Интерлюдия IV. Кровь вокруг её головы походит на нимб

Интерлюдия IV. «Кровь вокруг её головы походит на нимб»

«…Кровь вокруг её головы походит на нимб. Её ноги поджаты, её руки сломались, как тонкие ниточки. Но её лицо так безмятежно. Я думаю, это от того, что когда она умирала, она чувствовала мгновение ветра на своём лице…»

Налини Сингх «Во власти чувств» («Played by Fire»).

Лин POV

Когда он в моих объятиях, и всё, что я слышу, — это его тихое дыхание и ровное биение сердца, я понимаю: это сердце бьётся с того дня, как он родился. Я чувствую, как его грудная клетка медленно поднимается и опускается под моей ладонью. Он спит — по-настоящему, впервые за эти дни. И внутри он всё тот же маленький мальчик, каким был когда-то, просто вырос снаружи. У него всё ещё есть свой маленький мирок в голове, свои мысли, своя манера хмуриться во сне, своя привычка искать рукой мою, даже когда сознание уже отключилось.       Я провожу пальцами по его волосам — они мягкие, путаются в пальцах, и я распутываю кудри, один завиток за другим. В такую минуту он кажется мне не шиноби S-класса, не героем войны, а просто… моим. Только моим. И я осознаю, как сильно люблю его не только за то, кем он стал, но и за то… кем он всегда был. Даже не зная этого сам.       Он пришёл ко мне снова под вечер. Я услышала его шаги за два квартала — он не скрывался, не крался, просто шёл, опустив плечи, и я уже знала: что-то случилось. Когда он вошёл, в его глазах была такая усталость, что у меня заныло под ложечкой. Он не сказал ни слова, просто обнял меня, уткнулся лицом в мои волосы и выдохнул. Весь. — Побудь со мной, — попросил он. Даже не попросил — выдохнул.       Что же случилось за эти три дня в Конохе? Что за груз он принёс на своих плечах, что даже говорить об этом не может? Или, может быть, груз этот был во мне всё это время, и он лишь начал его чувствовать?       Он лежит, побеждённый, на моих коленях, устроившись так, будто это его законное место. Я глажу его по голове, и он закрывает глаза. Его ресницы длинные, с лёгким изгибом, они дрожат, когда я касаюсь виска. В комнате тихо, только ветер с балкона шевелит занавески и доносит запах ночной Конохи — мокрой листвы, дыма из чьих-то печей, далёкой магнолии.       Его кудри привычно подрагивают на сквозняке. Лоб невероятно горяч — я прижимаю тыльную сторону ладони, и жар обжигает. Сильное давление, видимо, это «что-то» высасывает из него последние силы. Под глазами залегли тени — не просто усталость, а что-то глубже, въевшееся. Я знаю, что это. Я видела это раньше, в первые месяцы после того, как… поняла, что я наделала.       Мой бедный, самый бедный герой. Отчего над тобой так жестока судьба? Или это я — его судьба? Его проклятие?       Он засыпает. Я чувствую, как тяжелеет его голова на моих коленях, как расслабляются плечи. Он тихо сопит, и иногда его брови сдвигаются к переносице — ему что-то снится. Я глажу его по щеке, провожу пальцем по шраму, которого раньше не было. Он даже не сказал, откуда он. Такой уязвимый — и похож на дитя. Я шепчу ему лечь на диван, и он послушно перебирается с колен на взбитые подушки, даже не просыпаясь. Я укрываю его пледом, поправляю волосы, убираю прядь со лба. И смотрю. Даже сейчас, во сне, его тело напряжено. Я знаю: его инстинкты ниндзя не дремлют никогда. В любую секунду он может проснуться и нанести удар. Особенно сейчас.       Это знание успокаивает меня и пугает одновременно.

***

Многие девушки хотели бы быть на моём месте. Многие завистливо и презрительно судачат за моей спиной. Грязные слухи тянутся за мной шлейфом, въедаются в кожу, липнут к одежде. Я слышу их каждый раз, когда выхожу за порог. Стоит знать одно — всё это неправда. Я бы никогда не изменила любимому. Я дала слово. Но они правы в одном: ни перед чем не остановлюсь. Только не ради денег и не ради статуса.       Лавка травницы на первом этаже моего дома — маленькое царство сушёных кореньев и стеклянных банок с настойками. Свет фонарей льётся мягко, янтарно, и я всегда любила этот час — когда улицы пустеют, а в воздухе витает запах успокаивающих сборов. Сегодня мне нужны мелисса, валериана и что-нибудь для его головной боли. Я перебираю пучки, принюхиваюсь, выбираю самые свежие.       Шёпот начинается, едва я переступаю порог. — Почему Учихе досталась эта потаскуха? — Я вчера видела её с Нарой, а позавчера — в объятьях Хьюги. Всё и так понятно… — Стерва! — Подстилка Хокаге!       Они не скрываются. Они хотят, чтобы я слышала. Хотят, чтобы мне было больно. Я чувствую, как кровь приливает к щекам, как пальцы сжимают пучок мяты так, что сок выступает на ладони. Разворачиваюсь. Они — трое, в тёмных одеждах, с лицами, перекошенными злобой и завистью. Я узнаю Мэй — дочь торговца рыбой, вечно недовольную, вечно ищущую, кого бы укусить.       Я хватаю её за грудки, впиваюсь ногтями в кожу через тонкую ткань. Она вскрикивает. — Если тебе есть что сказать, говори мне в лицо!       Отталкиваю, и она налетает на стенд с коробочками. Те падают, раскатываются по полу. Шорох. Аплодисменты? Нет, просто смех. «Чокнутая», «ведьма», «шлюха». — С тобой у меня нет никакого желания общаться, — цедит Мэй, поправляя ворот. — В тебе нет ничего святого. Ты ни перед чем не остановишься, если речь о деньгах, да? Учиха никогда не был твоего уровня. Легкой жизни захотелось? Однажды он прозреет…       Томат. Сочный, тяжёлый, он летит из моей руки и шлёпается ей прямо в лицо. Красная мякоть разлетается по щекам, по волосам, капает на грудь. Она шипит, как ошпаренная кошка, размазывая пальцами сок. — Ой, на вас что-то упало! — я даже не стараюсь скрыть усмешку. — Хватит следить за чужой жизнью, займись своей, Мэй. Твоя карьера жены сапожника, кажется, идёт не очень, раз у тебя есть время на сплетни.       Она хочет ответить, но я уже разворачиваюсь. Подбираю рассыпанные коробочки, кладу их на место, кидаю аптекарю монету. Забираю пакет с травами и ухожу, чувствуя на спине десятки взглядов.       Бесите. Это уже моё дело — что будет, когда он узнает. Какое вам до этого дело, если вы просто завидуете, что он выбрал меня?

***

Я открываю дверь тихо, но он всё равно просыпается. Мгновенно. Одним движением поднимается с дивана, и я вижу, как его глаза на долю секунды вспыхивают алым — прежде чем он узнаёт меня и расслабляется. Я слышу, как скрипят половицы под его шагами — он идёт ко мне, сонный, взъерошенный, с отпечатком подушки на щеке. — Всё… в порядке? — его голос низкий, с хрипотцой, он звучит у самого моего уха, когда он обнимает меня сзади. Голова на плече, нос трётся о шею, втягивает мой запах. Он как будто подзаряжается от меня, и я чувствую, как напряжение покидает его мышцы. — Я слышал тебя.       Я замираю с пучком мелиссы в руке. Слышал? Значит, слышал всё. Или почти всё. Я не спрашиваю, он не объясняет. Просто стоит, дышит мне в шею, и его дыхание согревает, даже когда должно бы щекотать. — Ты злилась, — констатирует он. — Что-то случилось? — Ничего, — говорю я слишком быстро. — Просто… базарные сплетни. Не бери в голову.       Он не верит. Я чувствую это по тому, как его пальцы сжимают мою талию, как он прижимается плотнее. Но вместо вопросов он просто целует меня в шею — один раз, потом второй, третий, оставляя дорожку из лёгких, почти невесомых прикосновений. Я пытаюсь сосредоточиться на травах, но мои руки дрожат.       Кто бы мог подумать, что Учиху успокаивает не ледяной душ, а простое поглаживание по голове и тихий голос? Что он может быть таким… тёплым. Таким уязвимым.       «Я весь твой», — сказал он однажды. И был серьёзен. А я… я чувствую себя последней тварью, потому что не могу ответить тем же.       Он жмётся ко мне, как к последнему острову надежды. И я боюсь, что однажды этот остров уйдёт под воду. Проблема только в том, что меня он не отпустит. Даже если узнает правду. Даже если возненавидит. Он будет держаться за меня, потому что больше не за кого.       В полумраке кухни, освещённой только бледным светом луны, он выглядит иначе. Не таким, каким я вижу его днём — мягким, немного застенчивым, всегда готовым улыбнуться. Сейчас в нём чувствуется то, что обычно скрыто под слоями усталости и самоконтроля. Его плечи — широкие, напряжённые, под тонкой тканью проступают чёткие линии мышц, перекатывающихся при каждом движении. Он не массивный, не грузный — в нём есть та особая, текучая сила, которая делает его движения неуловимыми. Когда он идёт, кажется, что он не касается пола, а скользит над ним, и каждый мускул под кожей работает как часть единого, отлаженного механизма.       Я видела, как двигаются эти мышцы в бою — быстро, смертоносно, с такой грацией, что захватывает дух. Но сейчас, когда он наклоняется ко мне, опираясь руками о столешницу по обе стороны от моего тела, я вижу их иначе. В тусклом свете тени ложатся на его предплечья, на плечи, на грудь, очерчивая каждый бугорок, каждую впадину. Он даже не напрягается — просто стоит, но в этом спокойствии есть что-то хищное, завораживающее.       Я задерживаю дыхание.       Его лицо в полумраке кажется вырезанным из слоновой кости — острые скулы, чёткая линия челюсти, лёгкая небритость, которую он всегда забывает свести. Но главное — его глаза. Даже когда Шаринган не активен, его глаза — это бездна. Чёрные, глубокие, они смотрят на меня с такой интенсивностью, что у меня перехватывает горло. А когда на них падает свет, в глубине зрачков проступает едва уловимое алое мерцание — словно тлеющие угли, готовые разгореться.       Сейчас, в темноте, я знаю, что он не активировал додзюцу. Но я всё равно чувствую их. В памяти всплывают моменты, когда я видела его Шаринган во всей красе — томоэ, кружащиеся в бешеном танце, алый свет, заливающий его лицо, делающий его чужим, пугающим. Эти глаза видели смерть. Видели её так близко, что она оставила в них свой след. И каждый раз, когда они обращаются на меня, я чувствую, как внутри всё замирает — и от страха, и от чего-то другого, более древнего, что я не умею называть словами.       Я боюсь этих глаз. И в то же время не могу отвести взгляд. Потому что в них — он. Весь.       Он наклоняется, и его губы касаются моей шеи — медленно, почти невесомо, но я чувствую, как напрягаются мышцы его спины под моими пальцами. Потом сильнее. Потом его зубы смыкаются на коже, и мир сужается до этой точки — до тепла его дыхания, до жёсткости его рук, которые сжимают мои бёдра, приподнимают, прижимают к столешнице. Я теряю счёт времени.

***

Чай давно остыл. Я снова обнаруживаю нас в спальне, и не помню, как мы сюда попали. Он лежит на спине, смотрит в потолок, и лунный свет скользит по его лицу, высвечивая резкие скулы, глубокие тени под глазами. Я лежу рядом, вычерчивая на его груди узоры.       Я знаю каждый сантиметр его тела. Знаю, как играют мышцы на его спине, когда он оборачивается на звук. Знаю, как напрягаются его плечи, когда он держит катану. Знаю, как подрагивают пальцы, когда он устал, но не показывает этого. Сейчас я вижу его беззащитным — расслабленные мышцы, медленное дыхание, полуприкрытые веки. Но даже в этом расслаблении есть что-то, что не даёт мне забыть, кто он.       Его тело — не просто тело. Это оружие, выкованное годами тренировок, крови и пота. Каждый мускул знает своё место, каждый сустав помнит сотни ударов. Когда он двигается, даже сейчас, лёжа, я вижу эту внутреннюю собранность — он может вскочить и нанести смертельный удар быстрее, чем я успею моргнуть. Это знание всегда со мной.       И его глаза. Даже закрытые, они напоминают о себе. Я помню, как впервые увидела Шаринган вблизи — сердце ухнуло в пятки, и я чуть не пустила в ход печати. А потом он улыбнулся, и страх смешался с чем-то другим, чему я не сразу нашла название. Теперь я знаю. В его глазах — алый омут, в котором можно утонуть, если смотреть слишком долго. И я тону. Каждый раз, когда он смотрит на меня, я чувствую, как внутри разгорается жар — опасный, почти болезненный, от которого кружится голова.       Я не говорю ему об этом. Никогда.       Но в эти ночи — когда он сбрасывает всю свою броню, когда остаётся только он, без миссий, без долгов, без шарингана, который делает его неуязвимым, — я чувствую то, что не могу объяснить словами. В эти ночи он принадлежит мне. Не Деревне. Не клану. Не тем, кто дёргает за ниточки. Мне.       Я люблю эти ночи. И не только за то, что он становится моим. Я люблю их за то, что в темноте исчезают все роли. Он перестаёт быть легендарным Учихой, я перестаю быть горячей Узумаки. Остаются только тела — горячие, живые, настоящие. Я люблю, как его мышцы перекатываются под моими пальцами, как он замирает на мгновение перед тем, как войти в меня, будто собирается с духом. Люблю, когда он теряет контроль — это случается редко, и каждый раз я ловлю себя на мысли, что хочу видеть это снова и снова. Как его дыхание сбивается, как он сжимает простыни, как его лицо искажается не от боли, а от удовольствия, которое он не может сдержать.       В эти моменты он не идеальный шиноби. Он просто мужчина, который хочет меня. И это пьянит сильнее любого зелья.       Я люблю, когда он целует меня так, будто я — его последний глоток воздуха. Когда его руки сжимают мои бёдра, оставляя синяки, которые потом будут напоминать о нём несколько дней. Когда он шепчет моё имя в темноту, и в его голосе слышится то, чего он никогда не скажет при свете дня. Я люблю чувствовать его внутри — горячего, тяжёлого, живого, — и знать, что в этот миг он ни о чём другом не думает. Только обо мне. О нас. О том, как хорошо нам вместе.       Я люблю эти ночи ещё и потому, что только в них я могу быть честной. Без масок, без притворства. Я могу прижиматься к нему, кусать его плечо, царапать спину, стонать громко, не боясь, что кто-то услышит и осудит. Я могу плакать от удовольствия, и он не спросит, в чём дело. Он просто обнимет крепче и поцелует в висок. А утром мы будем пить чай и делать вид, что ничего не было.       Но было. И я буду помнить каждую секунду. Потому что в этих ночах — вся наша правда. Та, которую мы не можем произнести вслух.       На его шее — мои следы. Я оставляла их жадно, словно метила территорию. Красные, фиолетовые, синие — они расползаются под кожей, как чернила на промокашке. Грудь, торс — всё в царапинах, которые он даже не почувствовал. Я провожу пальцем по одной из них, и он вздрагивает, поворачивает голову. На его лице — уставшая полуулыбка. «Спасибо», — говорит она. Без слов. Просто взгляд.       Я улыбаюсь в ответ, и он закрывает глаза. Засыпает. Слишком беззащитный.       Я выпутываюсь из его объятий, стараясь не разбудить. Добираюсь до ванной. В зеркале — чужая женщина. Потекший макияж, спутанные волосы, тёмные пятна на бёдрах, на груди — там, где его пальцы держали слишком сильно. Я поворачиваюсь, осматриваю себя. Синяки. Засосы.       Я включаю воду. Струи смывают остатки ночи, и я стою, прислонившись лбом к кафелю, слушая, как вода стекает по телу.       Тело помнит. Каждый сантиметр кожи хранит следы его пальцев, его губ, его дыхания. Там, где он держал меня за бёдра, остались тёмные отпечатки — я провожу по ним пальцами, и они отзываются тупой, тягучей болью, похожей на удовольствие. Шея горит — он целовал её так, будто хотел оставить свой запах навсегда. Я поднимаю руку, касаюсь, и чувствую, как под кожей пульсирует. Грудь саднит от царапин — моих, я оставляла их, когда мир сужался до одной точки. Внутри всё ещё дрожит, и я не могу понять, от чего — от холода воды или от того, как он сжимал меня, когда кончал, уткнувшись лицом в мои волосы.       Я помню его стоны — тихие, сдавленные, которые он всегда пытается заглушить, но я слышу. Слышу каждый раз. Помню, как его спина выгибалась под моими ладонями, как мышцы перекатывались под кожей, как он напрягался, а потом обмякал, тяжело дыша, и я чувствовала его сердцебиение — бешеное, сбивчивое, а потом медленное, ровное. И в этот момент он был совсем беззащитным, и это пугало меня больше, чем его Шаринган.       Тело гудит. Где-то глубоко, в самом низу живота, ещё теплится остаточная пульсация, напоминая о том, как он двигался во мне — сначала медленно, потом быстрее, сбивая дыхание, заставляя меня забывать, кто я и где мы. Мои колени до сих пор слабые, и я опираюсь о стену, давая воде смыть с меня всё — его запах, его прикосновения, эту смесь боли и нежности, которая остаётся после каждой нашей ночи.       Но запах не смывается. Он въелся в кожу, в волосы, в лёгкие. Я вдыхаю и чувствую его — горьковатый, с нотками дыма и чего-то сладкого, что не могу назвать. Я вдыхаю и понимаю, что он во мне. И это пугает больше, чем все слухи, больше, чем тени на стенах, больше, чем то, что я должна сделать.       Я закрываю глаза, и под веками — его лицо, его руки, его глаза, которые смотрят на меня даже в темноте. Я хочу запомнить это. Ведь однажды всего этого не станет.       Тихо. Очень тихо. В комнате — его дыхание, мерное, спокойное.       А потом — шёпот. Сначала тихий, потом громче, отрывистый, сдавленный. Слова не складываются в связное, только обрывки: — Нет… не надо… пожалуйста… не забирай…       Я замираю. Сердце пропускает удар. — Кто… кто ты?.. Не подходи… не подходи ко мне…       Его голос срывается на хрип, и я выключаю воду, прислушиваюсь. Тело дёргается — я вижу это сквозь приоткрытую дверь. Он мечется между сном и явью, и его лицо искажается гримасой боли. Пальцы сжимают простыню так, что она трещит. Он борется с тем, что я сделала. С тем, что я в нём оставила.       Я выхожу из ванной, вытираясь на ходу. В комнате темно, только луна и его силуэт на кровати. Он стонет, сжимает простыню, пальцы белеют. Я медленно подхожу, протягиваю руку к его плечу. — Шисуи?..       Он открывает глаза. Но не сразу. Секунду его взгляд пуст, сквозит куда-то сквозь меня, туда, где ещё идёт бой, где падают товарищи, где реки крови и горы тел. Он не видит меня. Он видит то, что уже случилось, но продолжает жить в нём. Что прорывается в каждом сне, в каждом моменте слабости.       В темноте его глаза вспыхивают — два алых угля, горящих ровным, пугающим светом. Шаринган активирован. Томоэ вращаются медленно, ритмично, и в этом вращении есть что-то гипнотическое, нечеловеческое. Свет луны отражается в них, дробится, умножается, и кажется, что эти глаза видят не меня — что-то сквозь меня, что-то, что я не могу и не хочу знать. Мою вину. Мою работу. То, что я вырезала из него.       Его тело уже не спит. Мышцы напряжены, готовы к броску. Он дышит часто, неглубоко, как перед атакой. Он ждёт удара. Ждёт врага. Или меня, которая сделала его таким.       Я видела его Шаринган сотни раз. Но каждый раз, когда он смотрит на меня так, внутри всё обрывается.       Я пытаюсь сделать шаг назад — но тело не слушается. Ноги становятся ватными, колени подгибаются. Воздух вдруг становится густым, тягучим, его невозможно вдохнуть. Я открываю рот, но вместо воздуха внутрь заливается паника. Грудная клетка сжимается, будто кто-то стягивает рёбра невидимыми верёвками. Сердце колотится где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев — везде сразу.       Его глаза — алые, бешеные — смотрят на меня, и я знаю, что он не узнаёт меня. В эту секунду я для него — враг. Цель. Угроза. И я чувствую, как по спине течёт холодный пот, как ладони становятся липкими, как мир сужается до одной точки — его руки, которая сейчас сомкнётся на моём горле. В ушах нарастает звон, заглушая всё. Я не слышу своего дыхания. Не слышу, как бьётся сердце. Я слышу только этот звон — высокий, пронзительный, готовый разорвать меня изнутри.       Он не нападает на меня. Он нападает на то, что я в него вложила. Он сражается с тем, кого я из него сделала.       Я не успеваю отшатнуться. Его пальцы смыкаются на моём запястье, и я чувствую, как кости трутся друг о друга. Он сжимает — и мир сужается до этой боли. Я пытаюсь вырваться, но он держит одной рукой, и его силы хватает, чтобы удержать меня на месте. Слёзы текут сами собой, я кричу его имя, но он не слышит. Или не может остановиться. — Шисуи, больно! Шисуи!       В его глазах — красное месиво, томоэ кружатся всё быстрее, и я вижу там себя — маленькую, испуганную, замершую в панике. И за мной — тени того, что я натворила.       Я не могу дышать. Горло сжато, хотя он держит меня за руку, а не за шею. В груди разрастается пустота, которая не хочет наполняться воздухом. Я пытаюсь сделать вдох — выходит только короткий, рваный всхлип. Ещё один. Ещё. Кажется, что я задыхаюсь, что сейчас потеряю сознание, что это никогда не закончится. Мир расплывается, края предметов теряют чёткость, луна превращается в одно белое пятно.       Я получаю сполна за то, что сделала.       Я складываю печати. Одной рукой. Пальцы дрожат, но последовательность въелась в память.

Ами — Каги — Фу — Рэй — Дзё — Баку

      Паралич накрывает его мгновенно. Он выгибается на кровати, из горла вырывается звук, которого я никогда от него не слышала — хриплый, звериный, полный боли. Его хватка разжимается, и я отступаю, прижимаясь спиной к стене. В груди колотится сердце. В ушах звенит.       Его глаза закатываются, томоэ продолжают крутиться, даже когда веки опускаются. Потом — тишина. Он обмякает, голова падает на подушку, дыхание выравнивается.       Я стою, прижимая к груди онемевшую руку, и не могу остановить дрожь. Слёзы капают на пол. Я смотрю на него — спящего, безмятежного, и внутри меня что-то рвётся. Его ресницы дрожат. Его губы приоткрыты. Сейчас он похож на ангела, а минуту назад я видела в его глазах ад. Ад, который я для него создала.       Я причиню тебе ещё много боли.

***

Рассвет приходит медленно, серый, с низкими тучами. Я сижу на кухне, обхватив кружку с остывшим чаем, и смотрю, как он пьёт свой — маленькими глотками, не поднимая глаз. Он беспокоен. Я вижу это по тому, как он крутит кружку в руках, как избегает смотреть на синяки на моём запястье. Он ничего не помнит. — Ты… напал на меня, когда я попыталась приблизиться, — говорю я, и голос звучит ровно, хотя внутри всё дрожит. — Был не в себе. Что… тебе снилось?       Он поднимает глаза. Смотрит на мою руку — и я вижу, как его лицо меняется. Ужас. Отвращение к себе. Он зажимает переносицу, отворачивается, и его плечи напрягаются. — Прости… прости, прошу! Я просто… болван, идиот. — голос срывается, и он резко встаёт, начинает ходить по кухне, не находя места. — Извини, я больше не останусь… так не должно быть. Эта реакция… я не хотел тебя обидеть.       Он хватается за голову, оттягивает кудри, и я вижу, как дрожат его пальцы. Мне жаль его. Мы оба изранены, но вину чувствует только он. — Что тебя так тревожит, Шисуи? — спрашиваю я, и мой голос мягче, чем я планировала.       Он замирает. Поворачивается ко мне, и в его глазах — такая тоска, что у меня перехватывает дыхание. Он трёт затылок, ищет слова, мнётся. — Это… просто кошмар. Ничего такого.       Я встаю, подхожу к нему. Беру его за руку — медленно, чтобы не напугать. Сжимаю так же, как он меня прошлой ночью. Смотрю в глаза. Они сейчас чёрные, обычные, без алого свечения. Но я знаю, что скрывается в глубине. Я знаю, что я там оставила. — Скажи.       Он сглатывает. Молчит. Потом начинает — тихо, сбивчиво, словно выплёвывает осколки стекла: — Это началось… когда я покинул Коноху. Сны — как эпизоды одного события. Все, кого я знал… кого любил… они пронзают друг друга в спину, заставляют меня смотреть, как гибнет всё, ради чего я жил. Сожжённая Деревня. Звереподобный ребёнок-кьюби. Хокаге, которого я не смог спасти… — Он замолкает, сжимает челюсти. — Эти образы не отпускают. — Это всего лишь сны, Шисуи. Не принимай близко к сердцу.       Он качает головой, и я вижу, что слова не достигают цели. Он уже завёлся, и теперь слова льются, не останавливаясь: — Самое омерзительное — я бессилен. Словно в чужом гендзюцу. Могу только смотреть. А когда пытаюсь вырваться — удар клинка в сердце. Но боль не от удара… она изнутри. Будто этот удар — что-то символическое. Будто… будто это я должен был там лежать. Понимаешь? Я должен был умереть, а они… они…       Он не договаривает, но я знаю. Я знаю, откуда эти сны. Каждую ночь он сражается с тем, что я от него спрятала. Каждую ночь он проигрывает. Каждую ночь он умирает — и просыпается, чтобы прожить это снова. — Ты перетрудился, — я натягиваю улыбку, ту, что должна его успокоить. — Отдохнёшь — и всё пройдёт.       Он выдавливает из себя улыбку. Кривую, слабую, но улыбку. Сам не верит. Я знаю, что простым отдыхом это не вылечить. Я знаю, откуда эти сны. Я тому виной.

***

Он уходит, когда солнце уже поднимается над крышами. Уходит — успокоенный, пристыженный, сжимающий в кармане свежий сбор трав. Я стою у окна, смотрю, как его фигура растворяется в утреннем тумане, и чувствую, как вместе с ним уходит что-то важное. Коноха просыпается. Где-то лает собака, из пекарни тянет дымком, на улицах появляются первые прохожие. Обычное утро. Обычная жизнь.       Я подношу ладонь к лицу. Следы его пальцев желтеют по краям, превращаются в сине-зелёные разводы. Я прижимаю руку к губам и чувствую, как губы дрожат. Боль прошла. Осталась тяжесть. И пустота.       В комнате ещё пахнет им — деревом, потом, чем-то горьковатым, что всегда исходит от шарингана после бессонницы. Я ложусь на его место, вдыхаю этот запах, смотрю в потолок.       Сколько ещё таких ночей у нас осталось? Сколько ещё раз он будет просыпаться в холодном поту, не понимая, что его пугает?