, травой и чем-то ещё — тем самым, чем пахнет только он. Я рыдала, а он молчал. Просто гладил меня по спине, успокаивал, легонько покачивал, как маленькую. — Тише, — шептал он. — Тише, я здесь. Я рядом.       Мы сползли на траву, и я всё плакала, плакала, выплакивая всё, что копилось годами. А он держал меня, не отпускал, и его руки были такими надёжными, такими тёплыми.       Я не знаю, сколько мы так просидели. Может, минуту. Может, час. Время потеряло смысл. Остались только его руки, его дыхание и ровный стук сердца под моей щекой.       А в тот момент, когда я, наконец, затихла, прижимаясь к его груди и слушая этот стук, внутри меня что-то надломилось. И на месте старой боли выросло что-то новое. Тёплое, светлое, неизвестное.       Прежние страхи исчезли. Растворились в этой ночи, в этих фейерверках, в его руках.       Пришло время чему-то другому.       Мне ещё предстоит с этим разобраться. Потом.       А сейчас я просто сидела, прижималась к нему и чувствовала, что впервые за долгое время мне не страшно. Не больно. Не одиноко.       Я приподняла голову, посмотрела на него. В темноте его глаза блестели — отражением звёзд или слёз, я не знала. Он улыбнулся. Той самой тёплой, чуть грустной улыбкой. — Спасибо, — прошептала я в его ветровку.       Он ничего не ответил. Только прижал меня чуть крепче и вздохнул. Так глубоко, будто с плеч свалилась огромная тяжесть. А потом, совсем тихо, одними губами: — Всегда пожалуйста.       Над рекой догорали последние вспышки фейерверков, а мы сидели вдвоём на траве, и ночь укутывала нас своей прохладой. И в этом молчании было больше, чем в любых словах.       Где-то вдалеке всё ещё играла музыка, смеялись люди, а мы просто сидели. Рядом. И мне казалось, что так будет всегда.

***

— Вот мы и прибыли, — констатировал Хатаке.       Грибной дождь мелко моросил, оседая на лицах прохладной влагой. Серое небо низко нависало над руинами, и каждая капля, падая на древние камни, рождала тихий, едва уловимый звон — будто само время оплакивало это место.       Храм стоял перед нами, разрушенный век назад в великой битве самого естества чакры и его достойнейшим пользователем. Стены, некогда величественные, теперь были покрыты мхом, словно зелёной патиной времени. Крыша местами обвалилась, и сквозь проломы пробивались молодые деревья, тянущиеся к свету. Ступени поросли травой, и казалось, что природа медленно, но верно возвращает себе то, что когда-то у неё отняли.       Я смотрела на эти руины и чувствовала, как внутри разливается странное, щемящее чувство. Будто я уже была здесь. Будто меня ждали.       На территории храма я заметила множество статуй лис. Они были повсюду — у входа, вдоль тропинок, в нишах разрушенных стен, на покосившихся алтарях. Выполненные с большим мастерством и вниманием к деталям, они казались почти живыми. Каждая статуя смотрела на меня своими каменными глазами, и в этом взгляде читалось что-то древнее, мудрое, пугающее. Мне почудилось, что одна из них прищурилась, когда я проходила мимо. Я поёжилась и ускорила шаг.       И вот, среди руин, за густыми зарослями плюща, я обнаружила вход в катакомбы. Чёрный провал в земле, уходящий в никуда. Каменные ступени, стёсанные временем, уходили в темноту, и оттуда тянуло сыростью и чем-то очень древним. Сердце забилось быстрее — от волнения, от страха, от предвкушения. Кто знает, какие тайны хранят эти катакомбы?       Мы спустились туда. Тишина обступила нас, как вода. Мои шаги гулко отдавались от каменных стен, множились, дробились, терялись где-то в глубине. Я вытащила свиток с шифром — ничего не изменилось. Иероглифы молчали. Остальные шли за мной, но я чувствовала, как они отстают, как расстояние между нами растёт, хотя коридор оставался узким, а свет факелов — ровным.       Запах. Сладкий, приторный, дурманящий.       Стоп.       Это ловушка.       Нет, уходим, срочно!       Я резко обернулась — никого. Только чёрный зев коридора, в котором растворились Хатаке и Шисуи. Тишина. Мёртвая, звенящая тишина, от которой закладывает уши. — Какаши-сан? — позвала я шёпотом. — Шисуи?       Ни звука.       Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.       Я бросилась бежать. Бесконечные коридоры кружили голову, петляли, раздваивались, заводили в тупики. Я кричала, звала их по имени, пока голос не сорвался в хрип. В груди разрасталась паника — липкая, холодная, невыносимая. Стены, казалось, двигались, сужались, давили.       Через час я упала без сил. Скатилась по стене, прижалась спиной к холодному камню. Дыхание рваное, в горле саднит, в глазах темнеет. Так, остался лишь этот свиток. Зачем он вообще нужен?       Я развернула его дрожащими руками.       Лист был чист. Абсолютно. Будто на нём никогда ничего не было. Иероглифы исчезли, стёрлись, растворились, будто их и не существовало.       Техника уже запустилась.       Мне страшно. До дрожи, до стука зубов, до холодного пота на спине. Я спрятала лицо в ладони и зажмурилась. Конец. Это всё.       Тук. Тук. Тук.       Я замерла. Кто-то стучал в стене. Слева. Потом справа. Потом звук побежал вдоль всего коридора, дробясь, умножаясь, окружая меня со всех сторон. Это что-то явно нездоровое. Я вскочила, отпрянула от стены — и в тот же миг каменная кладка проломилась.       Поток воды вырвался наружу, подхватил меня, закрутил в бешеном водовороте.       Я захлёбывалась. Вода заливала нос, рот, уши, не давала вдохнуть. Я пыталась вынырнуть, хваталась за стены, но течение было сильнее. В груди разгорался пожар — лёгкие горели от нехватки воздуха. Болело всё: голова, конечности, каждая клеточка тела.       Меня швыряло, переворачивало, ударяло о камни. Я уже не понимала, где верх, где низ, где реальность, где бред. Только вода. Только тьма. Только этот бесконечный, утягивающий в бездну водоворот.       А потом — тишина.       Меня вышвырнуло в огромный церемониальный зал. Своды уходили высоко вверх, теряясь в полумраке. В центре, на возвышении, стоял древний престол, увитый сухими лианами. Лучи солнца пробивались сквозь отверстия в крыше, рисуя на каменном полу причудливые узоры — лисьи морды, бегущие огни, круги, которые вращались и переплетались.       Солнце? Но идёт же дождь...       Я попыталась подняться — и не смогла. Тело не слушалось. Я просто лежала на холодном камне, глядя в этот свет, и чувствовала, как из меня утекают последние силы. Пальцы скользили по мокрому полу, ноги отказывались двигаться, голова гудела, как колокол.       Почему на улице до сих пор солнечно, хотя идёт дождь? Кто наслал на меня это проклятие? За что?       «Это было предначертано изначально, Узумаки Лин».       Голос ворвался в сознание с неприятным звоном, отозвался эхом в каждой клетке. Я замерла. Инстинктивно встала в боевую стойку — ноги подкосились, но я устояла. Готовая к атаке, хотя внутри всё дрожало. — Кто здесь?       «Здесь давно... никого нет».       Голос звучал отовсюду — из стен, из пола, из воздуха. Мягкий, текучий, как вода, и в то же время властный, как сама природа. Он обволакивал, проникал под кожу, заставлял замереть.       Свет падал на древний престол, и теперь я видела его отчётливее. Чей он был? Кому тут поклонялись? Чья воля всё ещё жила в этих стенах?       «Это Храм Богини Инари, покровительницы лис».       А я тут при чём? Тут другой Узумаки был бы впору... У меня даже имени такого нет. Я не из главной ветви, не наследница, не герой. — Почему именно я?       «Ты была выбрана не случайно».       Голос стал ближе. Теплее. Почти родным.       «Один человек твоего рода заключил сделку с Богиней Инари, когда ты была ещё младенцем. Совершенно болезненным. Человек твоего рода сильно любил тебя и обменял всю свою чакру на возможность запечатать в тебе технику Богини Инари. Здесь ты, чтобы обучиться этому...»       Папа.       Мой папа.       Папочка, который всегда любил меня. Которого я почти не помнила. Который отдал всё, чтобы я жила.       Слёзы брызнули из глаз. Я закусила губу, пытаясь сдержать рыдания, но они душили меня, разрывали грудь. Я упала на колени, прижала руки к лицу и плакала — беззвучно, отчаянно, как плачут только дети, потерявшие родителей.       Передо мной материализовалась женщина.       Трёхметровая, величественная, сотканная из света и теней. Её тело переливалось золотом и серебром, а вокруг неё танцевали языки пламени, которые не жгли, а согревали. Из-под её кимоно, пошитого на старый манер, виднелись пушистые хвосты — золотые, рыжие, белые, они переливались в солнечных лучах, жили своей жизнью. Её лицо было прекрасным и пугающим одновременно — в нём читалась вечность, мудрость и та особая, лисья хитрость, от которой мурашки бегут по коже. — Ты повзрослела, Узумаки Лин.       Я обомлела. Не могла пошевелиться, не могла вздохнуть. Её гипнотическая притягательность, её томный, текучий голос заставляли преклоняться перед ней, ожидая расправы за любое неповиновение. Но в этом голосе было и тепло, и грусть, и что-то очень древнее, почти материнское.       Я припала к земле.       Она улыбнулась — уголками губ, едва заметно. — Я — Инари. Я — шелест колосьев на ветру, золотой поток рисовых полей, мерцание утренней росы. Я — та, кто знает цену жизни, ибо сама плету её нити из света и тени. Я везде и нигде. Я — изобилие и голод, рождение и увядание, бесконечный круг, где каждое окончание — начало. Моя сила течёт в корнях деревьев, в крови зверей, в дыхании людей. Я дарю урожай тем, кто уважает землю, и отнимаю у тех, кто берёт без благодарности. Мои лисы — мои глаза и голоса. Они шепчут мне о ваших желаниях, о ваших страхах, о том, что вы прячете даже от самих себя.       Я внимала, не смея поднять глаз. Каждое её слово врезалось в память, отпечатывалось на сердце. — У нас не так много времени, Узумаки Лин. В тебе запечатана часть моей чакры, которую ты пробудила, попав сюда. Тебе нужно уметь пользоваться ей, иначе она попросту уничтожит тебя.       Она сделала паузу, и я почувствовала её взгляд — тяжёлый, изучающий, но не враждебный. — Запомни сразу: эта чакра не подчиняется грубой силе. Чтобы её использовать, нужно отдать что-то равноценное. В твоём случае — часть жизненной силы. Например: исцеление требует жертвы в виде месяца жизни; создание иллюзии — отказа от эмоции, радости или гнева. При этом имей в виду — твоя энергия жизни останется сплетённой с получателем до конца твоих дней.       Я слушала и не верила. То есть я могу... оживлять? Исцелять? Сплетаясь жизненной энергией с другими? Ценой собственной жизни? — Чтобы контролировать и накапливать мою чакру, тебе необходимо находиться в сакральных местах. У алтарей Инари. На рисовых полях. У древних деревьев. Там, где моя сила течёт особенно сильно. — Я же... не смогу научиться за один день, — прошептала я, чувствуя, как внутри разрастается отчаяние. — У нас с тобой не более часа. Смотри и повторяй за мной.       И она начала показывать. Печати, которых я никогда не видела — коготь лисы, колос, ухо, хвост. Они были тонко связаны со спецификой направления чакры Инари, и каждое движение требовало полной концентрации. Её пальцы двигались плавно, как вода, и я пыталась повторять, ловить каждую деталь, каждый изгиб линии.       Час пролетел как одно мгновение. Я выучила больше, чем за все годы в академии. Моё тело гореło, голова раскалывалась, но внутри поселилось странное, незнакомое чувство — будто я наконец нашла то, что искала всю жизнь.       Самой сложной оказалась техника «Демоническая иллюзия: Сад Инари». В ней умирающий мог встретиться с теми, кого потерял, в месте, которое Сад Инари создавал специально для него. Каждый раз этот образ менялся, являясь перед получателем энергии в образах самых близких и любимых. Кто-то назвал бы это лимбо. А на деле — способ спасения.       Цена? Вся моя чакра. До капли. Риск умереть самой. — Прощай, Узумаки Лин. Тебе помогут жрицы Храма.       Я открыла глаза.       Надо мной склонились женщины в лисьих масках — белых, с раскосыми прорезями для глаз. Они молча подхватили меня под руки, понесли куда-то по бесконечным коридорам. Я не сопротивлялась. Не могла. Моё тело казалось чужим, ватным, невесомым.       Они оставили меня у входа в храм — там, где начинались разрушенные ступени. Просто положили на траву и исчезли, растворились в воздухе, будто их и не было. — Лин! — голос, полный отчаяния, ворвался в сознание. — Лин, с тобой всё хорошо? Лин, отвечай, ну же...       Шисуи. Он тряс меня за плечи, и в его глазах стоял такой страх, какого я никогда не видела. Никогда. Сейчас в его взгляде было что-то первобытное, животное — страх потери. — Жива я, — прошептала я, чувствуя, как губы едва шевелятся. — Жива.       Он замер. Потом выдохнул так, будто всё это время не дышал. Будто внутри него что-то разжалось, отпустило. — Дура... — выдохнул он, и голос его сорвался. — Дура ты, Лин...       Я слабо улыбнулась.       В голове крутилась одна мысль: Учиха Мадара приходил сюда изначально не за лисом, который был тут как хранитель. Он приходил за самой Инари. Вот значит как...       Я посмотрела на свои руки. В них текла новая сила. Чужая. Древняя. Опасная. И бесконечно родная.       Никто никогда не узнает, что случилось здесь сегодня. Это будет моя тайна. Моя связь с отцом, который отдал за меня всё.       Новую технику я применю лишь однажды. И буду жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.       Шисуи помог мне подняться. Его рука на моей талии была надёжной и тёплой. Я оперлась на него и почувствовала, что, может быть, всё будет хорошо. — Пойдём, — сказал он тихо. — Надо возвращаться.       Я кивнула. Мы пошли к выходу, оставляя за спиной храм, тайны и ту, кто дала мне второй шанс.       Дождь закончился. Солнце пробивалось сквозь тучи, и капли на листьях сверкали, как тысячи маленьких лис.