Сардонический смех

Удивительно, что отец был немногим старше меня, когда его тело предали земле, — всего двадцать три. Фотографии из личного дела выдавали лишь наше внешнее сходство, но впечатление оставляли совершенно иное. Глаза его, будто присыпанные пеплом, прожигали сквозь года через черно-белый снимок. Становилось некомфортно спустя какое-то время изучения: казалось, он смотрит не на объектив, а сквозь него, сквозь меня, сквозь время, которое ему не дали изжить. Что пугало больше, так это то, что я теперь понял, отчего моя аура чакры была настолько пугающей на поле боя. Точнее, от кого.       С первыми страницами я уже был знаком. Особый интерес представляли последние — рассекреченные из Корня. Что-то пугало и в то же время подталкивало к раскрытию тайны его последней миссии: почему его оставили все? Почему человек, которого боялись даже союзники, умер в лесу, привязанный к дереву, с кунаями своей же Деревни в груди?       Я переворачивал пожелтевшие листы, и пальцы мои дрожали. Не от страха. От предчувствия.

POV Хидео

Три дня в глухой обороне. Три дня мы держим этот клочок промокшей земли, вжавшись в склон, где даже деревья изломаны взрывами. Наш отряд делает всё возможное, но возможности наши тают вместе с чакрой. Подкрепление было обещано три дня назад. Снова надули — мы умрём в этом котле, оттягивая на себя всю армаду врага. Красивая смерть. Показательная. Жертвенная.       Меня снарядили в один отряд с теми, кто клялся прикончить меня тихой ночью. Их взгляды я читал без шарингана. Словно пытаясь показать, насколько я не угоден Деревне, они бросили меня в самое пекло, окружив теми, кто мечтает приставить клинок к моей спине. Я чувствовал их напряжение, их неприязнь, которая висела в воздухе плотнее, чем запах крови. Я шёл впереди, чуть опустив голову, держась особняком, не вливаясь в их перешёптывания. Меня называли нелюдимым, но правда была проще: они не принимали того, кто видит дальше них. Меня это не задевало. Я давно перестал ждать одобрения от тех, кто не способен поднять взгляд выше собственного носа.       За месяц до того, в один из последних гражданских дней, мне открылась тайна работы саннина Орочимару — эксперименты над детьми-сиротами из Детского Дома Конохи. В рамках базового осмотра Деревни мне было приказано осмотреть старый, заброшенный амбар на окраине. К своему удивлению, вместо старых вещей и бездомных я обнаружил лишь вход в подземную лабораторию. Ловушки были старые, но надёжные. Я обезвредил их, бесшумно скользнув вниз, и… это даже трудно описать словами.       Как загнанные звери зашипели на свет от моего фонаря маленькие дети. Кто без одежды, кто в нижнем белье — дай бог. Кто-то стал кричать, кто-то плакать, просить еды. Их было около двадцати. Я растерялся — впервые за много лет. Воздух в подземелье был спёртым, пахло немытым телом, страхом и чем-то сладковато-гнилостным — тем, что бывает там, где плоть начинает сдаваться раньше духа. Я замер, прислушиваясь к тишине за их спинами, сканируя пространство. Нутро подсказывало: здесь что-то не так.       Пройдя чуть дальше, моему взору открылась ещё более устрашающая сцена. К стенам следующей комнаты были прибиты ни много ни мало около тридцати тел, ещё не лишённых сознания. Они смотрели на меня — кто с надеждой, кто с угасшим безразличием. Их пальцы были сломаны, глаза запали. Я сжал рукоять клинка так, что костяшки побелели. В груди поднялась глухая, тяжёлая ярость — не та, что бросает в бой, а та, что заставляет дышать медленно и глубоко, чтобы не сорваться.       Но даже не это обстоятельство свело меня в могилу. Нет. Фатальным для меня стало найти записку Шимуры Данзо, старейшины Деревни, с личным посланием Саннину: «Объект 3 принят, продолжайте работу над следующими. Данзо». Будучи уверенным в своих действиях, я схватил эту записку, сунул во внутренний карман и уже собирался выбираться, чтобы поднять тревогу, как вдруг воздух в подземелье стал тяжёлым, словно сам страх обрёл вес.       Я почувствовал её раньше, чем увидел. Холодное, скользкое присутствие, от которого волосы на затылке встали дыбом. Запах — сырая чешуя, гниль и что-то сладковато-приторное, как от разложения. Моё тело само напряглось, мышцы сжались, готовые к мгновенному перемещению. А потом из тени, из самого мрака, где стены смыкались в непроглядную черноту, на меня выпрыгнула огромная белая змея.       Она была огромна — её тело толщиной с вековое дерево заполнило весь проход, перекрывая выход. Чешуя её светилась в темноте мертвенно-белым, словно вываренная кость. Глаза — вертикальные щели, горящие жёлтым, — смотрели на меня с древним, нечеловеческим голодом. Пасть разверзлась, и я увидел два ряда загнутых внутрь зубов, с которых капала прозрачная, дымящаяся слюна.       Я перепугался не на шутку. Сердце ухнуло в пятки, но тело среагировало быстрее разума — шаринган включился на автомате, мир замедлился, расчертившись линиями вероятностей. Змея атаковала с такой скоростью, что обычный шиноби даже не успел бы моргнуть. Я едва ушёл в сторону, чувствуя, как её хвост снёс угол стены, подняв облако каменной крошки. В момент уклонения я уже оценивал помещение: где выход, сколько путей, где можно занять выгодную позицию.       Я бросился к выходу, но змея перекрыла путь, изогнувшись немыслимой дугой. Пришлось принимать бой. Огненный шар вырвался из моего горла, ударил в чешуйчатую морду, но пламя лишь скользнуло по чешуе, не оставив и следа. Она зашипела — этот звук пронзил голову насквозь, вызвав мгновенную мигрень, будто кто-то вогнал раскалённую иглу в висок. Моя техника не брала её. Чешуя оказалась неуязвима для обычного огня.       Змея обвила пространство вокруг меня, сжимая кольцо. Я уклонялся, перекатывался, метал кунаи — они отскакивали от бронированной шкуры с жалким звоном. Тогда я перешёл в ближний бой, надеясь найти слабое место. Мои движения стали резкими, экономными, я кружил вокруг твари, выискивая щель в броне. Мой клинок вошёл в чешую на полсантиметра там, где она была тоньше, в районе шеи. Змея взревела — низкий, вибрирующий звук, от которого задрожали стены. Хлынула чёрная, густая кровь, но рана была неглубокой. Разъярённый зверь ударил хвостом, и я не успел увернуться — удар пришёлся в грудь, отбросил к стене. В лёгких не стало воздуха, рёбра хрустнули, а перед глазами поплыли алые круги. Я упал, но тут же поднялся, шатаясь, не сводя жёлтых шаринганов с хищницы.       В замкнутом пространстве мне не победить. Собрав остатки чакры, я призвал теневые клоны, заставил их атаковать с разных сторон, чтобы отвлечь тварь. Пока змея разрывала одного клона за другим, я из последних сил сформировал шуншин — телепортация выжгла почти весь резерв. В голове зашумело, мир качнулся, и я перенёс себя прочь, не зная куда, лишь бы подальше от этой белой смерти.       Очнулся я уже в другом конце Деревни — в сточной канаве за гончарными мастерскими. Рёбра саднили при каждом вдохе, на груди расплывался огромный синяк, а из рассечённой брови сочилась кровь, смешиваясь с грязью. Я лежал, глядя в клочок неба между крышами, и не понимал, как остался жив. Привычка — не жаловаться, не звать на помощь. Я поднялся, превозмогая боль, и заставил себя идти.       Когда я вернулся на место, я не обнаружил ничего. Словно испарились и эти дети, и эти полуживые тела, и этот страшный змей. Вход в подземелье был завален землёй так, будто здесь никогда ничего не было. Ни следа техник Земли, ни запаха гнили, ни единого камня не на месте. Я обошёл периметр, вглядываясь в каждую трещину, прислушиваясь к тишине, — только запах сырой земли и прелых досок. Следы стёрты.       Я лишился рассудка? Похлопав по карманам, обнаружил ту самую записку. Она подтвердила мои догадки.       В Деревне есть предатели.

***

В тот вечер я вернулся домой затемно. На пороге меня встретила Судзу — моя жена, дочь самого Кагами Учиха. Она была маленькой, едва доставала мне до плеча, с вечно взлохмаченными кудрями, которые никак не хотели укладываться, и глазами, в которых всегда горел какой-то внутренний свет. Даже сейчас, в поздний час, она встретила меня улыбкой — той самой, которая делала наш дом единственным местом, где я мог выдохнуть. — Ты весь в грязи, — сказала она, подходя ближе, и тут же заметила синяк, проступающий сквозь разорванный рукав. Её брови сошлись к переносице. — Хидео… — Пустяки, — ответил я, но она уже тянула меня за руку в дом, не слушая возражений.       Судзу усадила меня на татами, молча достала аптечку. Её пальцы — маленькие, тёплые — осторожно касались моих рёбер, и я шипел сквозь зубы, но она не отступала. Она всегда знала, когда мне нужна была помощь, и никогда не спрашивала разрешения её оказать. Когда я слишком долго молчал, она начинала рассказывать что-нибудь — про соседку, которая посадила на окне странный цветок, про то, как мать заходила днём и принесла сладостей, про маленького соседского мальчишку, который сегодня разбил коленку, гоняясь за стрекозой. Её голос лился, как ручей, заполняя тишину, и я слушал, забывая о боли. — Ты сегодня какой-то чужой, — вдруг сказала она, закончив бинтовать мою руку. Посмотрела мне в глаза — прямо, без страха, как умела только она. — Что случилось?       Я покачал головой. Не мог сказать ей. Не сейчас. — Всё в порядке, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто устал.       Она не поверила, я это видел. Но вместо того чтобы допытываться, она просто прижалась ко мне, положив голову на плечо, и сказала: — Тогда отдыхай. Я рядом.       Я обнял её в ответ, чувствуя, как её кудри щекочут мне шею. В такие моменты я почти верил, что всё действительно будет хорошо.

***

На следующее утро я отправился к Фугаку. Мы встретились в его кабинете — он был молод, но уже нёс на плечах тяжесть Главы Клана, доставшуюся ему слишком рано. Я уважал его за то, как он держался: спокойно, без суеты, принимая решения, от которых зависели жизни.       Я выложил всё. Без утайки. Рассказал про амбар, про детей, про змею, про записку. Фугаку слушал молча, не перебивая, и только когда я закончил, медленно выдохнул. — Ты уверен, Хидео? — спросил он. Не потому, что сомневался во мне. Потому что понимал, какой груз мы собираемся поднять. — Да, Фугаку. Кто знает, вдруг следующие, кто пропадёт будут дети Клана?       Он сжал челюсти. — У меня нет оснований не доверять тебе, — сказал он, и в его голосе прозвучало то, что я ценил больше всего — доверие. — В Деревне ведутся подпольные эксперименты над людьми. И у нас есть доказательства связи с одним из советников.       Он повернулся ко мне: — Хидео, предоставь Хокаге то, что ты нашёл.       Мы решили поднять этот вопрос на следующем Собрании Кланов. Я знал, на что иду. Знал, что после этого мне не будет покоя. Но я смотрел на Фугаку и понимал: если не мы, то кто?

***

Собрание Кланов проходило в зале Совета. Я стоял в стороне, не скрываясь, но и не выпячиваясь. Моё место было за спиной Главы — там, где всегда стоит тот, кто готов прикрыть спину.       Когда я вытянул из кармана измятую записку с теми же надписями и теми же инициалами, зал затих. Лист перешёл к Третьему. Он побледнел. Сказать, что он был удивлён, — значит не сказать ничего. Его лицо вытянулось, пальцы дрогнули. — Это… очень веское заявление, — произнёс он, всем своим видом показывая искреннее недоумение. — Это здание… вы можете сказать, где оно?       В это время лист шёл по рукам Глав Кланов. Гул голосов нарастал, как прилив. Я стоял, чуть ссутулившись, не сводя с них жёсткого взгляда. Они почувствовали угрозу — и подняли шум. — Никак нет, Хокаге-сама, — ответил я, и мой голос прозвучал в тишине отчётливо, как удар клинка. — Когда я попытался вернуться, я не обнаружил ни здания, ни детей. Враг применил технику, чтобы скрыть улики.       И тут поднялись крики. Гомон. Гнев. «Учихи саботируют переворот!» «Учихи умеют подделывать почерк, это всем известно!» «Это клевета!»       Я смотрел на них — на эти лица, искажённые праведным гневом. И в глазах каждого читал одно: они были в доле. Все они — или знали, или догадывались, или получали свою долю. Я сжал челюсти, но промолчал. Слово, сказанное в таком окружении, не имело веса.       Фугаку поднял руку, призывая к тишине, но шум не утихал. Я посмотрел на него и едва заметно покачал головой. Не сейчас.

***

После того собрания Деревня обрушилась гневом на Клан Учиха. Мы слишком близко подобрались к истине. В этом виноват был лишь я.       Я стал гоним. Нелюдим. Каждый выход на улицу квартала сопровождался осуждающим или испуганным взглядом. Они ненавидели меня за правду, но в глубине души понимали — я прав. Я передвигался по кварталу бесшумно, стараясь не привлекать внимания, но моя тень сама по себе заставляла людей прижиматься к стенам. Меня это не трогало. Я давно перестал искать признания там, где его нет.       Дома меня ждала Судзу. Она была единственной, кто смотрел на меня не с осуждением, а с той же неизменной теплотой. Когда я приходил, она встречала меня с чаем и свежими онигири, которые лепила сама, ловко скручивая рис в ладонях. Её кудри вечно лезли в глаза, и она сдувала их смешно, по-детски, отчего я каждый раз невольно улыбался. Она не спрашивала о делах. Она просто была рядом — и этого было достаточно.       А потом она сказала. Сказала, когда я вернулся с очередного дежурства, уставший до костей. Сказала, глядя на меня сияющими глазами, с той самой улыбкой, от которой у меня перехватывало дыхание. — Хидео, у нас будет малыш.       Я замер. Впервые за долгое время слова застряли в горле. Она стояла передо мной — маленькая, с животом, который ещё только начинал округляться, — и смотрела на меня так, будто сообщила, что завтра будет хорошая погода. А у меня внутри всё оборвалось.       Я опустился перед ней на колени, положил ладонь на её живот — туда, где теперь росла новая жизнь. Моя жизнь. Наша. — Ты… — начал я и замолчал, потому что голос дрогнул. — Я, — подтвердила она и рассмеялась — тем самым своим смехом, который разгонял любую тьму. — Твой сын, Хидео. Я это чувствую.       Я прижал её к себе, уткнувшись лицом в её кудри, и не мог подобрать слов. Она гладила меня по голове и шептала: «Всё будет хорошо, ты увидишь». Я хотел ей верить.       Часто захаживала мать — проведать Судзу, пока я был на заданиях. Они крепко сдружились за время моего отсутствия. Я слышал их голоса из кухни, когда возвращался: мать наставляла невестку, та заливалась смехом, потом они начинали спорить о том, какое имя лучше подойдёт мальчику. Иногда я стоял за дверью, слушал и думал: пусть это никогда не кончается.       Я скучаю по ним. До глубины души мне жаль, что всё закончилось так, а не иначе.

***

Тот день я запомнил на всю оставшуюся жизнь — а она оказалась короткой.       Яманака передал: отряд Клана Учиха выступил нам в подмогу. Нам необходимо пробить кольцо с левого фронта. Я должен взять на себя роль ударной группы. В одного.       Я прикрыл глаза. Я справлюсь. Остальные не вывозят.       Разделившись на подгруппы, в последний раз проговариваем последовательность действий. Слышно канонаду огненных техник с правого фланга. Наш план скоро будет раскрыт.       Инузука и Акимичи отвлекают внимание клонами. Юичи из последних сил пытается держать лицо — ему досталось больше всех. Он истекает кровью, но сжимает зубы и кивает мне. Я отвечаю ему коротким кивком. Мы понимаем друг друга без слов.       Я начинаю. Шуншин — бесшумный, стремительный. Я настигаю обнаруженное скопление врагов — их около сорока. В момент становлюсь мишенью для всевозможных техник: огонь, земля, вода, режущий ветер — ничто для меня. Аура чакры обретает материальную форму. Огромный алый воин, несущий разрушение и страх, возвышается надо мной, защищая и нападая одновременно.       Вопли ужаса. Страх неизвестного. Я не упивался им — я просто делал то, что должен. Они облепили меня словно мухи, пытаясь пробить защиту. Бесполезно. Я давил их, не оставляя шансов.       Чакра на исходе, а враги всё поступают и поступают: сверху, слева, справа. Бесконечно.       Словно дух покинул тело. Сусаноо испарился с моей волей. Я выстрелил сигнальным огнём — путь открыт.       Дыхание давалось с трудом. Это конец. От бессилия опустил голову. Где-то за спиной рвались взрывы, кричали раненые, пахло кровью и палёной землёй. Я опустился на колено, не в силах больше стоять.       Я чувствовал, как мимо пробегали мои «товарищи», на чью помощь я так надеялся. Ошибка. Я кряхчу, пытаясь привлечь внимание. Лишь тихое «Помогите» вырывается из меня вместе с кровью. Небо заволокло тучами.       Простите, Судзу, мама. Я сделал всё, что смог.       Рядом кто-то приземлился. У меня ещё есть шансы. Не могу разобрать кто это — глаза залиты кровью, мир расплывается в красной пелене. Чакра… это Фугаку. Он не забыл меня. — Эй-эй-эй, Хидео! Не засыпай, брат! — его голос дрожит, он хватает меня за плечи, пытается удержать. — Сюда идёт отряд, они тебе помогут. Говори со мной, открой глаза. Хидео!       Я решил послушаться. Фугаку слушал, не отвлекаясь, склонившись надо мной, и я знал — он запомнит каждое слово. — Фу-кха-кха-гаку… — кровь заливает горло, я давлюсь ею, но говорю. — Моя жена, мой сын… пригляди за ними… сделай из моего сына достойного человека. Прошу. Кха-кха. Так было задумано изначально, Брат. Я должен был умереть. Никому не доверяй в Деревне — они все в доле. Хокаге… в заблуждении. Они будут уничтожать нас по одному…       На плечо Фугаку легла рука шиноби в маске. — Мы ему поможем, Фугаку-сама. Присоединяйтесь к остальным, — произнесло лицо в маске птицы. Голос был ровным, бездушным. — Держись, Хидео, — Фугаку сжал мою руку. — Всё будет хорошо, ты увидишь.       Наивный.       Он исчез. Моё тело окружили пять масок АНБУ. Они не собирались помогать мне. Их маски птиц напоминали стервятников. Я без сил мог лишь наблюдать за сим безумием.       За ними приземлился Старейшина Деревни в сопровождении телохранителей. Рука его выглядела страшно — словно запечатанная в каком-то булыжнике, иссиня-чёрная, с неестественно вытянутыми пальцами. Я чувствовал исходящую от неё чужеродную чакру.       Стервятники расступились перед ним. Старейшина подошёл вплотную. Иронично: на фоне слышна бесконечная канонада взрывов и криков, а они решили так грязно и тихо расправиться со своим. Репутация Деревни превыше всего.       Данзо наклонился ко мне, чтобы я видел его уродливый старческий лик вблизи. Глаза его — один настоящий, второй — пустая глазница под повязкой — смотрели на меня с холодным расчётом. Я усмехнулся, глядя на него в упор, не отводя взгляда. — Учиха Хидео. Головная боль всей Деревни, — голос его был тихим, почти ласковым. — Ты, видимо, забыл реальную расстановку сил в Конохе, оттого и лежишь тут сейчас еле живой. Всё, что я когда-либо делал, было на благо Деревни. Сейчас ты умрёшь во благо нашей Деревни. И так как ты достаточно уже попил моей крови, слушай.       Он наклонился ещё ниже, почти касаясь моего уха губами. — Я своими руками придушу каждого младенца Клана Учиха. Я убью каждого из этого гадкого клана — медленно и мучительно. Твоя мать будет корчиться от боли и страха, пока я буду лишать её остатков кислорода. Я выпотрошу твою жену и убью твоего сына в зародыше, чтобы твоя гнилая воля не дала ростков.       Я вспыхнул. В теле, которое уже должно было быть мёртвым, нашлась последняя искра.       Одним ударом я лишил урода левого глаза. Пальцы вошли в глазницу с влажным хрустом. Старик взвыл, но я уже не слушал. Собрав остатки воли в кулак, я взобрался на него, вбивая каждое слово в его искажённое лицо: — ТОЛЬКО. ПОПРОБУЙ. КОСНУТЬСЯ. МОЕЙ. СЕМЬИ. УРОД. Я вас, блять, всех ненавижу, двуличные твари!       И я наложил на него своё самое жуткое гендзюцу. Не то, что убивает. То, что ломает. Он завизжал, тело его сковало спазмами, он залился пеной. Эта техника смешивает мозговые процессы в необратимую кашу. Он запомнит этот урок надолго. Если вообще сможет.       Пока он задыхался, меня оттащили. И стали избивать.       Я перестал чувствовать где-то к десятой минуте. В голове встал шум — ровный, белый, как снег. Моё тело стало мясом — без единого живого кусочка кожи. — Извлекаем, — услышал я сквозь гул.       Боль пришла не сразу. Сначала давление, потом — пустота. Мои глаза покинули орбиты.       Конец.       Но я думал. О Судзу. О её кудрях, которые вечно лезли в лицо. О её смехе. О её руке на моём плече. О том, как она сказала: «Здесь кто-то есть». Я хотел увидеть сына. Хотел научить его всему. Хотел, чтобы Судзу никогда не плакала.

Я хотел жить.

      И пока они гоготали надо мной, посчитав меня мёртвым, я позволил вскрыться самым искренним мыслям.       Мир шиноби… бесконечно жесток. Чего стоила моя борьба? Уничижительное бессилие перед системой.       Ужасающий истерический гогот, казалось бы, из уже мёртвого человека разразился из моих уст. Это был мой сардонический смех. — ХА-ХА-ХА-ХА-ХА!       Эта боль. Эта ситуация. Этот абсурд. Я напугал их не на шутку. Кто-то упал в паническом припадке — моя аура чакры напиталась моей волей. — Бешеная псина! Свяжите! Добейте его!       Меня привязали к стволу столетнего древа. Я стал неестественно подёргиваться. В меня прилетело с десяток кунаев… с пометкой «Коноха».       Я отдал последний вздох этому лесу. Чтобы на следующий день Фугаку, прижимая к себе мой уже хладный труп и видя эти проклятые кунаи, сказал: — Коноха убила моего брата.

POV Шисуи

Это был не подарок. Мне указали моё место. Вот что бывает с теми, кто пытался гнуть свою линию, не учитывая всей сложности ситуации. И это заставило меня напугаться не на шутку.       Они сделали фото моего мёртвого, истерзанного, привязанного к древу отца — в доказательство окончания операции «Вой». В итоговой сводке значилось: двое умерли при неизвестных обстоятельствах, один потерял дар речи, оставшиеся страдают паническими атаками. Данзо-сама в тяжёлом состоянии.       Это было убийство. Как бы я ни закусывал губу, слёз не удалось сдержать. Они текли по щекам, падая на пожелтевшие листы дела, расплываясь по чернилам, по лицу отца, по его глазам, присыпанным пеплом. Я закрыл рот рукой, пытаясь не издать ни звука.       В дверь постучали. Не услышав ответа, вошли. Я поднял глаза — Фугаку, с порцией пропущенного мной ужина, замер на пороге. Он отложил поднос, присел рядом и прижал меня к себе, по-отечески гладя по плечу. Сам стал осматривать материалы Корня. — Шисуи, сынок… прости. Я виноват перед тобой, перед вами…       Я не знал, что ответить. Злости на него я не чувствовал. Только пустоту и тяжёлую усталость.       Он рассказал, что произошло. Как доклад отца признали «ослушанием». Как Фугаку уверяли, что помогут. Как он обнаружил кунаи Корня на месте. Как беременность моей матери стала предметом беспокойства всего Клана. Как все пугались меня первое время — слишком похож на отца, тот же взгляд, та же аура. — Ты был слишком похож на него, — тихо сказал Фугаку, глядя на фотографию. — Но я знал, что ты сохранишь веру в путь ниндзя. Ты всегда немного отличался от всех.       Рассвет застал нас за этим столом. Фугаку разогрел мне ужин, пока я собирал материалы дела. Цветы… чувство юмора у Третьего не отнять.       Мы пошли на могилу отца. Я принёс эти цветы — огромный букет, который стоял на моей кухне, насмехаясь надо мной. На фото он всё так же строг. Глаза его смотрят сквозь меня, сквозь время, сквозь эти девятнадцать лет, которые он не увидел.       Я стоял у старого, поросшего мхом камня, сжимая в пальцах стебли, и смотрел на чёрно-белое лицо, которое смотрело на меня в ответ. Я не знал его живым. Только по этим снимкам, по рассказам Фугаку, по редким обрывкам, которые успела передать бабушка — пока была жива. Она умерла, когда мне исполнилось шесть. С тех пор я приходил сюда один.       Он не вернётся. Никогда. Никогда больше не войдёт в дом, не снимет обувь на пороге. Никогда не увидит, каким я стал. Не услышит моего имени из моих собственных уст.       Я медленно опустился на колени, не замечая, как сырая земля пропитывает ткань. Положил цветы на могилу. Пальцы дрожали, когда я поправлял стебли, чтобы они не упали. — Я вырос, — сказал я вслух. Голос прозвучал глухо, будто из колодца. — Я стал шиноби. Я… я стараюсь быть достойным. Твоим сыном.       В горле встал ком. Я не плакал — я давно разучился плакать. Но внутри, в той самой глубине, куда я никому не позволял заглядывать, что-то сжалось до боли. Боль не отпускала — она была со мной всегда. С того дня, как бабушка, гладя мои кудри, сказала: «Твой отец был героем. А твоя мать… она очень тебя любила. Она отдала за тебя жизнь». А потом бабушка легла и больше не встала. Мне было шесть. Я остался один.       Я никогда не видел Судзу. Только её кудри — мои кудри. Только её смех — тот самый, который бабушка вспоминала перед сном, когда я был маленьким. Я убил её, даже не родившись.       Отец ушёл раньше, чем я успел сделать первый вдох. Бабушка продержалась шесть лет — ровно столько, чтобы я запомнил её голос. А потом и она оставила меня.       Я сжал челюсти так, что заныли зубы. В висках запульсировало. Боль пришла не сразу — сначала тяжесть, потом покалывание в кончиках пальцев, потом спазм в груди, который перехватил дыхание. Я замер, боясь пошевелиться. Девятнадцать лет я носил эту боль в себе, и она никогда не становилась легче. — Шисуи? — голос Фугаку прозвучал откуда-то издалека. — Ты как?       Я не ответил. Не мог. Слова застревали в горле, перекрытые комом, который я научился проглатывать ещё в детстве. Когда бабушка умерла, я понял, что больше некому будет держать меня за руку. С тех пор я держался сам.       Мать умерла, так и не увидев моего лица. Отец лежит здесь, под слоем сырой земли. Бабушка успела только сказать, что они меня любили, и ушла следом. А я — я просто жил. Жил, пока они умирали один за другим.       Я медленно поднялся, чувствуя, как ноют колени. Поправил цветы, которые уже начал сдувать ветер.       Я защищу твою волю. Чего бы мне это ни стоило.