Растает вместе с первым снегом

«Нам любовь на миг даётся. Тот, кто весел, пусть смеётся: счастье тает, словно первый снег».

Уильям Шекспир «Двенадцатая ночь»

Морозный воздух обжёг мои лёгкие, как только я переступил границу деревни. Студёный ветер тут же принялся колоть щёки острыми снежинками, а низкое зимнее солнце, отражаясь от белоснежного покрова, слепило так, что приходилось прищуриваться. Но внутри разливалось тёплое, почти обжигающее чувство — я наконец‑то дома.       Коноха жила в предновогоднем вихре. Улицы, укутанные пушистым снегом, напоминали ожившую гравюру: деревянные фасады домов с тёмными балками, красные тории, припорошённые инеем, и бесконечные гирлянды, которые оплетали каждый фонарь, каждую лавку, каждый уголок главной улицы.       Всюду кипела жизнь. У лотков с оденом и моти толпились люди — пар от горячих блюд смешивался с морозным воздухом, создавая причудливые завихрения. Старушки в тёплых юкатах торговали засахаренными фруктами и миниатюрными талисманами омикудзи, а мальчишки в вязаных шапках носились между прилавками, размахивая только что купленными бумажными ветряками.       Над крышами поднимался дым из чайных домиков, где за низкими столиками собирались семьи и друзья, согреваясь зелёным чаем и разговорами. Вдали, у храма, уже устанавливали гигантский кадомацу из сосны, бамбука и папоротника — символ грядущего благополучия.              Повсюду слышались смех, звон монет, перестук деревянных сандалий по обледенелому настилу. Кто‑то развешивал красные ноши — бумажные ленты с молитвами, кто‑то проверял фонари перед вечерним освещением. Даже снег, казалось, искрился особым, праздничным светом.       Я глубоко вдохнул — в морозном воздухе смешались запахи жареного каштана, мандаринов и свежесрубленной сосны. Сердце забилось чаще. Вот она, Коноха. Мой дом.       На мне кожаная куртка-авиатор с меховой отделкой на воротнике, которая придаёт образу некий стиль и уют. Сама куртка выполнена из качественной кожи, а мех добавляет тепла и комфорта. Под курткой — оливковый бронежилет который удобен и практичен. Спортивные штаны заправлены в утеплённые сапоги шиноби.       Сдав отчет на стойке регистрации, я держу путь лишь к ней — ведомый не просто ногами, а тем окрыляющим чувством, которое заставляет сердце биться чаще, даже когда усталость тянет вниз. Запах зимней Конохи — морозной свежести, дыма из печных труб и чуть сладковатый от кондитерской на углу — смешивается с предвкушением скорой встречи.       В цветочной лавке Яманака тепло, пахнет землей, зеленью и сотней нежных ароматов. За прилавком — Ино, одноклассница Саске, и её голос звенит, как колокольчик: — Доброго зимнего дня, Шисуи-са-ан! А я знаю, что Вам сегодня точно понадобится! — она тянется к садовым ножницам, и в её улыбке столько девичьего лукавства, что я невольно улыбаюсь в ответ. — И тебе доброго дня, Ино-чан. Что, Наруто и сегодня набедокурил? — подхожу к стойке, вытаскивая бумажник. — Ну... вы увидите, только поспешите — наш оранжевый ураган Конохи вот-вот смоется, — она протягивает букет белых лилий. Свежие, с капельками воды на лепестках, они пахнут чисто и нежно — именно так, как пахнут её волосы после мытья. — Вот, как Она любит. Будете брать конфеты?.. — Конечно, — киваю, и Ино добавляет маленькую коробочку с трюфелями, хитро подмигивая.       Удар входного колокольчика. Оставив в цветочном изрядную часть накоплений (но разве можно пожалеть деньги на её улыбку?), поднимаюсь на третий этаж этого же здания.       Мой бодрый шаг обрывается — в меня врезается Узумаки-младший. Весь его вид — сведённые к переносице брови, напряжённо суженные глаза, руки, спрятанные в карманы, — демонстрирует особую степень недовольства. Он выглядит скорее потешно, чем серьёзно, и я с трудом сдерживаю улыбку. — О, Наруто! Лин у себя? — приветливо улыбаюсь подростку.       Тот глядит исподлобья, явно прикидывая, что можно сказать, а чего лучше не стоит. — Ну... да. Правда, она вряд ли кого-то хочет видеть. Я это... пошёл, пока! — и даёт драпу по касательной. — Стоять... — мягко хватаю блондина за капюшон его куртки, отчего тот замирает и съёживается, как нашкодивший котёнок.       Наклоняюсь к нему, чувствуя, как он слегка напрягается в предвкушении — не страха, а скорее стыда: — Что на этот раз?       Сидя на лестнице, Наруто выкладывает мне свою нелёгкую долю. Опустив голову, я пытаюсь вникнуть в этот поток мыслей: снова Саске задирается... ушёл тренироваться с Сакурой, потому что Наруто — абсолютный бездарь... А он вовсе не такой, и вместо нормальных тренировок Третий посылает его учить контроль чакры и базовые техники клана Узумаки. Вот и поэтому: — Ну я и сказал ей, что мне не нужны её дурацкие уроки и она самый злой сенсей и дура вообще, — его голос к концу становится совсем тихим, и он вжимает голову в плечи, готовясь к нотации.       Я выдыхаю. Теперь всё понятно. — Может, попробуем извиниться перед Лин и найти новый способ ваших тренировок? — предлагаю мягко. — Нет! Ни за что! — он нахохливается, как воробей в клетке, — молчаливый, серьёзный, с взъерошенными светлыми волосами, похожими на одуванчик. — Наруто, ведь так... — только я открываю рот, как Узумаки применяет технику замены и оказывается на другой стороне улицы, игриво махая мне рукой и показывая зад. — ... неправильно.       Значит, без боя не сдашься. Откладываю покупки, даю Наруто фору в две минуты, потягиваюсь. Будут тебе «догонялки».       Шуншином мчусь по заснеженным крышам Конохи, едва успевая следить за юрким силуэтом впереди. Наруто петляет между дымоходами, с лёгкостью перепрыгивает промежутки, оставляя за собой сверкающие брызги снега, и его заливистый смех разносится над городом, смешиваясь со звоном сосулек. — Ну всё, теперь не улизнёшь! — кричу я и делаю решительный рывок.       Последний прыжок — и вот я настигаю беглеца у невысокого парапета. Легко прижимаю его к покрытой снегом черепице, смеюсь: — Попался!       Он хохочет, пытается вывернуться, но я уже начинаю щекотать его сквозь толстую куртку. Он заливисто смеётся, брыкается, а я в ответ закидываю горсть пушистого снега прямо на его капюшон.       Снег рассыпается искрящимся дождём, ребёнок хохочет ещё громче, пытается отбиться, но я продолжаю безжалостно щекотать и подбрасывать снег. Вокруг — заснеженный город, искрящийся в лучах зимнего солнца, а здесь, на крыше, только наш безудержный смех и сверкающие снежные брызги. И в этот момент я чувствую себя не взрослым шиноби, а просто мальчишкой, который играет с младшим братом. — Ладно-ладно, я извинюсь! Только, ха-ха, хватит! — захрипел он от гогота.       Через полчаса, нахохотавшись и навалявшись в снегу, с красными от холода лицами, мы доплелись до квартиры Лин. Она недовольно ждала нас на пороге — руки скрещены на груди, брови сдвинуты, но в уголках глаз уже прячется улыбка. Я поднимаю с пола подарки для неё, легонько подталкиваю Наруто вперёд. — Ты это... прости, пожалуйста, — бормочет он, склонив голову. — Ты совсем не дура, и тренировки твои не дурацкие... я так больше не буду.       Она довольно улыбается, и в этой улыбке — вся она: и строгая наставница, и заботливая женщина, и кто-то очень родной. — И ты меня прости, Наруто-кун. Я и правда прошу от тебя слишком много. Давай впредь будем внимательней друг к другу. Мир? — она наклоняется и выставляет мизинец в знак примирения. — Угу! — Он сцепляет свои пальчики с её и тут же бросается на шею, обнимая с такой искренней радостью, что у меня теплеет в груди.       Какая очаровательная сцена! Я и сам готов присоединиться к этому акту нежности, но сдерживаюсь, лишь любуясь ими.       Наруто отказывается от чая, и она его отпускает — мальчишка вылетает за дверь, напоследок одарив меня благодарным взглядом. Потом Лин поднимает взгляд на меня — и почему-то улыбка спадает с её лица. Она подходит, даёт мне лёгкую затрещину, но рука её мягкая, почти ласковая. — Ты хоть понимаешь, как это опасно? — ворчит она. — Ты же взрослый человек. Крыши, высота, снег… А если бы кто-то поскользнулся? Я же отвечаю за него...       Я пристыженно опускаю глаза, переминаясь с ноги на ногу, чувствуя, как под её пристальным взглядом начинаю краснеть. — Прости, — тихо говорю я и протягиваю свой презент.       Она смотрит на букет, на коробочку с трюфелями, и напущенная строгость тут же тает, сменяясь тем мягким светом в глазах, который я так люблю.       А потом она падает в мои объятия — доверчиво, расслабленно, всем телом прижимаясь к моей груди, и я чувствую, как её тепло проникает сквозь ткань куртки, согревая изнутри. Она трётся носом о мою грудь, словно оголодавшая по ласке кошка, и шепчет: — Я скучала.       Она поднимает на меня глаза — медовые, влажные, бесконечно родные. — Я скучаю по тебе, когда просыпаюсь, и скучаю, когда засыпаю. Я хочу, чтобы мы всегда могли быть вместе: каждый час, каждую минуту, каждую секунду, понимаешь?       Я глажу её по спине, чувствуя, как под пальцами расслабляются её мышцы, как она тает в моих руках. — И я. Давай побудем вместе хотя бы этот вечер. Есть возражения?       Она растягивается в улыбке, вертя головой, как ребёнок, и от этой улыбки у меня внутри разливается что-то тёплое, почти болезненное — такое сильное, что перехватывает дыхание.       В полумраке комнаты мерцает экран телевизора, отбрасывая зыбкие блики на стены. Премьера «Принцессы и снежного дракона» — фильма, который обожает чета Узумаки. Актриса оттуда им настолько нравится, что сюжет я знаю наизусть, хотя ни разу толком не смотрел. Я, конечно, не жалею, что неделю назад повёл их в Рамен Ичираку, но чувствовал я себя там порой даже лишним. За десять минут обеда они успели поссориться, помириться, обсудить все свойства рамена, способы его заварки и феномен актрисы Юкиэ Фудзикадзэ. Я просто сидел и слушал, улыбаясь, — потому что их голоса, их перепалки, их тепло были важнее любого разговора.       За окном — вихрь снежинок в свете фонаря. Они кружатся, медленно оседают на подоконнике, и где-то далеко слышно, как дети играют в снежки.       Она уютно устроилась у меня на коленях, укутанная в мягкий клетчатый плед. Голова на плече, волосы щекочут шею, пахнут яблоками и морозом. В её руках — миска с тёплым попкорном, на столике тихо шипит газировка. Она тянется к миске, предлагает мне пару зёрен. Я беру, едва касаясь её пальцев — они прохладные, и я накрываю их своей ладонью, пытаясь согреть. Она смеётся, прижимается ближе, устраиваясь удобнее. — Так хорошо… — шепчет она, и я чувствую её дыхание на своей шее.       Я накрываю её руку своей, переплетаю пальцы. Ни слов, ни суеты — только этот миг, только тепло, только мы. На экране что-то происходит — принцесса спасает дракона или дракон спасает принцессу, но я почти не смотрю. Я смотрю на неё — на отблески света на её лице, на тени от ресниц, на то, как она покусывает губу, когда переживает за героев. — Ты спишь? — шепчет она через час, когда фильм уже близится к финалу. — Нет, — отвечаю я, хотя глаза слипаются. — Просто... наслаждаюсь.       Она улыбается, поправляет плед, укрывая нас обоих, и я чувствую, как она расслабляется, как тяжелеет её голова на моём плече. Её дыхание становится ровным, глубоким — она засыпает.       Я не двигаюсь. Боюсь спугнуть этот миг. Только тихо глажу её по волосам, перебираю мягкие пряди, и где-то в груди разрастается то самое чувство — щемящее, нежное, бесконечное. Я готов стоять так вечность. Смотреть, как она спит. Чувствовать, как бьётся её сердце в унисон с моим.       Через час она начинает тихонько сопеть. Ощутив и себя достаточно сонным, я бережно поднимаю её на руки — она почти ничего не весит, но для меня она — целый мир. Она ворочается, хмурится во сне, но стоит мне чмокнуть её в лоб — и она успокаивается, прижимается щекой к моей груди, и на её губах появляется лёгкая улыбка.       Я укладываю её на кровать, поправляю одеяло, убираю прядь волос с лица. Наклоняюсь, целую в лоб, потом в щёку, потом в уголок губ — невесомо, чтобы не разбудить. — Сладких снов, — шепчу я.       Снова ударяюсь головой о низкий косяк двери (надо бы привыкнуть, но нет), и выхожу из её спальни. Диван жалобно проскрипывает под моим весом — уставший, как и я. Фильм уже показывает титры, и где-то на заднем плане играет тихая, нежная музыка.       Я прибираю мусор, убираю остатки ужина, складываю плед, которым мы укрывались. На кухне тихо тикает часы, за окном всё так же кружатся снежинки, а в комнате царит покой.       Я ложусь на диван, натягиваю одеяло до подбородка. В голове — её голос: «Я хочу, чтобы мы всегда могли быть вместе». На душе тепло и немного грустно. Грустно от того, что такие вечера случаются слишком редко. И тепло — потому что они всё-таки случаются.       Я закрываю глаза. В коридоре скрипнула половица — наверное, сквозняк. Или мне просто кажется.

***

Проснулся я от недовольного топота — босые ноги девушки весом сорок семь с половиной килограммов впечатывались в пол с неожиданной силой. Она стояла надо мной, держа в руках свою подушку, и в её глазах плясали искорки утреннего возмущения. — Что за дела!? — голос звонкий, но ещё сонный, отчего её строгость звучала скорее забавно, чем устрашающе.       Я даже не сразу понял, в чём дело. Перевернулся на другой бок, уткнулся носом в сгиб локтя, натянул плед на плечи и пробормотал: — Я даже проснуться не успел, за-а-ай... — зевок разорвал фразу, и я спрятал лицо в мягкую ткань. — Уже крики. Дай поспать. — Ты должен был спать со мной, болван! — и пуховая подушка прилетела мне в спину. Безобидно, почти ласково. Голова ещё кружилась после сна, тело тянуло обратно в негу, и я никак не реагировал, только глубже зарылся в плед. — Эй, рыбья головешка! — выпалила она, и я вздрогнул. Чёрт, откуда она узнала, что это прозвище меня раздражает?       Я не успел ни ответить, ни увернуться — она плюхнулась на диван следом за своей подушкой, занырнула мне под правую руку и прижалась всем телом. Тёплая, пахнущая сном и чем-то сладким, вроде ванили. — Тут не хватит места на двоих... — начал я сонно мямлить, всё ещё прикрывая глаза, но рука уже сама легла на её талию, притягивая ближе. — А мне пофек, — пробормотала она в мою грудь, и я почувствовал, как её пальцы вцепились в мою футболку, не желая отпускать.       Мы ворочались так почти до обеда — я пытался устроиться поудобнее, она — занять как можно больше пространства, но в итоге мы сплелись в какой-то уютный, тёплый клубок. Её дыхание щекотало шею, иногда она что-то бормотала во сне и прижималась сильнее. Я гладил её по спине, чувствуя под пальцами позвонки, мягкую ткань пижамы, тепло, которое разливалось по всему телу. В какой-то момент я вспомнил про собрание клана. Она уже уснула, забрав весь плед себе — только макушка торчала из-под вороха ткани, а одна босая пятка выглядывала с другого конца дивана. Я осторожно выскользнул из-под неё, стараясь не разбудить, и побрёл в ванную.       Там меня встретил целый арсенал: баночки, скляночки, скрабы, маски, пилинги — всё стояло ровными рядами, как на витрине. Я покрутил в руках что-то с надписью «ночная сыворотка», пожал плечами. Где хотя бы гель для душа три в одном, как я люблю? Неужели девушки так и не придумали эту гениальную вещь? Это же быстро, удобно и не разоряет бюджет.       Размышляя на эту тему, я заглянул под умывальник и наткнулся на набор мужского шампуня и геля для душа. Аккуратно спрятан, в тёмной упаковке. Что ж, если она хотела сделать мне сюрприз — я его нашёл. А если не мне?.. Мысль кольнула, но я отогнал её. Конечно, мне.       Водные процедуры взбодрили, но не до конца. Я вытерся, натянул чистую футболку и поплёлся на кухню, ведомый запахом кипящего чайника и чем-то подгоревшим.       Она стояла у плиты, сонно зевая, и пыталась отодрать от сковороды почерневший кусок — кажется, это была яичница. Да... ей лучше не готовить. Или, по крайней мере, не в таком состоянии, когда глаза ещё слипаются, а волосы торчат во все стороны. — Можешь пока сходить умыться, я всё приготовлю, — сказал я, чмокнув её в макушку. Волосы пахли сном и чем-то неуловимо родным. Она сонно кивнула и, пошатываясь, побрела в ванную, а я взялся спасать завтрак.       Омлет получился пышным, с зеленью и сыром. Земляничный чай заварился в прозрачном чайнике — ягодные листья кружились в кипятке, отдавая сладковатый аромат. Мы сели за маленький кухонный стол, и она пинала меня ногой под столом каждый раз, когда я пытался подшутить над её кулинарными способностями. Её это почти не задевало — скорее, она просто играла, делая вид, что обижена. — Мы сегодня собираемся в ресторане, в «B&Q», ближе к десяти, — сказала она, запихивая в рот очередной кусок омлета. На щеке осталась крошка, и я машинально стёр её пальцем. — Пойдёшь с нами?       Я помешивал чай, глядя в кружку, и ответил не сразу: — Ну... я постараюсь. Много дел по Клану сегодня... я должен Саске одну тренировку... — Если ты не хочешь, мог бы так и сказать, — она хмыкнула, но в её голосе проскользнула едва уловимая тень обиды.       Я напрягся. Не то чтобы я не хотел встречаться с её друзьями — просто... даже не знаю. Там будет этот выскочка Хьюга, несносная Инузука. Они мне неприятны, это правда. Возможно, я и правда ищу себе оправдание. Но почему это должно меня останавливать? — Я приду, Лин. Не беспокойся.       Она добилась своего. Победоносная улыбка растянулась на её лице, и она довольно потрепала мои кудри, зарывая пальцы в волосы, чуть потянув. Я притворно заворчал, но внутри разлилось тепло. — Гуд бой, — прошептала она, и я улыбнулся, чувствуя, как её пальцы скользят по затылку, нежно, почти ласково. А под столом её босая ступня тёрлась о мою щиколотку, и это маленькое, незаметное прикосновение говорило больше, чем любые слова.

***

Шуршание снега выдало моё прибытие. Меня встретила равнодушная дюжина ониксовых глаз — лучшие представители клана Учиха застыли в полумраке зала, чьи стены помнили кровь и клятвы многих поколений. Факелы мерцали, отбрасывая на лица длинные, острые тени, и воздух здесь был тяжелее, чем снаружи — пропитанный древней гордостью и холодным расчётом. — Опоздал, — констатировал Глава. Его голос прозвучал тихо, но каждый слог врезался в тишину, как лезвие.       Я выдохнул, готовясь к разносу, но Фугаку лишь процедил сквозь зубы: — Быстро в зал!       Никаких «здравствуйте», никаких лишних слов.       Отряхнув с плеч куртки снег, я скользнул внутрь. Глаза искали Изуми — её истощённая фигурка скромно жала к стене. Неровная тень от факелов делала её лицо ещё более уставшим, под глазами залегли тени, а губы сжаты в тонкую нить. Она напоминала мне засохший цветок, который забыли полить. — Изуми! Привет! — завалился я между ней и какой-то глухой бабулей, чей возраст, казалось, измерялся не годами, а количеством пережитых войн.       Старуха даже не повернула головы. То ли действительно глухая, то ли просто игнорировала выскочек. С Учиха никогда не угадаешь.       Изуми сжала челюсти и едва заметно кивнула в знак приветствия. Всё. Ни слова, ни улыбки. Ну вот, снова что-то стряслось.       Я наклонился к её уху, почти касаясь губами пряди волос, и прошептал: — Изуми, всё в порядке?       Она промолчала. Только пальцы, сжатые в кулак, чуть дрогнули.       В этот момент зашедший последним Фугаку — как всегда, бесшумный, словно сама тьма — незаметно от других отвесил мне лёгкую оплеуху. По затылку. Без злости, но с посылом: «Слушай, болван».       Я выпрямился, приняв позу прилежного ученика, и уставился на старейшин. Те принялись монотонно бубнить про бюджет, про распределение миссий, про какие-то бессмысленные цифры, которые даже их самих, похоже, не волновали. Фугаку сидел с каменным лицом, явно думая о своём, но стоило кому-то из стариков запнуться — он тут же прожигал того взглядом.       Несправедливо. Он сам их не слушает, а нас заставляет.       Но больше всего меня изводила Изуми. Она словно иссушалась, истончалась с каждым днём, а на мои расспросы отвечала ровным счётом ни-че-го. Для меня она стала словно младшей сестрой — каким был и Итачи, — и поэтому её игры в молчанку выводили меня из себя.       Наконец, закончив с плановым отчётом, Фугаку поднялся и объявил повестку дня: — К моему большому сожалению, вынужден сообщить о срыве последнего раунда переговоров с Деревней.       По залу пронёсся недовольный гомон. Все зашептались, задвигались — кто-то скрестил руки на груди, кто-то начал нервно крутить в пальцах сюрикен. Старейшина с седой бородой даже привстал, собираясь что-то крикнуть, но Фугаку взглядом припечатал его к месту. — Спокойно. Это не значит, что наша работа над предыдущими раундами пошла прахом. Клан Хьюга выдвинул ноту протеста против девяти наших пунктов требований. Среди них — повышение количества заграничных миссий до среднедеревенского показателя, снятие ограничений на возможность становления сенсеями представителей клана...       Очень интересно. Пока он зачитывал этот список, я украдкой осматривал Изуми.       Её тело стало каким-то не таким. Слабым, вялым. Одевалась она теперь в основном в растянутые свитера и толстовки — прятала реальную фигуру. Чакра словно смешалась, двигалась неестественно и с перебоями. Правая рука перебинтована. Вопрос дня: что случилось с Изуми? — …и так далее. Предложения? — Фугаку обвёл зал взглядом.       И тут все внезапно закричали моё имя: — Шисуи с этим справится! — Этот Шисуи же на короткой ноге с четой Хокаге, он может. — Да, он же с этой Узумаки снюхался, порешает.       Я моргнул. Э-э-э? Что за дела? — А что от меня, собственно, требуется? — начал я, но тут же почувствовал, как старейшины уставились на меня с укоризной.       Фугаку взглянул на меня из-под очков. Без слов его взгляд читался чётко: «Ты что, ничего не слушал? Болван». — Повторяю для тех, кто не слышал. Нам необходимо запросить личную аудиенцию Хокаге и пролоббировать наши требования. Надо, чтобы Хокаге встал на нашу сторону и отклонил ноту Хьюг. Хотя бы в части.       Я сглотнул. Переговорщиком я ещё не работал. Моя специализация — клинок и скорость, а не дипломатия. Но все смотрели выжидающе. Даже глухая бабуля, кажется, повернула ухо в мою сторону. — Я… могу взяться, — выдавил я. Иного ответа просто не существовало. — Прекрасно. На этом завершим сегодняшнюю встречу. Шисуи, останься — надо обсудить с тобой один вопрос.       Когда зал опустел, я подошёл к Фугаку, помогая ему переносить ящики с отчётами в архив. Тяжёлые, проклятые. Кажется, в них не только бумаги — сами старейшины, наверное, подсыпали свинца для укрепления духа. — У нас тут кое-что случилось, Шисуи, — сказал он, ставя последний ящик на железную полку. Металлический лязг разнёсся по пустому архиву. — Я надеюсь, ты сохранишь приватность этой беседы. — Можете не сомневаться во мне, Фугаку-сама.       Он обернулся, окинул взглядом помещение — проверил, нет ли лишних ушей. Даже чакру прощупал, наверное. — Начнём с проверки осведомлённости. Ты знал, что Изуми регулярно виделась с Итачи?       Что? Моё лицо исказилось в гримасе удивления, брови поползли к потолку, а челюсть едва не отвалилась. Это же опасно! Смертельно опасно! — Нет… К чему вы клоните?..       Фугаку недовольно выдохнул. Ну, простите, я не всезнающий всевидящий Учиха! С чего такие высокие требования ко мне? — И я не знал. Никто не знал. До недавних пор, — он потёр переносицу, подбирая слова. — Она рассказала мне, так как её работа в Полиции уже оценивалась как «крайне неудовлетворительная». Да и внешний вид… ты сам видел. Заставляет усомниться в её… возможности исполнять свои обязанности.       Я вспомнил тот случай у Полиции Конохи. Да её там ни во что не ставят, орут, заставляют работать на износ. Неудивительно, что она выглядит так.       Фугаку помолчал, потом выдохнул и сказал: — Ты… да и я, чего греха таить, могли догадаться, что она носит моего внука под сердцем.       Моя челюсть упала куда-то под пол и осталась лежать там, закопанная в мягкий грунт. В смысле? Ей совсем недавно стукнуло девятнадцать. А Итачи куда глядел? Чёрт, чёрт, чёрт! Как они умудрились? Впрочем, вопрос глупый. — Я… тебя понимаю, Шисуи, — сказал Фугаку, и в его голосе впервые проскользнула усталость. — Я тоже был поражён. Но ты — моё доверенное лицо и друг Итачи, поэтому вынужден просить тебя о… браке с Изуми.       Я поперхнулся воздухом. — Фугаку-сама, я не…       Он не дал мне закончить. Поднял руку — и я замолчал, потому что в этом жесте была вся вековая строгость клана. — Я бы не просил об этом, если бы не обстоятельства. И ты, и я знаем, что бывает с теми, кто поддерживает связь с нукенином. Хокаге не будет жертвовать репутацией и не раскроет детали миссии. Ему придётся судить её за укрывательство международного преступника, либо… просто ликвидировать. Единственный экологичный вариант — закрепление ребёнка за тобой как за благонадёжным ниндзя.       Он сделал паузу и добавил уже тише: — Твой брак с Узумаки всё равно не поддержат в клане…       Я это у них ещё забыл спросить. Спасибо, что напомнили. — Так а почему бы в графе отцовства просто не оставить прочерк? — Это привилегия безклановых. В кланах, по правилам нашей Деревни, обязательна демонстрация всей родословной. Иначе родство установят посредством генетических тестов, и информация уйдёт в общие архивы, где будет доступна всем.       Я задумался. Есть же другое решение! — Фугаку-сама, я, конечно, понимаю бедственность положения Изуми-чан, но уверены ли вы, что её исцелит брак с человеком, которого она не любит? Это же может добить её, а её состояние… ну, не нуждается в оценке. Объективно удручающе. Я бы предложил заняться реабилитацией Итачи. — За столь короткий срок мы не вытащим его. Да ещё и брак… — Как насчёт обсудить амнистию Итачи с Хокаге? Раз меня назначили на роль переговорщика.       Фугаку неуверенно покачал головой — но в его глазах мелькнула искра надежды. — Если ты уверен, что это возможно… даю тебе два месяца на разрешение. Иначе позже беременность будет уже не скрыть, и я буду вынужден спасать мою невестку и внука любыми средствами.       Я выпрямился, чувствуя, как внутри разгорается решимость. — Я вас понял. Верьте в меня.       Мир словно сжался до одного меня. Пан или пропал. Если Хокаге не поддержит, я определённо пропал. Вероятность снисхождения Третьего до окончания миссии… сводится к нулю. А Изуми… я должен сделать всё, что от меня потребуется, для её защиты. Даже если против будут все.       Она — просто жертва своих чувств. Их с Итачи чувств, которые совершенно не совместимы с их путями ниндзя. Остаётся ли ниндзя человеком? Или при становлении ниндзя ты можешь лишь откинуть всё человеческое? Ты — оружие атаки или щит? Имеешь ли право на такую слабость, как любовь? До сих пор каждый сам находит свой ответ на эти вопросы.       Я сделаю всё, что от меня требуется, чтобы этот хрупкий мир нёс минимальные потери.

***

Моё движение в сторону дома прервал младший сын Главы. Саске не отличался особой вежливостью за стенами своего дома — руки в карманах, плечи напряжены, взгляд исподлобья, будто весь мир ему должен. Но в том, как он стоял, чуть склонив голову и сжав челюсти, вдруг проступило что-то знакомое — та же скрытая сила, то же умение заставить воздух вокруг себя заледенеть. — Эй, Шисуи. Ничего не забыл?       Я обернулся на голос подростка — ах, да, тренировка. — Привет, Саске-кун, — улыбнулся я. — Да, я помню. Может, перенесём? Я крайне заколебался на этом собрании, хочу дома поваляться. — Нет! — гневливо выкрикнул парень, и его голос эхом ударился о заснеженные стены квартала. — Ты так же говорил и в прошлый раз, и в позапрошлый. Не смей держать меня за идиота!       Он топнул ногой — импульсивно, по-детски. Но одновременно с этим его лицо вдруг стало непроницаемым, холодным — таким, каким его делал отец, когда выносил вердикт. Я внутренне усмехнулся: вылитый Фугаку в гневе, только ростом не вышел. — Какие мы горячие, — протянул я, пряча руки в карманы брюк. Наклонился к Саске, глядя ему прямо в глаза: — А ты попробуй заставить меня.       Провокация — словно красный флаг для быка. Он заводится быстро. Глаза вспыхивают, ноздри раздуваются, и он бросается вперёд, даже не вытащив кунай — просто с голыми руками, движимый чистым, необузданным желанием доказать.       Но в его движениях, когда он готовился к атаке, сквозила странная плавность — та самая, жуткая, когда противник уже мёртв, а ещё не знает об этом. Саске неосознанно копировал Итачи: лёгкий разворот корпуса, расслабленные плечи, кончики пальцев чуть вниз. Насмотрелся в детстве.       Я легко уклоняюсь. Его удары — как порывы ветра: стремительные, но предсказуемые. Шаг в сторону, поворот, блок — всё словно в медленном танце. Я даже зевнуть успеваю. Он пытается взять напором: кунаи, огненный шар, сюрикены и лески. Я парирую без усилий, почти не задумываясь, и краем глаза замечаю, как его лицо краснеет от злости. — Слишком медленно, — бросаю я между блоками, специально растягивая слова. — Ты целишь туда, где я был секунду назад. А думать надо туда, где я буду.       Он рычит — почти по-звериному — и удваивает напор. Но я уже сместился влево, и его кулак рассекает воздух.       И тут он замирает на секунду, и в этой паузе — чистая, ледяная выдержка. Он смотрит на меня, оценивает, сканирует, как тот самый сканер, который я видел тысячи раз. Потом резко меняет тактику — вместо яростного наскока переходит к холодным, расчётливым ударам. Один-два-три — в голову, в корпус, ложный выпад. — Вот так лучше, — киваю я, легко блокируя его атаки. — Но ты всё ещё предсказуем. Твоё левое плечо выдаёт удар за полсекунды до того, как ты его наносишь.       Саске сжимает зубы, но не останавливается. Он всегда таким был — не терпит критики, но умеет её впитывать, даже если виду не подаёт.       Слишком медленно, но он не сдаётся, идёт в последнюю атаку — сложная комбинация, пятый удар должен стать решающим. И тут моя нога скользит на льду. Мгновение растерянности — и его кулак врезается в плечо. Я отлетаю, врезаюсь в снежный сугроб.       Поднимаюсь, отряхиваюсь. Он стоит, тяжело дышит, смотрит с недоверием — сам не верит, что смог. В его позе — смесь гордости и недоумения. Но самое забавное — он тут же принимает классическую стойку: руки скрещены на груди, подбородок чуть приподнят, взгляд — как у человека, который только что подписал мирный договор на своих условиях. — Неплохо, — говорю я, протягивая руку. — Ты заслужил эту победу.       Он ухмыляется, будто это было не случайное стечение обстоятельств, а его прямая заслуга. В этой ухмылке — весь Саске: упрямый, гордый, готовый приписать себе даже удачу. Главное — не лопнуть от важности, — мысленно усмехаюсь я. Но тут же ловлю себя на мысли, что его пальцы, когда он пожимает мою руку, дрожат — сдержанность не позволяет показать слабость, но тело выдаёт. — В следующий раз я не буду так любезен, — говорю я, отряхивая снег с куртки. — И лёд тут ни при чём. — Ты просто оправдываешься, — парирует он, но в его голосе нет прежней колючести. Даже что-то вроде благодарности.       Снег продолжает падать, скрывая следы нашего боя.       Спустя время поплёлся за Саске в направлении Тренировочного полигона №3. Раньше меня здесь гонял Итачи, а теперь — его мини-версия. Тот же взгляд, та же одержимость, только ростом ниже. А ведь он даже не в курсе того, что скоро станет дядей. Я смотрю на его спину — напряжённую, нетерпеливую, и замечаю, как он время от времени поправляет воротник. Жест, который я видел у его отца сотни раз. — Работаем над устойчивостью, — говорю я. — Ты потратил слишком много сил в прошлый раз. — Я не слабак, — бурчит он, но послушно начинает разминку. — Я и не говорю, что слабак. Я говорю, что ты перерасходуешь чакру на бесполезные движения.       Мы двигаемся синхронно: медленные шаги, низкие стойки. Я специально замедляюсь, чтобы он успевал, но он этого не замечает — слишком сосредоточен на том, чтобы повторить всё в точности. Он кусает губу, когда у него что-то не получается, и его брови сходятся к переносице. Я сдерживаю улыбку — вылитый Итачи в детстве, только тот хотя бы не пыхтел так громко. — Дыши, — напоминаю я. — Ты не на войне.       Он бросает на меня раздражённый взгляд, но дыхание выравнивает.       Переходим к ударам. Задаю темп: атака, уклон, отскок. Саске повторяет — сначала неуверенно, потом чётче. Я замечаю, как он подглядывает на мои ноги, пытается угадать следующее движение. В его глазах — не просто желание научиться, а жажда превзойти. Прямо сейчас, на этой тренировке. Прямо меня. — Не подглядывай, — говорю я, резко меняя направление. — Учись чувствовать.       Он спотыкается, едва не падает, но удерживает равновесие. — Ты специально, — шипит он. — Конечно, специально, — ухмыляюсь я. — Ты думаешь, враг будет тебя предупреждать?       Он срывается — не на меня, на себя. Швыряет кунай в снег, отворачивается. В этом жесте — самобичевание, несгибаемость и подростковая глупость, перемешанные в один комок. — Не получается? — спокойно спрашиваю я. — Получается, — цедит он сквозь зубы. — Но я хочу быстрее. — Хотеть мало. Ты должен быть готов, что скорость придёт не сегодня и не завтра. А пока — работай над базой.       Он молчит, но я вижу, как его плечи понемногу расслабляются. — Добавь технику. Огненный шар в прыжке, — командую я, делая вид, что не заметил его истерики.       Первый выстрел уходит в сторону. Он злится, шумно выдыхает, чуть не притопывает. Второй — ближе. На третий шар летит точно в мишень. — Попал, — констатирует он с плохо скрываемой гордостью. — Попал, — соглашаюсь я. — Но ты снова перерасходовал чакру. Давай ещё раз, экономнее.       Он закатывает глаза — ну, чисто Итачи. — Ты невыносим, — бормочет он. — А ты нытик, — парирую я. — Идём, работаем.       Кружим по полигону. Снег взлетает вихрями. Я пробую неожиданные смены направления, ложные выпады. Он держится: атаки резче, реакции быстрее. Пару раз почти пробивает защиту — и тогда на его лице проскальзывает торжество, которое он тут же прячет, делая вид, что так и задумано. Актёр, блин. Эмоции под спудом, а внутри всё кипит.       Через час останавливаюсь. — Хорошо. Чувствуешь ритм боя.       Он тяжело дышит, но глаза горят — в них нет усталости, только азарт. И этот взгляд — чистый, неразбавленный, когда человек решил, что должен победить любой ценой. — Ещё раз? — спрашивает, и в этом вопросе — вся его суть: никогда не насытится, никогда не остановится. — Отдохни. Завтра продолжим. — Но я могу ещё, — упрямится он. — А я говорю — отдохни. Это не обсуждается.       Он хочет возразить, но я смотрю на него тем самым взглядом, который обычно использовал его отец, когда споры заканчивались. Саске сдаётся, но неохотно, всем своим видом показывая, что он тут главный, а я так, просто советую.       Генин опускается в снег, но не расслабленно, а как зверь, который залёг, но готов прыгнуть в любую секунду. Я смотрю на его следы на белом полотне — сегодня они уже не такие хаотичные. Работает. Потихоньку.       Я сажусь рядом, протягиваю ему флягу с водой. Он берёт, не глядя, делает глоток, возвращает. — Ты когда-нибудь устаёшь? — спрашивает он вдруг. — Устаю, — честно отвечаю я. — Просто не показываю.       Он хмыкает. На его лице мелькает что-то похожее на уважение. — Расскажи... как твои отношения в команде? — спрашиваю я.       Он отворачивается. Не самая его любимая тема. Но я замечаю, как его пальцы нервно теребят край куртки — привычка скрывать волнение за внешним спокойствием. — Наруто — шумный, безмозглый и упрямый придурок, — выпаливает он, и в его голосе столько презрения, что кажется, он вот-вот плюнет. — Иногда проскакивает искра, но в основном — один шум. Сакура, в отличие от Наруто, гораздо внимательней, есть сильный резист к гендзюцу. Наши тренировки куда более продуктивны. Какаши-сенсей — сильный, загадочный, но как будто равнодушен к нашему развитию. Все наши тренировки в основном заточены на совместные атаки и оттачивание выносливости. А я хочу... стать сильнее, сильнее их всех. Итачи... он заплатит за всё!       Последние слова он почти выкрикивает, и в этом крике — не только ненависть, но и боль. Я вижу, как его пальцы впиваются в снег, сжимаются в кулаки. — Ты думаешь, сила в одиночестве? — спрашиваю я. — А разве нет? — Нет, — качаю головой. — Даже самый острый клинок тупится, если использовать его без остановки. Твоя команда — это точильный камень. Не пренебрегай ими.       Он смотрит на меня исподлобья, явно не согласный, но спорить не решается. — То, что Какаши-сенсей обучает вас командной сплочённости — это будет даже полезней индивидуального роста. Вы, несмотря на выдающиеся показатели, всё ещё генины и уязвимы в силу своей эмоциональной подверженности. Я бы попросил тебя быть более терпимее к Наруто, всё-таки... вы товарищи. Возможно, в будущем вы станете большими друзьями... — Меня с этим Усуратонкачи ничего не связывает! — перебивает он, вскакивая. Его лицо искажено гримасой отвращения, но я замечаю, как дёргается его щека — нервный тик, который он не может контролировать. — Я сам разберусь, как вести себя с ним. Он полный идиот и не заслуживает уважения. Я пошёл.       Он разворачивается резко, почти по-военному, и я вижу, как напряжены его плечи. — Саске, — окликаю я.       Он замирает, не оборачиваясь. — Если тебе когда-нибудь понадобится помощь — не геройствуй. Приходи.       Он молчит секунду, потом кивает — один раз, резко, и уходит. Не попрощавшись. Лаконичен, как и обычно.       Я смотрю ему вслед, качаю головой и тихо смеюсь в кулак. Горячая голова. Но ничего. Десять лет назад я был таким же. Только чуть симпатичнее.       Ветер разносит снег, и я медленно бреду домой, размышляя о том, что быть старшим — это не только учить, но и терпеть. И иногда — вовремя заткнуться.

***

Последняя остановка на сегодня — ресторан «B&Q». С небольшим опозданием заваливаюсь в помещение. Тепло, дым, аромат жарящегося мяса, на что с особым воплем отзывается оголодавший желудок.       В зале полумрак, лишь мягкий свет над столами с грилями. В центре — тлеющие угли, над ними мерцает вытяжной купол. Тёмное дерево, белые скатерти, зелёные кресла. Вокруг — приглушённые разговоры, смех, звон бокалов. За окном мороз, а здесь — жар гриля, дым и уют.       Нахожу «своих» — Лин тоже только подошла и пыталась снять куртку, с чем я принялся ей помогать. Она обернулась, как только куртка спала с её плеч: — О! Шисуи, ты пришёл. Я так и знала, что ты найдёшь время на жалких нас, — она повернулась к товарищам. — Вы все, конечно, знаете этого парня, но не лично. Прошу любить и только любить моего лучшего молодого человека, который спустя сотни попыток и уговоров соизволил явиться — Учиха Шисуи собственной персоной.       Повисла неловкая тишина, которая бывает при каждом первом знакомстве. Я стушевался и сел следом за Узумаки. Хьюга начал: — Я думал вблизи ты выше. Приятно познакомиться, — протянул руку для рукопожатия.       Помню, как три года назад на совместном задании он попытался раздавить мне пальцы. Я тогда ответил тем же. Он три недели ел левой рукой. Сейчас он аккуратно касается только кончиков пальцев. Прогресс.       Для Лин мы сделали вид, что не знакомы. Мерзавец. — Приятно познакомиться. Надеюсь, твои ожидания не ограничиваются ростом. — Эй, ну хватит! Вы ещё подеритесь. Мы же все устали после рабочей недели, давайте просто приятно проведём время! — запричитала Мина Инузука.       Пинок под столом от Лин — чувствительный, почти с подскоком. Я выдохнул. На моём столе — тонкие ломтики говядины, овощи, соусы. Щепотка щепок — и поднимается душистый дымок. Шипение мяса на решётке, запах становится гуще. Я голоден как никогда — кажется, готов съесть даже этого Хьюгу, если он не заткнётся.       Девушки разбавляли угнетающую атмосферу вечера, обсуждая то ту, то иную беспокоившую их личность. Сплетничали, короче говоря. Хьюга не стеснялся отвешивать Лин один комплимент за другим, глумливо ожидая после каждого моей реакции. Провоцирует. На что он надеется? В честном спарринге он уступал мне все три... четыре... даже пять раз! Даже трёхлетний перерыв не дал ему форы. Неужели жизнь его ничему не учит? Или он хочет опорочить меня перед Лин? — Шисуи! Ау-у-у, приём! Ты сейчас прожжёшь в Йоширо дыру, ха-ха, — машет перед глазами Лин. Хьюга ухмыляется. — Учихи так демонстрируют симпатию. Уж не ожидал, что ты сдашься после часа со мной, Шисуи-ча-а-ан. Или тебе больше нравится «Шуншин-но-Шисуи»? Прости, я не по парням, в любом случае. Окстись, — издевается Хьюга.       Вот болван. Из последних сил сохраняю лицо: — Если это твой способ флирта — он провалился. Если оскорбления — слишком наивно. Выбери что-то одно.       Хьюга слегка наклоняется вперёд, понижает голос до полушёпота: — Слушай, если тебе нужен более… ощутимый аргумент, я могу. Но тогда это уже не разговор, а демонстрация. Ты готов?       Я стал подниматься вслед за ним: — Выйдем?       Лин подскочила, разводя нас друг от друга. — Эй, всё, брейк, ребята, уже не смешно!       Я послушно опустился на своё место. Хьюга вошёл в раж: — Смотрю, ты без слов понимаешь, где твоё место. Опыт сиротства? Или просто страх остаться совсем одн…       Хлесткий удар по щеке. Звук падения. На полуслове его обрывает Лин одним точным ударом, отчего тот теряет равновесие и падает, держась за вспухшую щеку. У меня аж челюсть отвисла — такой красоты я не ожидал. Лин в гневе — это что-то с чем-то. — Ты болван! — начала Мина. — Мы уходим, Шисуи, что ты расселся, иди собирайся! — стала толкать меня в плечо Лин.       Чёрт, она такая… просто… я люблю её.       Вывалившись на улицу, она стала нервно кусать зубочистку. — Прости меня, Шисуи, я должна была догадаться, что всё так и закончится. Я просто дура. Ты сильно злишься? — Нет… не беспокойся. Я просто рад, что ты не разделяешь его точку зрения. — По поводу? — Ну… что я якобы с тобой из-за страха… одиночества..? — немного осунулся, чтобы это слышало как можно меньше людей. Мне всё ещё непросто говорить о чувствах на публике. — Конечно нет. Ты со мной потому что ты видишь во мне то, чего другие не замечают, — она чуть помедлила, подбирая слова. — Ты видишь меня. Настоящую. Не образ, не роль, не удобную версию. — Просто… когда ты столько лет привыкаешь быть «тем, кто понимает», легко забыть, что и тебе тоже нужно, чтобы тебя поняли. — А я понимаю, — она наклонилась ближе, голос стал тише. — Понимаю, почему ты молчишь. Почему отводишь взгляд. Почему боишься сказать слишком много. Потому что каждое слово — как шаг по тонкому льду. Но знаешь что? Я не упаду. И тебя не отпущу.       Я поднял глаза. В них — смесь недоверия и робкой надежды. — Почему ты так уверена? — Потому что я тоже боялась. Боялась, что ты — как все остальные. Что тебе просто удобно. Что ты уйдёшь, как только станет сложно. Но ты… — она мягко коснулась моей руки, — ты остаёшься. Даже когда тебе страшно. Даже когда ты не знаешь, что сказать. Это и есть ответ.       Я медленно выдохнул. Мои пальцы слегка дрожали, когда я накрыл её ладонь своей. — Я просто… не хочу снова почувствовать, что меня нет. Что я — пустота, которую можно заполнить кем-то другим. — Ты не пустота, — её голос звучал твёрдо, без тени сомнения. — Ты — человек, который научился выживать в одиночестве. А теперь учишься жить с кем-то. Это не слабость. Это сила.       Я наконец улыбнулся — едва заметно, но по-настоящему. — Спасибо. За то, что не даёшь мне спрятаться. — Не за что, — она сжала мою руку. — Потому что ты тоже не даёшь спрятаться мне.       Дверь за нами приоткрылась. Оттуда вывалилась Мина с Хьюгой наперевес. Он свисал с её плеча, как мешок с картошкой, и издавал жалобные звуки. — Простите-простите-простите! Запишите на счёт Хьюги Йоширо, он всё оплатит! — она повернулась в нашу сторону. — Ну что, налюбовались, голубки? Что с Хьюгой будем делать? Он не приходит в себя.       Я будто невзначай бросил: — Предлагаю его тут и оставить.       Девушки осуждающе на меня посмотрели. Мина даже ногой притопнула. — Будь на улице лето, мы бы так и сделали, но сейчас... его точно обморожение хватит. — Иногда полезно... остудить пыл. — Так, всё, хватит. Сейчас вслед за ним получишь. Надеюсь, ты не забыл, как шугался меня в детстве.       Я пробурчал что-то вроде: — Да не шугался я, — и потом, чуть более уверенно, — и вообще, дайте его мне. Негоже на представительниц прекрасного пола таких уродов вогружать. — Хоть одна светлая мысль за сегодняшний вечер.       Он был... тяжеловат. Высокий — метр девяносто пять против моих ста восьмидесяти восьми, — и вес, судя по всему, немаленький. Я взвалил его на плечо и сразу понял, что вечер перестал быть томным. — Скажите, хоть куда мы его... — А-а-а, может к тебе, Мина? — Ты с ума сошла? У меня там Томоё. Он вообще нашу помолвку разорвёт, если узнает, что я до сих пор с ним общаюсь. — А к нему же домой не вариант? — переваливаясь с ноги на ногу, вставил я. — Нам лично Хиаши-сама поименно запретил появляться в квартале Хьюг, так что тоже не вариант, — сказала Мина так, будто вспоминать то было неприятно.       Что… что вообще должно было произойти, чтобы сам глава клана Хьюга вышел к ним с личным требованием?! Будет время узнать.       Лин подняла на меня свои щенячьи глазки, а это значит лишь одно… — Лин, нет. — Ну блин! Почему?! Хочешь, я вас двоих уложу на одну кровать, если ты мне не доверяешь.       Мина стала хихикать, попутно задыхаясь. — Он просто больше не проснётся, если уснёт со мной в одном помещении, пойми. В чём проблема унести его в обезьянник? — В том, что нас примут вместе с ним. Ну пожалуйста, ну Шисуи, ну голубчик! Смилуйся! Давай отнесём его к нам!       Это в первый и в последний раз. Я выдохнул, возводя взгляд в небо. Лин запрыгала, хлопая в ладони — очередная лёгкая победа. — Да? Спасибо-спасибо-спасибо! — и помимо восьмидесятикилограммовой туши на мне повисла ещё и Лин.       Вдох-выдох. Я перехватил Хьюгу поудобнее и двинулся вперёд, чувствуя себя вьючной лошадью. — Ты там как? — спросила Мина, глядя на моё побагровевшее лицо. — Лучше не спрашивай, — выдавил я. — Просто идите впереди и открывайте двери.       И мы поплелись — Мина впереди, Лин сбоку, я с этой горой мышц и наглости на плече. Снег скрипел под ногами, мороз кусал щёки, а внутри меня теплело от одной мысли: Лин рядом, и даже этот придурок не может испортить вечер.       Ну, почти не может. Он хрюкнул мне в ухо, и я всерьёз задумался о том, чтобы всё-таки оставить его в сугробе.

***

Бросив засранца на мой уже излюбленный диван, я уставился в его наглую физиономию. Даже во сне — ни тени смущения, ни намёка на раскаяние. Губы сложены в ту же глумливую полуусмешку, будто он и в беспамятстве продолжает надо мной издеваться. Я всерьёз задумался: а не разбудить ли его «ласковым» пинком? Но Лин стоит рядом, скрестив руки на груди, и сверлит меня взглядом. — Ну поцелуй его ещё! Сними с него обувь, ну в конце концов! — Ещё чего. Сам встанет — снимет. — Ну хочешь, я сниму… — Нет-нет… лучше я сам.       Стаскиваю с него куртку, ботинки, пытаюсь уложить поудобнее. Хьюга, зараза, даже не шевелится — только довольно хрюкает во сне. Уход за временно покинувшими наш мир оказался делом не самым простым. И унизительным. Особенно когда Лин смотрит на меня такими глазами, мол, «какой же ты заботливый».

***

Ах, как же я скучал по этому анатомическому матрасу. И скрипит, как помню…       В моём доме кровать едва ли мягче булыжника — минимализм, мать его. А тут… проваливаешься, как в облако, и не хочется подниматься. — Лин… ты уверена, что мне можно с тобой спать? Вдруг как в прошлый раз… — бормочу я, натягивая домашние шорты.       Она уже забралась под одеяло, растрёпанная, с красными щеками — то ли от мороза, то ли от пары бокалов вина в ресторане. Глаза блестят, улыбка чуть пьяная, расслабленная. Длинные красные волосы разметались по подушке огненным водопадом, и я с трудом удерживаюсь от того, чтобы не запустить в них пальцы. — Всё в по-ря-дке! — мурлычет она, похлопывая по кровати рядом с собой. — Прыгай сюда, малыш. Не бо-ойся.       Я забираюсь под одеяло, и она тут же придвигается, обнимает, кладёт голову мне на грудь. Пальцы вырисовывают узоры на моей футболке. — Ты такой грустный, — шепчет она. — Я тащил твоего друга на себе полтора километра, — ворчу я. — Между прочим, он весит как небольшая корова. — Он не мой друг, — Лин поднимает голову, смотрит на меня снизу вверх. — Он так, недоразумение. — Недоразумение весом под центнер.       Она смеётся, потом вдруг резко садится на меня сверху, устраиваясь на бёдрах. Шорты на мне сбились, простыня сползла, а её волосы падают на мои плечи, щекочут лицо, и я чувствую тепло её бёдер через тонкую ткань пижамных шорт. — Лин… — предупреждающе говорю я. — Что? — глаза невинные, но пальцы уже тянут край моей футболки. — Ты пьяна. — Чуть-чуть, — она разводит пальцы на миллиметр. — И ты устал. Идеальное сочетание. — Ты пользуешься моим состоянием, — вздыхаю я, но руки сами ложатся на её бёдра. Сквозь ткань я чувствую, как напряжены её мышцы, как она вся подаётся вперёд, и мои пальцы непроизвольно сжимаются. — Пользуюсь, — она наклоняется, и край её свободной футболки открывает вырез, за которым угадывается тяжесть груди. Третьего размера, как я помню по всем тем случаям, когда старался не смотреть. Сейчас смотреть приходится — она буквально нависает надо мной, и её волосы образуют рыжий занавес, отгораживающий нас от всего мира. Она целует меня в шею, потом в подбородок, в угол губ. — И буду пользоваться. Потому что когда ты отдохнувший, ты слишком быстрый и постоянно убегаешь. — Я не убегаю. — Убегаешь, — она шепчет мне прямо в губы, и я чувствую, как её грудь прижимается к моей груди через два слоя ткани — мягко, тепло, настойчиво. — А сейчас никуда не денешься.       Я хочу сказать что-то остроумное, но она прикусывает мою нижнюю губу, и все мысли разбегаются, как тараканы от света. — Лин… Хьюга на диване… — Он спит. Я его хорошо ударила, — она хихикает. — Часа на два. — А если проснётся? — Не проснётся, — она проводит пальцами по моей груди, спускаясь ниже, и я чувствую, как её ладонь скользит под мою футболку, а пальцы другой руки играют с резинкой шорт.       Я закрываю глаза, чувствуя, как её волосы падают мне на лицо, как она прижимается всем телом, как её грудь давит на мою грудную клетку, и как её дыхание смешивается с моим. — Ты нечестная, — выдыхаю я. — Самая честная, — она улыбается и чуть отстраняется, позволяя мне увидеть её всю — раскрасневшуюся, с блестящими глазами, с волосами, разметавшимися по плечам. Футболка задралась, открывая полоску живота, и я понимаю, что она не надела ничего под неё.       Я сдаюсь. Потому что когда она так смотрит, когда её пальцы дрожат от нетерпения, когда она шепчет «ну пожалуйста» так, что хочется отдать ей весь мир, — я не могу отказать. — Только тихо, — шепчу я, притягивая её ближе. — И не говори потом, что я слабак. — Ты мой слабак, — она проводит языком по моей шее, и я понимаю, что этот вечер закончится совсем не так, как я планировал.       А Хьюга пусть спит. Ему полезно.

***

6 утра. Просыпаюсь от копошения в гостиной. Всё тело ломит. И не только от того, что я тащил Хьюгу. Шея, ключицы, плечи — кажется, на мне нет живого места. Лин, когда выпьет, забывает, что такое «нежно». В зеркало я специально не смотрел. И так знаю: на меня сейчас похож тот самый матрас, который я так нахваливал. Помятый, растрёпанный, с засосами.       Так, Лин… тут, всё в порядке. Пора проводить нежеланного гостя.       Выползаю из спальни, стараясь не шуметь. Лин спит, разметавшись на кровати, её красные волосы покрывают подушку, как пожар. Я в одних шортах и… тапочках-лапках. Зайца. Лин купила их в подарок на прошлый день рождения. Я клялся, что никогда не надену. И вот, стою перед Хьюгой в заячьих лапках. С кудрями, которые разлохматились за ночь и теперь торчат во все стороны.       Равнодушные бьякуганы осматривают помещение на предмет одежды. Неожиданностью не взять этих глазастых, но в своей слепой зоне они подобны кротам. Подбираю его куртку: — Не это ищешь? — бросаю предмет гардероба в сторону его сгорбившейся спины. Тот, как ни странно, ловит его без всяких колебаний.       Йоширо поворачивается, натягивая куртку. Запускает пятерню в пшеничные волосы — причёска становится ещё более дурацкой, если такое вообще возможно. Осматривает меня с ног до головы. Взгляд задерживается на моей шее. Брови поднимаются. Я замечаю, как его глаза на долю секунды вспыхивают чем-то, что он тут же гасит.       Думаю, мой образ — шорты, заячьи тапочки и помятая морда — красноречиво дал ему понять: бой, если случится, то он последним.       Тем не менее он начинает: — Знаете… спасибо, что не оставили меня там. Я правда не заслужил такой заботы… тем более от тебя, — он сгорбился, выдавая смущение. — Должно быть, снова наговорил лишнего. Ты это… не принимай на свой счёт. Иногда на меня находит… особенно после бутыля саке. Быть может, будем впредь и дальше выяснять свои отношения лишь в рамках тренировочных спаррингов?       Когда ещё я смогу легально забить Хьюгу до полусмерти? Мечта, а не предложение. Но вслух говорю другое: — Ты наговорил достаточно, я подумаю. Можешь идти куда тебе надо, — сказал я, едва сдерживая зевок.       Он натягивает обувь, возится со шнурками целую вечность. Потом поднимает голову. В его глазах — тоска. Скрытая, придавленная, но от этого не менее острая. Я вдруг понимаю: он не просто так лез к Лин с комплиментами. Не просто так провоцировал меня. Он её любит. Давно. И я, как идиот, не замечал. — Знаешь, я же вижу, что ты хоть и не самый сообразительный, но… — мой красноречивый взгляд немного смущает его, но он продолжает после недолгой паузы. — Хороший, действительно хороший парень в душе. Я много лет знаю Лин, мы с ней работали довольно часто, даже чаще, чем вы. Я могу тебе сказать одно — она что-то таит от тебя. Я это чувствую. Она прекрасный ниндзя-актёр, но зачем она это делает с тобой, мне неизвестно. И ты сам почему-то не замечаешь. Да, она действительно хочет быть с тобой, но к этому её толкнуло что-то иное. И я это говорю лишь из уважения к тебе. Подумай на досуге. Прощай, Учиха.       Он выходит, и я замечаю, как его рука на мгновение замирает на дверной ручке. Как он сжимает её сильнее, чем нужно. Как его плечи опускаются, когда дверь закрывается.       Не верить Лин? Мне?       И словно на каком-то субатомном уровне данная мысль была заблокирована. Я совершенно не вижу для этого никаких оснований. Да и думать об этом не могу. При всём желании.       Йоширо просто завидует. Или любит. Или и то, и другое. Какая разница.