Фатализм

Три с половиной года спустя

Юность прошла мимо. Я даже не заметил, как она закончилась. Не то чтобы я когда-то чувствовал себя по-настоящему молодым — скорее, теперь накопленный опыт въелся в кожу, в память, в каждое принятое решение, оставив жирный, несмываемый след. Возврата нет. В ту беззаботную лёгкость, которой, говорят, отличаются юные годы, мне уже не войти — словно дверь за спиной захлопнулась, а ключ выбросили.       Мир стал сложнее, тягучее, словно время замедлилось, чтобы я успел рассмотреть каждую трещину на его поверхности. Иногда мне кажется, что я не живу, а перелистываю страницы чужой книги, где всё уже написано до меня. Единственным источником дофамина, способным пробить серую пелену, остались древние свитки и письмена. Я перебирал их сотнями, запоминая с одного прочтения — структура текста, иероглифика, скрытые смыслы ложились в голове чёткими схемами, как будто мой мозг был создан для этого. Они хранили тайны ушедших веков, уводили сознание в лабиринты вопросов, которые раньше меня не касались. Например, резня клана Узумаки, устроенная одной из тайных организаций.       Многие конспирологи до сих пор уверены, что та структура жива. Из доказательств — лишь подозрительный символ, маска демона Они, которая будто выжигается на месте преступления. За последние десять лет трупы с идентичными отметинами находят всё чаще. Кто становится их врагом? Вопрос без ответа.       С этой колонкой в газете я столкнулся в очередной гостинице. Номер пропах сыростью, чужим табаком и чем-то сладковато-гнилостным — как и все предыдущие. Сегодня — последняя цель. Она признается быстро. Она умрёт быстро.       …И я попаду в Деревню. Все ограничения снимут. Я смогу вернуться.       Три года. Я не видел никого из Конохи три года. Личное общение сошло на нет. Моими собеседниками были в основном молчаливые Вороны. Я изучил их повадки, язык тела, интонации карканья — и вскоре они стали реагировать на малейшие изменения моей чакры, предугадывая движения быстрее, чем иные шиноби. Пару из них я даже обучил членораздельной речи. Получалось скудно, даже глупо, но это было хоть чем-то. Совсем двинулся кукухой…       Я не контактировал с Деревней месяц — с того момента, как прибыл в Амегакуре. Всё это время ушло на слежку. Я просчитал маршруты охраны, смещения караулов, уязвимости в системе связи, составил ментальную карту башни с точностью до сантиметра. Каждая ловушка, которую я расставил, имела три запасных варианта срабатывания — на случай, если первая схема даст сбой. Гендзюцу, шантаж, психологическое давление… физическое насилие мне претит. Всегда претило.       Схема моей работы на первый взгляд проста: выследить, найти уязвимые точки, заблокировать к ним доступ, лишить жертву воли. На деле — это тонкая, филигранная работа. Требует мгновенного анализа, способности просчитывать поведение цели на десять шагов вперёд, видеть ложь ещё до того, как она сорвётся с губ. Я всегда умел это. С детства. Иногда я думаю, что это умение — самое тяжёлое из всех. Потому что, когда видишь все возможные пути, начинаешь понимать: выбора нет. Есть только тот маршрут, который предопределён. Мои способности — не дар, а компас, который всегда показывает на одно и то же.

***

Моя текущая цель — Мирай Тайра, вдова главы преступного Клана Тайра. Выданная замуж в четырнадцать лет, она возненавидела свою новую семью. Устранив супруга, взяла под контроль все рабовладельческие точки Пяти Великих стран, которые, как ни странно, сходились в Амегакуре — Стране Вечного Дождя.       Моя задача сегодня — не уничтожить их бизнес, на это не хватило бы и десятка шиноби. Мне нужно выйти на новые имена, на связи, на тайны организации «Акацуки», с которой Мирай сотрудничает. Остальное — дело техники.       Её дочь спрятана так, что она никогда её не найдёт. В конце концов, Мирай — обычный человек, а я — шиноби S-класса. Я справлюсь. Или пытаюсь убедить себя в этом.       Охрана башни собрана из лучших носителей кеккей генкай — некогда подневольных детей, выращенных и натренированных для нужд этой проклятой семьи. Я изучил досье на каждого, но одно дело читать, другое — встретиться с ними лицом к лицу. Их способности не описаны в стандартных протоколах АНБУ. Придётся анализировать на ходу, вскрывать слабости за доли секунды, пока они не успели использовать свои преимущества.       Впервые за долгое время я чувствую неуверенность. Одна ошибка — конец. Вдох-выдох. Вдох-выдох.       Но, может быть, это и есть моя судьба — каждый раз оказываться на грани, чтобы в очередной раз доказать, что нить, ведущая меня, ещё не оборвана.

***

Моя отдушина — семь цифр и звонок со старого стационарного телефона, который стоит на тумбочке у окна, залитого жёлтым светом уличного фонаря.       Я поднимаю трубку. В динамике — ровный гудок, линия готова. Смотрю на старую, измятую бумажку, которую перечитывал сотни раз, и начинаю вращать диск номеронабирателя. Цифры одна за другой появляются в окошке. Отпускаю диск — механизм с тихим жужжанием возвращается на место, набирая номер.       Затаив дыхание, жду, пока установится соединение. — Алло? Алло?! Это кто? — её голос врывается в тишину, и я чувствую, как внутри что-то разжимается, отпускает. — Это я. Помнишь ещё? — начинаю, не в силах сдержать улыбку. Она расплывается по лицу сама собой, непрошеная, тёплая, почти болезненная.       Я представляю, как оторвал её от важных дел, как это часто бывало. Как она сейчас сидит, прижав трубку к уху, смотрит в окно, а потом, когда разговор затягивается, начинает с телефоном прогуливаться по квартире, насколько позволит провод. Я мог бы описать каждую деталь её комнаты, каждый предмет на полках, каждую царапину на подоконнике — потому что когда-то я видел это своими глазами, и моя память хранит всё, без искажений, без выцветания. — А-а-а, Шисуи! Это ты, да? Почему ты мне так давно не звонил?! Я же переживала! Как твои дела?! Ты в порядке? Как самочувствие? Что нового? Занят или просто забил? Почему не звонил?! Ты же мой парень, мы должны быть на связи! Слышишь меня вообще? Что сейчас делаешь? Как день прошёл? Скучал по мне?..       Ох, ё… влип. — Алло!? Ты меня слышишь? — Да… прости меня. Пожалуйста. Я виноват. Просто хотел услышать твой голос, знаешь. — Ну вот ты меня услышал, теперь рассказывай, что с тобой?       Отпустило. Всё получится. Пока она в меня верит, на остальное наплевать. Сижу у окна, слушаю её взбалмошный, живой рассказ о последней миссии в Стране Тумана. Что-то про украденные свитки с запрещёнными техниками, потом про большой взрыв. Ну да, где моя Узумаки, там и взрывы, и непреднамеренное причинение тяжкого вреда здоровью.       Я ловлю каждое слово, одновременно прокручивая в голове план операции, корректируя тайминг, проверяя мысленно каждую ловушку. Умение делать несколько дел одновременно — давно не навык, а привычка. И кажется, сама судьба дала мне этот голос на прощание, чтобы я не забыл, ради чего всё это.       Её струящуюся, торопливую речь прерывает стук в дверь — к ней пришли друзья. Ах да, вечер пятницы. Снова с ней будет этот Йоширо… Однажды я просто не сдержусь и прикончу гада. Я уже просчитал три способа сделать это так, что никто никогда не найдёт тело.       Связь обрывается. Гулкие гудки разбиваются эхом по пустому номеру, отражаясь от стен, которые кажутся слишком близкими.       Стало тоскливо. До костей.

***

Ночная Амегакуре живёт своей жизнью, но радости мне это не приносит. Город не спит, но его огни кажутся мне холодными и безразличными. Улицы, которые должны манить и обещать что-то новое, выглядят серыми, промокшими, лишёнными души. Влажный воздух не приносит облегчения — он обволакивает, усиливает одиночество, забирается под одежду, пробирает до самых костей. Музыка, доносящаяся из баров и кафе, не трогает меня. Она только напоминает, чего мне сейчас не хватает. Её голоса. Её смеха. Её.       Холодно. Тяжело. Соберись! Последний рывок — и я окажусь дома.       Здесь нельзя расслабляться. За каждым жителем следят местные божества — Ангел и Пейн. Стоит мне дать слабину, выпустить контроль над чакрой, и меня обнаружат. А потом — мгновенная смерть. Вдох-выдох. Мне не страшно. Мне не страшно…       Я давно научился сворачивать свою чакру в такие узлы, что даже сенсоры высшего уровня проходят мимо, принимая меня за камень или влажный воздух. Это требует постоянной концентрации, но за три года я довёл её до автоматизма. Словно само небо решило, что я должен пройти незамеченным.       Я выхожу из тени башни, осматриваюсь — вроде никого. У меня есть десять минут.       Поднимаюсь в крытый амбар, ставлю печать на тело девочки, чтобы призвать её в нужный момент. Ещё семь. Две минуты — и я у основания башни Мирай. Минута — и я внутри.       Стекло разбивается тихо, почти музыкально. Она оборачивается на звук.       Маленькая женщина лет тридцати с причёской каре, в строгом деловом костюме, держит в руке клинок. Кусанаги. Откуда у неё Кусанаги?       Она ждала.       Я замираю за массивным каменным столбом. Зал огромен — высокие потолки теряются в темноте, древние колонны уходят вверх, напоминая лес окаменевших деревьев. Помещение мрачное, узоры на стенах, выполненные в тёмных тонах, изображают переплетающиеся ветви, древние руны, мистические символы. В свете молний они оживают, шевелятся, следят за мной. За окном — ночь, ливень и вспышки, которые на мгновение превращают тени в хищных зверей.       Вдох-выдох. Там ещё трое. У всех троих — врождённые кеккей генкай, с которыми я прежде не сталкивался. Но я уже анализирую. Первый — тот, что справа, его дыхание слишком частое для бойца его уровня, значит, либо болен, либо недавно получил травму. Второй, слепой — его голова чуть повёрнута, он сканирует пространство звуками, его уши работают как локаторы. Третий, тот, что замыкает, слишком молод, его руки дрожат — он нервничает.       Блять! Как сохранять хладнокровие при таком раскладе? Вдох-выдох. По крайней мере у меня есть козырь. Пока. — Выходи, подлый трус! Покажи, чего ты стоишь на деле! Или так и будешь прятаться за столбом, поджав хвост?       Голос не вяжется с её комплекцией — слишком низкий, слишком властный. Кажется, он принадлежит не ей, а кому-то другому, кто говорит её ртом.       Раздумывать некогда. Моё укрытие сносит неизвестная техника — каменная крошка летит в лицо, царапает кожу. Секунда — и я нахожу атакующего. Ещё секунда — наши клинки сталкиваются, высекая искры в темноте. Ещё секунда — и я уже вижу его структуру чакры, её неравномерное течение, слабое место в районе солнечного сплетения. Гендзюцу входит туда, как нож в масло.       Он падает.       Ребёнок. Но гендзюцу низшего уровня отчего-то не сработала на него. Я теряю бдительность сам. Он взбирается мне на спину, маленький, лёгкий, как обезьянка, занося клинок для удара в шею. Нет-нет-нет, только не сегодня.       Опрокидываю его через себя, хватаю за челюсть. В долю секунды я оцениваю его кеккей генкай — нечто, связанное с сопротивляемостью ментальным атакам, но не полным иммунитетом. Просто стандартное гендзюцу не проходит. Но я не зря изучал сотни свитков. Ввожу его в иллюзию через тактильный контакт — давление на челюсть, вибрация голоса, вспышка боли. Трёхуровневая связка, которую невозможно блокировать, если ты не обучен противостоять именно такому методу.       Мальчик оседает на пол без сознания. — Не так быстро, Учиха! Сузуй, плени его!       Лёд сковывает конечности в ту же секунду. Холод пронзает мышцы, они каменеют, отказываясь подчиняться. Кажется, кровь в жилах превращается в лёд. Боль невыносима — она растекается от пальцев к груди, сжимает сердце. Дыхание перехватывает. Страх.       Я никогда не сталкивался с такой техникой. Но мои глаза уже работают. Шаринган фиксирует структуру дзюцу, поток чакры, направление, плотность. Лёд — это не просто заморозка, это перехват нервных импульсов через имитацию кристаллической решётки внутри тела. Гениально. Но у любой решётки есть точка плавления.       Вдох-выдох. Огонь в моей крови. Я призову его. — Что, не такой смелый? Где моя дочь, сукин ты сын? — она хватает меня за щёки, впиваясь ногтями в кожу, и с размаху бьёт по губе. Кровь заливает подбородок. Удар она держать умеет. — Падла!       Всё болит, сознание расплывается. Её ошибка — подойти так близко. Я собираю остатки воли и бью головой в переносицу. Женщина взвизгивает, хватаясь за лицо. Она искажена гримасой боли и ярости — жалеть её некогда.       Из горла вырывается поток пламени, с шипением пожирающий лёд. Я направляю его не хаотично, а по тем самым каналам, которые увидел шаринганом, — разрывая структуру изнутри. Пар застилает глаза. Секунда — и я уже на потолке, цепляясь за балку, оценивая расклад.       Один ликвидирован, второй замер в ожидании приказа, а третий…       …едва не сносит мне голову огромным сюрикеном. Уклоняюсь в последний миг, чувствуя, как лезвие проносится в миллиметре от виска. Я уже просчитал его траекторию, угол броска, скорость вращения — всё это за долю секунды, пока металл свистел в воздухе.       Этот парень старше, но явно не старше меня самого. По внешним признакам — болен. Его чакра течёт рывками, в лёгких хрип. Надо его обезвредить.       Пока женщина орёт, зажимая разбитый нос, третий начинает атаку. В меня летят струи пара — острые, как копья, они стремятся пронзить насквозь. Уклоняюсь почти от всех, но две пропускаю. Боль вспарывает левую руку — две сквозные раны, кровь заливает пальцы, скользит по клинку.       Но я уже понял механизм его техники. Пар — это не стихия, это преобразование влаги в воздухе с помощью чакры. Значит, источник — его дыхание и кожа. Если лишить его воздуха или перегреть область вокруг…       Пацан складывает новые печати. Не так быстро! Я уже вижу последовательность. Третья печать — ключевая, без неё техника не завершится. Пока он потерял меня во мраке, я перемещаюсь за спину. С разворота бью по позвоночнику, сбивая дыхание — и с ним поток пара обрывается. Мальчик отлетает к противоположной стене и сползает вниз, хрипя.       У меня есть полминуты. Левая рука почти не работает, рана в груди неглубокая, но саднит при каждом вдохе. Терпимо.       Остался последний. Слепой. Я уже знаю, как он работает: эхолокация, вибрации, возможно, сенсорика через чакру. Перемещаюсь за его спину, но реакция молниеносна — он парирует атаку и обрушивает на меня град яростных ударов. Лёд подчиняется ему без усилий — в любой форме, в любом положении.       Я отступаю, анализируя. Он не видит, значит, его главное оружие — предсказание. Он чувствует движение воздуха, вибрацию пола, изменение давления. Чтобы его обмануть, нужно действовать так, чтобы он не мог уловить ритм.       Меняю тактику. Атаки становятся рваными, непредсказуемыми, я использую финты, ложные замахи, смену уровней. Он начинает сбиваться, движения теряют точность. Выныриваю из-под его удара и одним точным ударом отправляю его к товарищу.       Они могли бы встать. Могли бы сражаться дальше. Но они не хотят. Ни воли к бою, ни воли к жизни. Их взгляды — те самые стеклянные глаза голодных детей из беднейших стран, которые невозможно спутать ни с чем. Судьба сделала из них оружие, а потом бросила. Как и меня. Как и многих.       Второй тихо кашляет кровью, глядя на меня снизу вверх, как на палача-освободителя. «Закончи это, прошу» — читается в этом взгляде.       Нет. Я не за этим. Может, это и есть моя судьба — быть не тем, кто обрывает нити, а тем, кто иногда даёт второй шанс.       Пока я осматриваю детей, оценивая их состояние, Мирай атакует со спины клинком. Я услышал её за три шага — дыхание, скрип обуви, смещение веса. Но тело уже не успевает. Удар скользит по касательной вдоль всей спины, разрезая кожу и мышцы. Боль вспыхивает пожаром, на мгновение темнеет в глазах.       Останется ещё один шрам. Едва не падаю на колени, но удерживаю равновесие. Счёт в моей голове: три раны, кровопотеря умеренная, болевой шок не критический. Могу продолжать.       Ты заплатишь. За сломанные судьбы. За эти стеклянные взгляды. За каждого ребёнка с оборванной судьбой. Но даже это возмездие — не моя воля. Просто так сложилось. Просто я оказался тем, кто должен это сделать.       Начинается дуэль на клинках. К моему удивлению, она сильный противник — техника отточена годами, вероятно, не одной убитой жертвой. Она ломает мою оборону, оставляя ещё пару ран на груди. Кровь заливает глаза, дыхание сбивается.       Но я уже прочитал её стиль. Любимая стойка — правая нога впереди, упор на левую. Удар всегда начинается с поворота корпуса, на мгновение открывая подмышку. Если бы я хотел убить её быстро, я бы ударил туда. Но мне нужна информация.       Хватит играть.       Сусаноо. Первичная броня, зелёный скелет, облепляет тело, сводя её физические атаки к нулю. Клинки звонко отскакивают от полупрозрачной защиты, не причиняя вреда. Теперь моя очередь.       Атаки становятся массивными, быстрыми, сметающими. Я не оставляю ей пространства для манёвра, загоняю в угол. Клинок выпадает из её рук, и я поднимаю её за шею, сжимая пальцы. — Учиха… Учиха… — хрипит она, вцепившись в мою руку. — Каково было бить этих детей? — провоцирует на эмоции. — Не лучше, чем твою дочь.       Она вспыхивает. Глаза наполняются животной ненавистью, но она молчит. — Мы всё ещё можем договориться, — продолжаю я, чувствуя, как её пульс бьётся под пальцами. — Твоя дочь в обмен на информацию. — Что тебя… конкретно интересует? — она кашляет, когда я бросаю её на холодный каменный пол, и жадно хватает ртом воздух. — Акацуки. И всё, что с ними связано.       Она замирает. Одно только название организации заставляет её замереть, словно я ударил её током. В глазах мелькает что-то — расчёт, страх, сомнение. Я вижу это. Всегда вижу. — Сначала докажи, что моя дочь в порядке. — Да пожалуйста.       Складываю печати. Девочка появляется из печати прямо в моих руках — она всё ещё в глубоком гендзюцу, которое развеется, только когда я захочу. Спокойное лицо, ровное дыхание, волосы разметались по рукаву.       Мать не выдает ни единой эмоции, но я вижу, как дрожат её пальцы. Внутри неё всё переворачивается. — Вы готовы к сотрудничеству? — укладываю девочку за собой, прикрывая её своим телом.       Женщина закусывает губу, переводит взгляд на своих «бойцов», потом на дочь. Решение очевидно. — Да.

***

«Нет, Шисуи, тебе нельзя оставлять их в живых. Все они представляют угрозу. Даже после успешных переговоров мы не должны оставить следов, ведущих в Деревню. Ты вообще понимаешь, насколько опасна сама возможность того, что эти Акацуки спровоцируют ещё один конфликт наподобие нападения Девятихвостого? Исключено. Действуй».       После того, как она выдала всё, что знала, я проткнул женщину её же мечом. Клинок вошёл в грудь с глухим хрустом, ломая рёбра. Я выбрал угол, чтобы она умерла быстро. Это единственная милость, которую я мог ей предложить. И, возможно, единственное, что я мог выбрать сам. — Ты урод… — прошептала она, хватаясь за лезвие. — Ты чертов… урод. — Это моя работа. — Не прикрывай своё гнилое нутро приказом, понял? — кровь течёт по её подбородку, капая на пол. — Ты получишь сполна. Всё возвращается… и к тебе вернётся, понял?!       Она сплюнула мне в лицо — тёплую, вязкую слюну с кровью. Я не отвёл взгляда.       Она оседает на пол без сил. Её слова заставляют задуматься, но не трогают ни одной струны души. Я слышал это уже много раз. И куда более экспрессивно. Прощай.       Остались дети. С ними будет труднее.       Инструктор из Деревни велел бы оставить их здесь — свидетели не нужны. Но я не могу. Не сейчас. Не после того, как увидел их глаза. Придётся тащить их к подпольной организации, занимающейся нелегальным выводом людей из этой вечно плачущей Страны. По ней я и попал сюда.       Через час вопрос улажен. Детей отправят в детский дом Конохи, туда, где когда-то работала Аи-баасама. Отдаю последние средства, наблюдая, как их грузят в повозку, накрытую брезентом от дождя. Они не смотрят на меня. Может, и к лучшему. Может, так должно быть.       Вычёркиваю последнее имя из списка.       Пора домой.

***

Путь обратно был на удивление лёгок. Дождь стих, сменившись густым туманом, который скрывал мои следы. В первом же месте ночлега, меняя пропитанные кровью бинты на руке, я осознаю одну простую истину.       Все мы — лишь пешки в чьей-то игре. Судьба ведёт нас по неизведанному пути, и изменить свою участь мы не в силах. Такова жизнь ниндзя. Я принимаю свою победу как должное — ведь так было суждено. И если судьба решит, что мне пора уйти, значит, так и должно быть. Я не выбирал ни этот путь, ни этот дар, ни эти руки, которые сегодня отнимали жизнь. Всё было предопределено задолго до моего рождения. Я всего лишь иду по нити, которую кто-то протянул для меня.       Я готов к этому.       Но, глядя на заживающие раны, я всё же задаю себе вопрос, на который нет ответа.       Могло ли быть иначе?       Нет. Не могло. Иначе — это была бы уже не моя судьба.