«Спасибо, Шисуи» I

Эта новость ударила как гром среди ясного неба. Изуми в родильном отделении. А я узнал об этом только спустя час.       Час. Шестьдесят минут. Три тысячи шестьсот ударов сердца, которые я не чувствовал — потому что каждое из них разрывало грудную клетку изнутри.       Паника пришла не волной — ударом под дых. Как я мог быть таким беспечным? С ней может случиться всё, что угодно. Внутреннее кровотечение. Разрыв. Ребёнок не тем боком. Тысяча смертей, которые я перебирал в голове, пока ноги сами несли меня по коридорам больницы.       Рюичи не поймёт. Поднимет на уши всё отделение. Найдёт меня в роддоме Клана — в одних больничных тапках на босу ногу, в домашних серых штанах и измятой футболке с клановым гербом. Я не помнил, как оказался здесь. Просто очнулся — уже стоя у стены напротив её палаты.       Холод кафеля пробирался сквозь тапки. Лбом я прижался к стене — такой же холодной, липкой от чужой дезинфекции. Пытался унять боль, но она не слушалась. Не внутри — где-то глубже, в позвонках, в рёбрах, в том месте, где кончается тело и начинается чистая паника.       Крики женщин. Не её. Других. Но они сливались в один сплошной, бесконечный вой. Я думал, что сейчас отрублюсь — организм просто возьмёт и вырубит эту пытку. Как бы не так. Сознание оставалось жестоко ясным. Каждая секунда — как зазубренный сенбон в мозг.       Рюичи схватил меня за шкирку, когда я уже почти сполз по стене. Оттащил в мужскую уборную. Здесь было тише. Кафель, запах хлорки и ржавой воды. Никаких женских голосов. Только собственное хриплое дыхание и капли из неисправного крана. — На, попей, — он сунул в руки пластиковую бутыль. Обычная вода. Комнатная, чуть тёплая.       Я пил жадно, расплёскивая по подбородку, по футболке. Спасательная жидкость. Она не убрала боль, но вернула меня в реальность — ту, где пол твёрдый, свет не мигает, а рядом живой человек. — Это было опрометчиво, Шисуи, — голос Рюичи звучал непривычно мягко. — Она там?       Я вытер рот тыльной стороной ладони. Кивнуть? Нет. Кивок означал бы, что я в порядке. Я не был.       Я просто качнул головой — так, что позвонки хрустнули. Не знаю, что он понял. «Не знаю»? «Её нет»? «Я не могу туда войти»?       Рюичи ничего не сказал. Только положил руку мне на затылок — тяжело, по-отечески. И мы оба замерли в этой кафельной тишине, ожидая, когда за дверью раздастся первый крик.       Он раздался не сразу. Сначала была долгая, выматывающая тишина, в которой каждая капля из крана казалась ударом молота. Я перестал считать. Перестал дышать. Перестал быть.       А потом — тоненький, высокий звук. Не крик даже — требовательное «я здесь». Я вскочил, но Рюичи удержал меня за плечо: — Погоди. Не сейчас. Пусть они сначала обработают.       Я ждал. Ещё минуту. Две. Двадцать. Кран капал. Вентиляция гудела. А в коридоре за дверью началась суета — шаги, голоса, звон металла. И снова тишина. — Иди, — сказал наконец Рюичи. — Иди, кому сказал.       Я шагнул к двери. Тапки скользили по мокрому кафелю. Рука дрожала, когда я толкнул дверь в коридор.       Свет ударил в глаза — белый, люминесцентный, беспощадный. Я зажмурился на секунду, но пошёл дальше. Коридор тянулся бесконечно. Палата Изуми была в конце — дверь с табличкой «не беспокоить», но сейчас она была приоткрыта.       Я остановился. Вдохнул. Выдохнул. — Ты чего встал? — раздалось за спиной. Рюичи. Я и не заметил, что он шел следом. — Боюсь, — честно сказал я. — Иди, дурак. — Он легонько подтолкнул меня в спину. — Ты же крестный.       Крестный. Слово ударило сильнее, чем кунай. Я шагнул вперёд, толкнул дверь и шагнул внутрь.       Сразу пожалел — свет ударил в глаза, в висках заныло. Но отступать было поздно.       Изуми лежала на кровати, бледная, с тёмными кругами под глазами, но улыбалась — той улыбкой, которая светится изнутри, даже когда сил уже нет. Рядом, на стуле, сидел мужчина, которого я не знал: короткие тёмные волосы, скуластое лицо, никаких особых примет. Но когда он поднял голову, я узнал эти глаза. Узнал бы под любой маскировкой, даже если бы он сменил тело. И в них сейчас была такая нежность, что у меня перехватило дыхание. — Шисуи, — сказал он чужим, низким голосом, но тепло — очень тепло. — Кэн, — кивнул я, называя его новым именем. Мы оба знали, что для стен роддома клана Учиха Итачи Учиха мёртв. А для нас — жив. И для этого маленького свёртка — тоже жив. — Ты пришёл, — Изуми улыбнулась устало, но тепло. В руках у неё был белый свёрток с красными полосками. Она смотрела на него так, будто он был центром вселенной. — Посмотри на него.       Я подошёл ближе, заглянул в свёрток. Маленькое красноватое лицо, чёрные пушковые волосы, пухлые губы. Он спал, морща нос во сне. Из пелёнок торчала крошечная рука с пальчиками-рисинками. Моё сердце, которое ещё минуту назад колотилось где-то в горле, вдруг замерло. А потом забилось снова — но уже по-другому. Медленно, глубоко, любя. — Хочешь подержать? — спросила Изуми. Голос мягкий, как парное молоко.       И тут меня парализовало. — Я… — я отступил на шаг. Тапки скрипнули по линолеуму. — Нет. Не надо. Я его сломаю. — Не сломаешь, — спокойно сказал Итачи-Кэн. Он смотрел на меня с той тихой уверенностью, которая всегда была только у него. — А если выскользнет? — мой голос поднялся на полтона. — Я в этих тапках, у меня руки трясутся. И потом, я не мылся. Я весь в пыли. А вдруг у него аллергия на грязные футболки? — Шисуи, — Изуми вздохнула, но в её вздохе не было раздражения — только любовь. — Ты нужен ему. И нам. — Я лучше постою тут. У стенки. Издалека полюбуюсь. Вы только скажите, как его назвали, и я…       Итачи поднялся. Медленно, как хищник, который уже выбрал жертву — но на этот раз жертвой было моё сердце. Я попятился, упёрся спиной в дверь. — Кэн, не надо. Я серьёзно. Я уроню. — Ты крестный, — сказал он своим ровным, негромким голосом. — Крестный должен подержать ребёнка.       Он взял у Изуми свёрток — спокойно, будто это был кунай — и шагнул ко мне. В его чужих глазах светилось что-то такое, от чего я перестал сопротивляться. — Не подходи, я заору...       Он подошёл. Сунул мне в руки тёплый комок. Я машинально прижал его к груди, потому что другого варианта не было — если бы я не прижал, он бы упал. — О, — выдохнул я. — О-о-о.       Свёрток весил почти ничего. Но в то же время — всё. Малыш дышал, и я чувствовал это дыхание через пелёнки — ровное, спокойное, живое. Пахло молоком и чем-то сладким, от чего внутри всё переворачивалось, таяло, растворялось в огромной, невыносимой, прекрасной нежности. — Держишь, — констатировал Итачи. — Не сломал. Молодец. — Он коснулся моего плеча — легонько, ободряюще. — Заткнись, — прошептал я. Потому что у меня подкосились ноги. Я кое-как добрался до стула и рухнул на него, не выпуская ребёнка. — У него ногти, — сказал я. Голос сел до писка. — Обычно да, — Изуми улыбнулась, и в её глазах стояли слёзы. — Но такие маленькие! — я осторожно высвободил ручку из пелёнок. Пять крошечных пластинок, розовых, прозрачных, идеальных. Я кончиком пальца — самым кончиком — погладил каждый ноготок. Малыш вздохнул во сне и чуть сжал кулачок, будто держал меня за руку. — Они как лепестки сакуры, которые только распустились. — Сравнение понятное, — заметил Итачи, но в его голосе не было насмешки — только тихая радость. — Заткнись, Кэн. Мой крестник будет расти в мире, где цветёт сакура. Я ему это обещаю. — Я наклонился и осторожно, одними губами, поцеловал крошечные пальчики. Они пахли чем-то невыразимо родным.       Малыш вдруг зевнул — широко, по-стариковски — и открыл глаза. Чёрные, мутные, ещё не умеющие смотреть. Но они смотрели. На меня. И в этом взгляде, бессмысленном и чистом, было столько доверия, что у меня перехватило дыхание. — Он гений, — прошептал я. — Он смотрит на меня. Осмысленно. Он меня узнаёт. — Он смотрит на лампу, — сказал Итачи, но я видел, как дрогнули его губы. Он тоже плакал. По-своему, тихо, без звука. — Не разрушай магию, — попросил я. И сам почувствовал, как по щеке течёт слеза. Я не вытирал. Пусть.       Я прижал ребёнка к себе ближе. К самому сердцу. Тёплый, живой, доверчивый. Он лежал на моих руках и дышал — и каждый его вдох отдавался во мне чем-то огромным, чем-то, что я не смел назвать раньше.       Любовь.       Не та, что сгорела вместе с Лин. Другая. Тихая, спокойная, как утренний свет. Любовь к этому маленькому существу, которое ещё ничего не умело, но уже изменило всё. — Синдзи, — тихо сказала Изуми. Я поднял голову. В её глазах блестели слёзы, но она улыбалась — светло, беззаветно. — Что? — Мы назвали его Синдзи, — повторила она. — Это в честь тебя, Шисуи, — добавил Итачи. Он подошёл ближе, сел на край кровати рядом с Изуми и взял её за руку. — Ты всегда верил в нас. Доверял. Берёг. Даже когда должен был ненавидеть. Ты — его крестный. Ты — наша вера.       Я посмотрел на малыша. На это сморщенное, совершенное лицо. На крошечную руку, которая сжимала мой палец. — Синдзи, — прошептал я, пробуя имя на вкус. — Синдзи Учиха.       Малыш моргнул. И вцепился своей крошечной рукой мне в палец — крепко, насколько это вообще возможно в его возрасте. То есть почти невесомо. Но мне показалось, что он держит меня сильнее, чем любой якорь. Он держал мою душу.       Я наклонился и поцеловал его в тёплую макушку. Волосы — мягкие-мягкие, как пух одуванчика. Запах — такой, от которого хочется плакать и смеяться одновременно. — Ну что, Синдзи, — сказал я, и голос мой дрожал от любви. — Я твой крестный. Я буду учить тебя плохим словам и хорошим поступкам. Куплю первую сахарную вату. Спрячу, когда ты разобьёшь любимую вазу матери. И всегда, слышишь, всегда буду рядом. Если позовёшь — прибегу. Даже если буду болен — приползу. — Я всё слышу, — вздохнула Изуми, но она смеялась — счастливая, уставшая, вся в слезах. — А ты не должна была слышать, — ответил я, не отрывая взгляда от Синдзи. — Это первый наш секрет.       Итачи поднялся, подошёл и положил руку мне на затылок. Тяжелую, тёплую. Настоящую. Он ничего не сказал — просто держал. И я чувствовал, как через эту руку передаётся что-то, что не выразить словами. Благодарность. Доверие. Братство. — Спасибо, Шисуи, — сказал он тихо, почти беззвучно. Но я услышал. — Спасибо, что ты есть, — добавила Изуми. — Что согласился. Что ты был рядом. Что ты любишь его.       И тут внутри меня что-то рухнуло.       Не больно. Не громко. А так — как падает стена, за которой вдруг оказывается солнце. Все эти месяцы: как я пришёл к ней с едой, как забирал к себе, как читал книжки про пелёнки, как злился на Итачи, как выл в подушку по ночам после похорон Лин — всё это вдруг сложилось в одну точку. В эти два слова. «Спасибо. Что ты есть».       Я думал, что держусь. Что у меня всё под контролем. А оказалось — просто ждал этого момента. Когда мне скажут, что все это не зря. Что я нужен. Что моя любовь — не в пустоту.       Всё внутри оборвалось, перевернулось, упало куда-то вниз, а потом взлетело. Я не мог дышать. Не мог говорить. Только сжимал Синдзи в руках и чувствовал, как по лицу текут слёзы — глупые, взрослые, невыносимо счастливые. — Шисуи? — Изуми испуганно коснулась моей щеки. — Всё хорошо, — выдавил я. Голос сел, как у подростка. — Всё просто… отлично.       Я шмыгнул носом, размазал слёзы по лицу и посмотрел на них обоих. На Итачи — уставшего, прячущегося под чужой маской, но с живыми, родными глазами. На Изуми — бледную, но улыбающуюся, с руками, которые держали меня за плечо. — Вы не представляете, — прошептал я, — как я ждал этих слов. Сам не знал, что ждал. А теперь… теперь всё внутри перевернулось. Потому что я правда боялся, что всё это — ерунда. Что я просто мешаю. А вы говорите «спасибо»… и я понимаю: не зря. Всё было не зря.       Я снова уткнулся в макушку Синдзи. Вдохнул запах молока, присыпки, начала жизни. И тихо добавил: — Спасибо вам. За то, что позволили мне быть рядом. За то, что дали мне его.       Итачи молча придвинулся ближе и обнял меня за плечи — свободной рукой, чтобы не потревожить Синдзи. Изуми накрыла мою ладонь своей.       Мы сидели так — вчетвером, в маленькой палате, залитой утренним солнцем. А за окном вставал новый день. И в этом дне было место для всех.       Даже для таких растрёпанных, заплаканных, счастливых крестных в больничных тапках.

***

Мне следовало организовывать настоящую очередь — столько желающих потрогать малыша Изуми я не видел даже на раздаче бесплатного рамена. Конечно, локтями всех расталкивал именно Фугаку. Глава Клана, гроза Совета Кланов и живое воплощение «каменного лица», забыл о всех предостережениях и теперь свободно говорил с новым членом клана о всяких глупостях. Я даже уловил что-то про «а потом мы научим тебя Техниам Стихии Огня, и весь квартал будет твоим». Кажется, у нас растёт маленький тиран.       Лишь изредка Фугаку уступал право сюсюкаться с новорождённым Микото — и тогда в воздухе повисала такая концентрация нежности, что у меня начинали слезиться глаза. Или это аллергия на семейное счастье? Не знаю.       Мы с Саске стали невольными аутсайдерами первого дня рождения Учихи Синдзи. Вырисовывая замысловатые узоры на земле обычной палкой, подросток откровенно скучал.       Но в какой-то момент его мысли откровенно стали читаться на лице. Это было похоже на чтение открытой книги, где все буквы — кандзи, но ты всё равно понимаешь суть. «Что это за чертов Кен? Ничего не сходится. Почему Шисуи ничего не говорит про Итачи? Ненавижу эти мероприятия, лучше бы потренировался» — всё это плясало у него в глазах, пока он смотрел на счастливую семейную сцену.       Я вздохнул. Хорошо, что он хотя бы не спросил вслух. Пока не спросил.       Но, конечно, Саске не был бы Саске, если бы продержался дольше минуты. — Шисуи, — голос подростка прозвучал тихо, но в нём чувствовалась сталь, которую он явно тренировал на тренировках. — Почему ты ничего не говоришь про Итачи?       Я сделал вид, что очень заинтересован узорами на земле, которые он только что нарисовал. — А что я должен говорить? — Ну, например, где он. И почему его нет на дне рождения собственного… — Саске запнулся, будто поперхнулся воздухом. Потом посмотрел на меня так, что у меня внутри всё похолодело. — …сына.       Я чуть не поперхнулся собственным дыханием. Сына? Он знает? Или просто предположил? Я осторожно поднял глаза на Саске. Его лицо было непроницаемым, как у его отца, но в глазах плясали чёртики — те самые, которые появляются, когда он уже всё понял, но хочет посмотреть, как ты будешь выкручиваться. — Сына? — переспросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Саске, о чём ты? — Не притворяйся, — он взял палку и начал чертить на земле какие-то символы — явно не просто так. — Синдзи. Он родился вчера. Изуми не замужем, но все ведут себя так, будто это нормально. Отец сюсюкается с ним, как с родным внуком. Мама вообще глаз не отрывает. А ты… ты смотришь на этого ребёнка так, будто видишь в нём кого-то ещё.       Я молчал. Потому что что я мог сказать? Он был прав. — И потом, — Саске выдернул палку, сломал её о колено и отбросил. Он замолчал, и я увидел, как напряглись его плечи. — Я знаю, каким он был. Знаю, на что он был готов ради неё. Он не бросил бы её просто так. И она не стала бы ждать другого. — Саске усмехнулся — горько, одними уголками губ. — Взрослые думают, что мы ничего не замечаем. Что мы слепые. Но я видел, как он смотрел на неё. Как она на него. Этого достаточно.       Он замолчал. Я молчал тоже. Где-то рядом Микото уговаривала Фугаку не кидать ребёнка так высоко, а Фугаку делал вид, что не слышит. — Знаешь, — сказал Саске тихо, почти шёпотом, — я думал об этом много ночей. Перебирал в голове всё, что знаю об Итачи. И понял: если он и мог довериться кому-то, кроме себя, то только ей. Только Изуми. И если у неё родился сын… то только от него.       Он поднял на меня глаза — тёмные, глубокие, такие же, как у Итачи. — Другие не догадались бы. Они не знают его. А я знаю. Потому что я — его брат.       В его голосе не было гордости. Только усталая, горькая претензия. — Ты… — начал я и замолчал. — Я не слепой, Шисуи. И не маленький. Я просто делал вид, что не замечаю. Думал, так будет легче. — Он посмотрел на меня, и в его глазах была такая тоска, что у меня заныло под ложечкой. — Но теперь, когда я смотрю на Синдзи… у него глаза Итачи. Те самые. Которые смотрят на тебя и видят всё. — Саске… — начал я. — Не надо врать, — перебил он. — Я не прошу тебя говорить правду. Я просто хочу, чтобы ты знал: я догадался. И молчать об этом не буду. Но и рассказывать никому не собираюсь. Пока. — Ты очень умный для своих лет, — наконец сказал я. — Кто-то же должен, — пожал плечами Саске.       Он поднялся, отряхнул шорты, но не пошёл к малышу. Вместо этого он снова уставился в землю, и его лицо исказилось — смесь гнева, боли и чего-то ещё, чему я не сразу нашёл название. — Знаешь, — сказал он тихо, почти шёпотом, — я ненавижу его. Итачи. Я ненавижу его за то, что он сделал. За то, что заставил меня ненавидеть его все эти годы. А теперь… теперь оказывается, что у него есть сын. Что он успел завести ребёнка, после того, как стал предателем.       Он сжал кулаки. — И этот ребёнок ни в чём не виноват. Я понимаю. Но каждый раз, когда я смотрю на Синдзи, я вижу его. Те же глаза. Та же кровь. И я… я не знаю, что с этим делать. — Саске, — я положил руку ему на плечо, — ненависть — это тяжёлое чувство. Оно сжигает изнутри. Я знаю. — Ты не знаешь, — отрезал он. — Ты не смотрел сотню раз, как брат, которого ты любил, уничтожает всё, что тебе дорого.       Я промолчал. Потому что он был прав. Я не терял. Не так. — Но Синдзи… — продолжил Саске, глядя на малыша, который теперь ползал по одеялу и пытался поймать бабочку. — Синдзи не виноват. Я постараюсь не срывать на нём злость. Но это трудно. — Ты справишься, — сказал я. — Ты сильнее, чем думаешь. — Сильнее? — горько усмехнулся Саске. Он отвернулся, и его голос стал глухим, почти безжизненным. — Я годами готовился к одному. Копил ненависть. Тренировался. Думал, что однажды встану перед ним и докажу, что я — не слабак. А теперь… его нет. Его убил ты. И я даже не смог ничего сделать.       Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Какая же это сила? Сидеть в Конохе, слушать, как все говорят, что Итачи мёртв, и знать, что я не смог бы победить его даже если бы попытался. Я не готов. Я слаб. И теперь у меня даже нет цели. — Саске… — Не надо меня утешать, — перебил он, и в его голосе проскользнула знакомая колючая интонация. — Ты получил то, что хотел. Ты убил его. А я остался ни с чем. Без брата. Без мести. Без смысла.       Он замолчал. Я молчал тоже, глядя, как ветер шевелит его чёрные волосы. — Сила — не в мести, — наконец сказал я. — Сила — в том, чтобы продолжать жить, даже когда смысл потерян. И найти новый. Не для него — для себя. Для тех, кто остался. — Для кого? — он усмехнулся, не поворачиваясь. — Для Наруто-куна, — младший Учиха поморщился, стоило мне произнести имя его «друга». — Для Сакуры. Для Какаши-сенсея. Для Изуми. Для Синдзи, в конце концов. Они живы. Они нуждаются в тебе. И ты нужен им.       Саске молчал долго. Потом тихо сказал: — Я подумаю.       Саске посмотрел на меня долгим взглядом, потом перевёл глаза на Синдзи. — Ладно, — сказал он наконец. — Пойду, поздороваюсь с племянником. Раз уж он мне племянник.       Он направился к Фугаку, который как раз опустил Синдзи на одеяло. Как же трудно быть Учиха. И как же трудно быть Саске.       Саске подошёл к малышу, наклонился и сказал что-то тихо. Синдзи уставился на него своими огромными глазами, а потом вдруг улыбнулся. Саске выпрямился, и я заметил, как дрогнули его губы — не от нежности, а от боли. — Похож на Итачи, — сказал он, обернувшись ко мне. — Только улыбается чаще. Это, наверное, от Изуми.       Он замолчал, потом добавил: — Надеюсь, он не вырастет таким же...       Я не нашёлся, что ответить. Просто кивнул.       А Фугаку смотрел на эту сцену с таким выражением, будто только что понял, что его младший сын — гений. Или, может быть, он просто радовался, что Саске хотя бы не убил ребёнка взглядом.       Микото тихо плакала в уголке — на этот раз, кажется, от умиления.       Синдзи требовал ещё подбрасываний.       Я смотрел на Саске, который стоял над Синдзи с таким выражением лица, будто решал сложную математическую задачу. Малыш тянул к нему ручонки, а подросток колебался — то ли взять, то ли отойти.       Интересно, чтт сейчас у него в голове? Ненависть к Итачи борется с инстинктом защищать клан. И, кажется, второй потихоньку побеждает. — Ну давай, — не выдержал я. — Он не кусается. Пока.       Саске покосился на меня с таким видом, будто я предложил ему подержать змею. Но всё же протянул руки и взял Синдзи. Малыш тут же ухватил его за волосы и дёрнул. — Ай! — Саске поморщился, но не отбросил ребёнка. Только попытался аккуратно высвободить прядь. — Он сильный. — Учиха, — пожал я плечами.       Саске уставился на Синдзи. Тот, надышавшись свободой, начал вертеть головой и наконец уставился на Саске своими огромными тёмными глазами. — Итачи, — вдруг тихо сказал подросток. — У него глаза Итачи.       Я промолчал. — Но он не Итачи, — продолжил Саске, и в голосе его прозвучало что-то новое. Не ненависть. Не боль. Что-то похожее на… решимость? — Он вырастет другим. Я сделаю так, чтобы он вырос другим. — Это как? — спросил я осторожно. — Я буду защищать его, — ответил Саске, и в этот момент я увидел в нём не просто обиженного младшего брата, а кого-то большего. Кого-то, кто уже примерял на себя роль защитника. Главы. — Я не позволю, чтобы с ним случилось то, что случилось с нами. Никто не будет манипулировать им. Никто не заставит его выбирать между кланом и деревней.       Я присвистнул про себя. Фугаку бы гордился. Если бы слышал. — Ты говоришь как будущий глава клана, — заметил я.       Саске скривился: — Не хочу быть главой. Хочу, чтобы клан не нуждался в главе, который будет разбираться с этими… — он покосился в сторону, где Микото как раз вытирала слёзы, — с этими политическими дрязгами. — Тогда кто будет? — Ты, — буркнул Саске. — Или Синдзи, когда вырастет. А я буду тем, кто стоит за спиной и следит, чтобы никто не посмел тронуть наших.       Он замолчал, потом добавил, глядя на малыша: — Итачи хотел, чтобы я стал сильным. Чтобы я ненавидел его. Чтобы я вырос и отомстил. Но я не буду мстить. Я буду защищать. Это единственное, чему он меня научил, сам того не зная.       Я не знал, что ответить. Слова Саске отзывались во мне чем-то горьким и светлым одновременно.       А Синдзи, уставший от философских речей, начал хныкать. Саске растерянно посмотрел на меня: — Что с ним? — Хочет есть, наверное. Или спать. Или чтобы его вернули матери. — А… — Саске аккуратно передал ребёнка подоспевшей Изуми, которая уже тянула руки. — Держи. Он, кажется, не голоден. Просто устал от меня. — Он устал от твоей серьёзности, — усмехнулась Изуми, принимая сына. — Ты весь в отца. Тот тоже мог час читать лекции, а ребёнок просто хотел на ручки.       Саске покраснел. Я сделал вид, что не заметил. — Ладно, — сказал он, отходя. — Пойду, потренируюсь...       Он ушёл, не попрощавшись. Но я заметил, как он оглянулся на Синдзи. Один раз. Коротко. И в этом взгляде было что-то, чего я не видел в нём раньше. Не ненависть. Не боль. Только тихая, твёрдая решимость.       Итачи, твой брат вырос. И он стал лучше, чем ты мог себе представить.       А Синдзи тем временем уже требовал у Изуми вторую порцию пюре, а Фугаку пытался сфотографировать момент, когда малыш в очередной раз испачкает лицо. — У нас растёт достойная смена, — сказал я сам себе, отхлёбывая чай.       Микото, услышав, улыбнулась: — Ты про Синдзи? — Про всех, — ответил я. — Про всех.

***

Она стояла за старым клёном, и даже в темноте я видел её — чёрное каре волос, ровное, без единой непослушной пряди, будто она причёсывалась перед дежурством, хотя кто её там увидит. Лицо бледное, почти прозрачное в лунном свете, с острыми скулами и тонкими губами, сжатыми в нить. Глаза — тёмные, глубокие, но в них не было пустоты. В них было что-то живое, что она старательно прятала за маской равнодушия.       Она двигалась как тень — бесшумно, плавно, экономно. Ни одного лишнего жеста. Руки чуть согнуты в локтях, пальцы расслаблены, но я знал: в любой момент они сомкнутся на кунае. Она была создана для наблюдения, для тишины, для того, чтобы её не замечали. Но я замечал. И не мог отвести взгляд. — Ты слишком много на неё смотришь, — заметил Айко, запрыгивая на подоконник. — Она этого не оценит. — Я не для оценки смотрю, — ответил я. — А для чего?       Я промолчал. Потому что сам не знал ответа. Только чувствовал: что-то в ней цепляет. Не красота — она была скорее обычной, чем красивой. Не жалость — она не выглядела несчастной. Но когда я смотрел на неё, внутри что-то шевелилось, какое-то давно забытое тепло. Или, наоборот, холод, который хотелось согреть.       Айко фыркнул: — Ты странный, Шисуи. — Знаю.       Поднял с кресла старый плед, вышел на крыльцо. Ночь была холодной, сырой — ветер тянул с реки, и листья на клёне тревожно шелестели. Накано не двинулась с места. Только волосы чуть колыхнулись, открывая бледную шею. — Ты замёрзнешь, — сказал я. — Это моя работа, — ответила она. — Работа — не значит умирать от пневмонии.       Она промолчала. Но я заметил, как её пальцы чуть дрогнули — не в сторону оружия, а просто так, словно она хотела поправить воротник, но сдержалась.       Я сделал шаг навстречу. Она напряглась — я видел, как под тонкой кожей на висках запульсировала жилка. — Не подходи, — тихо сказала она. — Я не враг, — ответил я, останавливаясь. — Я просто хочу предложить тебе сделку. — Какую? — Ты помогаешь мне. Я помогаю тебе. Ты найдёшь своё прошлое. Я… решу, что делать с будущим.       Накинул на нее плед, отчего та ни на шутку испугалась. Дернулась всем телом, выпучив на меня свои глаза.       Она смотрела на меня долго. Её глаза — тёмные, бездонные — изучали моё лицо, будто искали подвох. Потом она отвела взгляд, и в этом движении мне почудилось что-то странно знакомое. То, как она опустила ресницы, как чуть наклонила голову, — я уже видел это. Но где? Когда? — Зачем тебе это? — спросила она. — Потому что я знаю, каково это — быть пустым местом, которое заполняют чужие приказы. И потому что мне кажется… мы могли бы не быть врагами.       Она молчала. Потом опустила кунай, который незаметно достала из-за пояса. — Я подумаю, — сказала она, укутываясь в плед. — А сейчас иди в дом. Ты тоже... замёрзнешь.       И в её голосе впервые за всё время прозвучало нечто, похожее на заботу. Или на усталость. Или на что-то третье, чему я не знал названия.       Я вернулся в особняк. Айко ждал на диване, свернувшись клубком. — Ну что, — спросил он, — убедил? — Не знаю, — ответил я. — Но она не ушла. — Это уже что-то, — философски заметил кот. — А теперь спи. Завтра новый день. И новые попытки.       Я лёг, но долго ворочался. Мысли о Накано, о её прошлом, о том, как я могу помочь, переплетались с тревогой о предстоящей встрече на перекрёстке.       Три дня. Всего три дня.       А за окном, за старым клёном, стояла женщина, которая тоже искала ответы. И, возможно, мы могли найти их вместе. Или потерять друг друга в этой темноте.       Я закрыл глаза. Перед внутренним взором всё ещё стояло её лицо — бледное, острое, с глазами, которые смотрели так, будто видели меня насквозь. И этот жест — как она отвела взгляд, как наклонила голову…       Где я это видел?       Ответа не было. Только смутное, тревожное чувство, что ответ где-то рядом. Что он стоит за клёном, дышит холодным ночным воздухом и ждёт. Чего? Моего шага? Моего слова? Или просто — времени?       Айко мурлыкнул во сне. В особняке было тихо. Только где-то в саду чуть слышно скрипнула ветка под чьей-то осторожной ногой.       Ночь тянулась медленно. За окном старый клён шелестел листвой, а под ним — тень, которая не двигалась, но дышала. Накано. Я чувствовал её присутствие даже сквозь стены, сквозь сон, который не шёл.       Айко спал, свернувшись у меня в ногах, и лишь иногда подёргивал ухом — ловил мышей во сне или просто делал вид, что ему не всё равно. Я лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок, где лунный свет рисовал причудливые узоры.       Три дня. Перекрёсток у реки Накано. Человек в маске сказал: «Я знаю, где она». Лин. Если она жива… если он не врёт…       Я сжал простыню в кулак.       Но Хокаге запретил. Фугаку тоже. Они лишь сказали: «Это ловушка. Ты нужен деревне. Не смей». Они правы? Наверное. Но что, если нет? Что, если она там, одна, ждёт, а я здесь, слушаюсь приказов?       Я перевернулся на бок. В голове крутились варианты. Уйти тайно? Но за мной следят. Накано — не единственная. Деревня опутала меня невидимыми нитями, и каждая нить — чей-то приказ, чья-то забота, чья-то попытка удержать. — Шисуи, не делай глупостей. — Голос Хокаге в моей голове звучал устало, почти отечески. — Мы не можем тебя потерять. — Ты нужен Клану. — Фугаку. Твёрдо, как приговор. — Не смей рисковать из-за призраков.       Призраки. Может быть, они правы. Может быть, Лин действительно нет. Может быть, этот парень — просто лжец, который хочет заманить меня в ловушку. Но если есть хотя бы один шанс… один процент… я должен попытаться.       Айко вдруг открыл глаз и зевнул. — Ты всё ворочаешься, — сказал он сонно. — Мешаешь спать. — Извини. — Не извиняйся, лучше скажи, о чём думаешь. — О том, как уйти, — честно ответил я. — Несмотря на запреты.       Кот сел, потянулся и уставился на меня янтарными глазами. — И как ты собираешься это сделать? У ворот — патрули. На стенах — сенсоры. За тобой следит женщина, которая не спит уже третьи сутки. И ты хочешь просто взять и выйти? — Нет, — я покачал головой. — Я хочу найти способ. — Умный способ? — Желательно.       Айко задумался. Потом сказал: — Если ты решишься, я пойду с тобой. — Ты? Зачем? — Кто тебя кормить будет? — фыркнул кот. — И вообще, я ниннеко. Моя задача — хранить знания и иногда спасать глупых людей от их собственных решений.       Я усмехнулся. В груди потеплело. — Спасибо, Айко. — Не благодари. Лучше подумай, как отвлечь Накано. Она — твоя главная проблема. Не потому, что сильная. А потому, что ты на неё отвлекаешься сам.       Я промолчал. Он был прав. Каждый раз, когда я видел её — её чёрное каре, её острые скулы, её глаза, которые смотрели так, будто узнавали меня, — я терял нить мыслей. Мне хотелось подойти, заговорить, спросить: «Что с тобой случилось? Почему ты смотришь на меня так, словно мы знакомы?»       Но я не спрашивал. Боялся ответа. — Она не враг, — сказал я. — Она и не друг, — парировал Айко. — Она — преграда. И если ты хочешь уйти, ты должен либо обойти её, либо… убедить. — Убедить? — Поговори с ней. Объясни, почему тебе нужно уйти. Может, она поймёт. — Она — агент. Она следует приказам. — Ты сам говорил, что в ней есть что-то живое. Проверь.       Я замолчал. Потом кивнул. — Ладно. Завтра поговорю. — Завтра? — Айко прищурился. — А не сегодня? — Сегодня она не в настроении. И я тоже.       Кот вздохнул, свернулся обратно. — Тогда спи. Завтра будет тяжёлый день.       Я закрыл глаза. Мысли всё ещё крутились, но теперь в них появилась надежда — слабая, почти незаметная, как лучик света в кромешной тьме.       Может быть, я смогу. Может быть, она поможет. Может быть, Лин действительно ждёт.       А за окном, за старым клёном, Накано стояла неподвижно, и её тёмные глаза смотрели на освещённое окно. Она не знала, о чём я думал. Но чувствовала — что-то меняется.       И это беспокоило её больше, чем любой приказ.

***

Раннее утро. Наше место.       Тот самый обрыв, с которого я однажды сиганул в попытке самоликвидироваться после атаки Данзо. После которой, как видите, выжил. Шум реки внизу — приглушённый, словно кто-то накрыл её тяжёлым одеялом. Вода ворочалась там, в туманной дымке, невидимая, но ощутимая — как чужое дыхание на затылке.       Туман стелился по земле, оседал на листьях, на траве, на моих плечах. Он раздражал горло, оседал на губах влажной, противной взвесью. Такое раннее пробуждение неприятно отзывалось в мозгу и желудке, несмотря на, казалось бы, плотный завтрак. Рюичи был прав: не стоило есть перед тренировкой. Желудок скручивало, а голова гудела — то ли от недосыпа, то ли от того, что сегодняшний день должен был стать первым шагом к чему-то, чего я так боялся и так ждал.       Итачи шёл неспешно. Я услышал его тихую подступь лишь когда тот оказался за спиной. Ни шороха листвы, ни хруста ветки — только это внезапное, ледяное присутствие. Я вздрогнул.       Мы могли позволить себе лишь эти ранние тренировки. Лишь такую возможность для общения, чтобы не вызвать подозрений. Об этом не знает никто. Ни Главы Кланов, ни Хокаге, ни старейшины. Это возвращает в детство.       Кивнули друг другу. Стали разминаться — медленно, тягуче, разогревая мышцы после ночного холода. Итачи делал это с той плавностью, которую я всегда в нём замечал: каждое движение экономно, выверено, будто он экономит силы даже на разминке. Я же разминался резче, быстрее — мне нужно было сбросить напряжение, которое копилось последние дни. — У тебя всё на лице написано, Шисуи, — сказал он, не прекращая движений. — Всё-таки надумал?       Я сжал губы. Да. Определённо. Если есть хоть одна зацепка… я должен сделать всё. Иначе я не прощу себе этого. — Да, — выдохнул я. — Есть… одна идея. Но мне понадобится помощь.       Итачи кивнул и первым вышел в центр поляны, принимая боевую стойку.       Я последовал его примеру. Мы замерли друг напротив друга — и в следующее мгновение пространство между нами взорвалось движением.       Первый удар был моим. Шуншин, сокращение дистанции, кунай в руке — ложный выпад. Итачи ушёл в сторону плавно, как вода, и я почувствовал, как его ладонь скользит по моему запястью, пытаясь перехватить контроль. Я вывернулся, отскочил, снова атаковал. — Тот человек в маске, — спросил я, блокируя его контратаку. — Что ты о нём знаешь? И что мне делать, если он атакует меня?       Итачи замер на долю секунды — достаточно, чтобы я заметил, как напряглись его плечи. Туман на секунду расступился между нами, открывая серое, болезненное небо. — Это Мадара Учиха, — тихо сказал он, уходя от моего удара. — Он сам назвался мне так. Тогда, в Акацуки. В первый день, когда я переступил порог их убежища.       Я едва не пропустил следующий удар. Клинок в моей руке дрогнул. — Мадара? — переспросил я, и голос мой прозвучал глуше, чем хотелось бы. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Но это невозможно, — я отступил на шаг, опуская клинок на мгновение. — Мадара Учиха умер сто лет назад. В Долине Завершения. От руки Первого Хокаге. Это знает каждый ребёнок в Конохе.       Итачи не атаковал. Он стоял напротив, и его чужие глаза смотрели на меня с той спокойной уверенностью, которая всегда пугала меня в нём больше, чем любой клинок. — Должен был умереть, — сказал он. — Но не умер. — Не умер? — я почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Итачи, ты понимаешь, что ты говоришь? Мадара — это не просто имя. Это… легенда. Кошмар, который до сих пор шепчут в клане по ночам.       Я сжал кулаки, чувствуя, как внутри поднимается что-то липкое, тяжёлое. — Ты знаешь, какие истории рассказывают о нём? Что он мог одной рукой остановить хвостатого зверя. Что его чакра была темнее ночи. Что он не проиграл Первому — он просто… ушёл. Дождаться своего часа. Некоторые старейшины до сих пор верят, что он вернётся. Что его дух бродит где-то за пределами этого мира и ждёт. — Они были правы, — тихо сказал Итачи. — Он вернулся. — Нет! — я почти выкрикнул это слово. — Не может быть. Ты ошибаешься. Это какой-то самозванец. Или… или ты стал жертвой его иллюзий. Мадара мёртв. Он должен быть мёртв.       Итачи молча смотрел на меня. В его глазах не было ни тени сомнения — только усталость. — Я видел его в бою, Шисуи, — сказал он. — Я видел, как он дерётся. Его техника не поддаётся анализу. Он проходит сквозь удары, как сквозь тень. Его чакра — бесконечна. Он знает о клане Учиха такие вещи, которые не найти ни в одном свитке. Даже старейшины не помнят того, что помнит он. — Но это не доказывает, что он Мадара! — возразил я, чувствуя, как голос срывается. — Это доказывает только то, что он очень стар и очень силён. — Этого достаточно, — ответил Итачи. — И ещё одно: он не лжёт. Я знаю, когда мне лгут, Шисуи. Я видел ложь в глаза тысячу раз. А он говорил правду.       Я сжал зубы. В груди разрастался липкий, тяжёлый страх. Не за себя — за Лин. За то, что если этот человек действительно Мадара… что я могу ему противопоставить? — И что мне делать, если он атакует? — спросил я, и голос мой прозвучал глухо. — Беги, — сказал Итачи. — Не пытайся драться. Даже не думай. Ты не сможешь его победить. Никто не сможет. — Даже ты? — Даже я, — ответил Итачи без тени сомнения. — Поэтому я и прошу тебя: будь осторожен. Если он предложит сделку — слушай, но не верь. Если скажет, что знает, где Лин — иди, но будь готов к ловушке. И помни: его цель не ты. Его цель — весь мир.       Мы оба опустили клинки на мгновение. Туман сгущался вокруг, скрывая деревья, реку, небо. — Ладно, — сказал я, отступая. — Теперь о другом. Я хочу уйти через три дня. Мне нужен план. — Три дня? — Итачи приподнял бровь. — Это рискованно. Чем дольше ждёшь, тем больше шансов, что кто-то узнает. — Если я пойду сегодня, у меня не будет нормального плана, — возразил я. — А без плана меня поймают на первом же посту. Мне нужно подстроить всё так, чтобы никто не заметил моего отсутствия хотя бы на несколько часов. — И что ты придумал?       Я выдохнул, собираясь с мыслями, и заговорил между ударами, когда мы снова скрестили клинки: — Рюичи подтвердит, что я болен. Скажет, что у меня рецидив мигрени и мне нужен полный покой. Йоширо отведёт патрули от южной стены в ночь ухода — он обещал. В особняке останется теневой клон — будет читать книгу и пить чай, как я обычно делаю по вечерам. Айко пойдёт со мной. — Айко? Кот? — Итачи приподнял бровь, уходя от моего выпада. — Он ниннеко. Умнее многих людей. И у него девять жизней, — ответил я, ускоряясь. — Я доверяю ему. Он спас меня не раз. И он единственный, кто будет молчать, даже если увидит что-то, что не должен видеть.       В глазах Итачи мелькнула тень улыбки. — Хорошо. Тогда пусть идёт. Но смотри, чтобы его не заметили. — Не заметят, — усмехнулся я. — Он умеет быть невидимым, когда захочет. И даже когда не хочет. — А Такэко? — Итачи прищурился, переходя в наступление. — Она не из тех, кого можно обмануть клоном.       Я замолчал. Это был самый больной вопрос. Мы кружили по поляне, и я чувствовал, как его удары становятся чуть медленнее — он ждал ответа. — С Такэко… я поговорю с ней… завтра, в чайном домике, — сказал я, чувствуя, как слова застревают в горле. — Попытаюсь убедить… что я вернусь. Что это не побег. Что я просто должен узнать правду. — А если она не согласится? — спросил Итачи, блокируя мой удар. — Если нет… — я провёл рукой по лицу, отступая, — придётся надеяться на клона… и Айко. Айко сможет её отвлечь. Ненадолго. Этого должно хватить. — Ты уверен, что она не предаст? — Не уверен, — честно ответил я. — Но другого выхода нет. Если я не попытаюсь — буду жалеть всю жизнь. А я устал жалеть.       Итачи опустил клинок, глядя на меня долгим, тяжёлым взглядом. — Рискованно, — сказал он. — Знаю, — ответил я, поднимая клинок. — Но я не могу больше ждать. Каждый день, который я провожу здесь, Лин может умереть там. Или её уже нет. Я должен знать. — Три дня, — повторил Итачи, снова входя в стойку. — Успеешь? — Завтра — разговор с Такэко. Послезавтра — проверка подземного хода. На третий день — уход. Вечером, когда стемнеет. К тому времени клон уже несколько часов будет сидеть в особняке — никто не заподозрит подмены. — Хорошо, — Итачи кивнул и атаковал — быстро, почти не давая мне времени на раздумья. — Действуй. Если Такэко не согласится — не рискуй. Лучше отложить, чем попасться. — Не отложу, — ответил я, блокируя его удар. — Я уже откладывал слишком долго.       Мы снова скрестили клинки. Звон стали разорвал утреннюю тишину, и туман на секунду расступился, открывая серое небо. Удар, блок, уклон — наши движения были быстрыми, почти невидимыми. Я чувствовал, как напрягаются мышцы, как сердце бьётся где-то в горле. Спарринг помогал отвлечься. Но ненадолго. — Тогда удачи, Шисуи, — тихо сказал Итачи, когда мы остановились, опустив клинки. Он положил руку мне на плечо — на мгновение, едва ощутимо. — И помни: возвращайся живым. Даже если не найдёшь её. Живой ты сможешь попытаться снова. Мёртвый — нет.       Он отступил на шаг, снова став тенью в тумане. — И не оглядывайся, — добавил он, уже исчезая.       Он растворился. Я остался один на краю обрыва, сжимая в кармане смятый листок с координатами перекрёстка. Внизу шумела река. Туман редел, и первые лучи солнца пробивались сквозь пелену, окрашивая мир в бледные, болезненные тона. Где-то вдалеке запела птица — резко, надрывно, будто тоже хотела что-то сказать, но не могла.       Мадара. Легенда, ожившая во плоти. Тот, о ком слагают стихи. Тот, чьё имя заставляет старейшин шептаться, а молодых Учиха — тайно восхищаться.       Я глубоко вдохнул холодный воздух, чувствуя, как он обжигает лёгкие, и направился вниз, к деревне. К плану. К надежде. К тому, кто называет себя Мадарой.       Шаг. Ещё шаг. Туман расступался передо мной, будто не решаясь остановить.       Я не оглядывался.