«Спасибо, Шисуи» II

Я ждал этого момента три дня. Три дня, пока Такэко следила за мной, не подозревая, что я сам собираюсь заглянуть в её прошлое. Не для того, чтобы использовать это против неё. Просто чтобы понять. Понять, почему она такая. Почему смотрит на меня так, будто я — единственная нить, которая связывает её с чем-то важным. И почему в её глазах иногда мелькает та же пустота, что и в моих.       Айко сидел на моём плече, когда я пробирался по тёмным коридорам подземного архива АНБУ. Сырой холодный воздух обжигал лицо, факелы на стенах мерцали, отбрасывая длинные, танцующие тени. Казалось, сама тьма дышала мне в затылок. Его жёлтые глаза светились в полумраке, как два маленьких фонарика. — Ты уверен, что код отца ещё работает? — шепнул он. — Нет, — честно ответил я. — Но других вариантов у меня нет.       Старый допуск Хидео Учиха, моего отца, числился в системе уже двадцать лет. Никто не удалил его — то ли забыли, то ли не сочли нужным. Для архива, где записи хранились веками, двадцать лет — не срок. — Держу в курсе, что за такое нас с тобой закатают как минимум на 30 суток под «губу» без суда и следствия! — возмущённо зашипел Айко, его хвост нервно дёрнулся. — Ты хоть понимаешь, что если нас поймают, я буду делить камеру с крысами? Я не создан для заточений, Шисуи! У меня нежная натура! — У тебя наглая натура, — усмехнулся я, но внутри похолодело. Он был прав. Архив АНБУ — не место для прогулок. Одна ошибка — и меня закроют. Или хуже. — И не говори, что я тебя не предупреждал, — фыркнул Айко, но с плеча не слез. — Ладно, давай уже. Что там с печатью?       Я перевёл дух и протянул руку к дверной печати. Пальцы чуть дрожали, но не от страха — от предвкушения. Печать на двери поддалась с лёгким, почти неслышным щелчком. Я скользнул внутрь, и Айко спрыгнул с плеча, бесшумно приземлившись на каменный пол. — Ищи по датам, — сказал он. — Нам нужны документы о формировании её команды. Где-то там должна быть зацепка.       Я кивнул. Полки уходили вверх, теряясь в полумраке. Свитки, папки, запечатанные конверты — каждый хранил чью-то жизнь, чью-то смерть, чью-то тайну. Я провёл пальцем по корешкам, читая имена, даты, коды миссий. Пыль оседала на пальцах, воздух был спёртым, тяжёлым.       И наконец нашёл. «Накано Такэко. Личное дело. Гриф «секретно»».       Я вытащил папку, сел на пол, прислонившись к холодной каменной стене. Айко устроился рядом, положив голову мне на колено. — Читай вслух, — сказал он. — Я тоже хочу знать.       Я открыл папку. Первая страница — стандартный формуляр: дата рождения, место, группа крови. Ничего примечательного. Но дальше…       «Накано Такэко. Классификация: сенсор. Уровень опасности: высокий. Примечание: несмотря на хрупкое телосложение, демонстрирует исключительную боевую эффективность в ближнем бою. В команде выполняет роль разведчика и воина дальнего диапозона атаки».       Я перелистнул страницу. Фотография — девушка с чёрными волосами, собранными в хвост. Бледная, почти прозрачная кожа. Тёмные, глубоко посаженные глаза. Она смотрела в объектив без страха, но и без надежды. Просто — факт.       Дальше шли отчёты о миссиях. Сухие, казённые фразы: «задание выполнено», «потерь нет», «объект ликвидирован». Ничего личного. Но потом я наткнулся на запись, сделанную от руки — явно не казённым почерком.       «Накано Такэко. Командир отряда: Хатаке Какаши (временное назначение). Характеристика: необщительна, но выполняет приказы без колебаний. На вопросы о прошлом не отвечает. Рекомендовано наблюдение».       Я перелистнул ещё несколько страниц. И вдруг — отчёт. Не сухой, казённый, как другие, а написанный от руки, с пометкой «лично». Бумага пожелтела, чернила выцвели, но я узнал почерк — нежный, округлый, с завитушками. Почерк Лин.       «Отчёт о совместной миссии в Стране Чая. Код: В-ранг. Состав отряда: Узумаки Лин, Инузука Мина, Накано Такэко. Задание: сопровождение и охрана дипломатического груза.       Миссия выполнена. Целостность груза сохранена. Потерь нет.       Особые отметки о членах отряда (по запросу куратора):       Накано Такэко проявила себя как исключительно надёжный боец. Несмотря на хрупкое телосложение, демонстрирует высокую эффективность в ближнем бою и снайперской работе. В критической ситуации (попытка перехвата груза у моста) действовала хладнокровно и быстро, нейтрализовала двух противников, прикрывая наш отход.       Психологический портрет (субъективно): внешне кажется замкнутой и отстранённой, но в бою и в напряжённых ситуациях раскрывается с неожиданной стороны. Я заметила, что она постоянно держится чуть позади, как будто охраняет наши спины. Когда мы с Миной шутим, она редко смеётся, но я видела, как уголки её губ подрагивают. Она помнит все наши дни рождения. Даже Мины, хотя та ей ни разу не напоминала.       Накано Такэко — маленькая, но опасная. Я обожаю работать с ней. Надеюсь, мы ещё не раз выйдем в одном отряде.       Узумаки Лин, 12 апреля».       Я перечитал отчёт несколько раз. «Маленькая, но опасная». «Я обожаю работать с ней». Лин не разбрасывалась такими словами. Если она написала это в официальном документе, значит, действительно ценила. — Она описывает её как подругу, — тихо сказал Айко, заглядывая мне через плечо. — В официальном отчёте. Это… необычно. — Лин всегда была необычной, — ответил я.       Я пролистал дальше. Последние страницы — отчёт о последней миссии Такэко. Той, после которой она потеряла память.       «Накано Такэко. Миссия в Стране Дождя. Код: А-ранг. Результат: провал. Все члены отряда погибли. Накано Такэко обнаружена в тяжёлом состоянии у границы с Конохой. Диагноз: тяжёлая черепно-мозговая травма, обширное повреждение височных долей. Прогноз: амнезия высокой степени. Утрата долговременной памяти. Восстановление невозможно».       Я сжал папку так, что захрустела бумага. Айко тихо сказал: — Травма головы. Поэтому она ничего не помнит. Ни Лин, ни Мину, ни эту миссию. — Да, — ответил я. — Поэтому она не помнит, что кто-то писал о ней в отчётах. Что кто-то называл её «маленькой, но опасной». Что кто-то её обожал.       Я закрыл глаза. Представил Такэко — ту, что стояла за клёном в моём саду, ту, что смотрела на меня пустыми глазами, ту, что согласилась перерезать себе горло, чтобы меня остановить. Она не знала, что когда-то была чьей-то самой надёжной боевой подругой. Что Лин вписала её имя в отчёт с теплотой, которую не сотрёшь никакими печатями.       Внизу, под отчётом, стояла пометка другим почерком — сухим, казённым:       «Рекомендовано: полная изоляция от предыдущего круга общения. Во избежание психологической травмы. Назначен новый куратор. Присвоен статус агента АНБУ. Прежняя личность — аннулирована».       Аннулирована. Не «утеряна», не «утрачена». Аннулирована. Как ненужный документ. Как бракованный инструмент. — Они не захотели, чтобы она помнила, — прошептал я. — Не только травма. Они сами… стёрли её прошлое. Чтобы она не искала. Не возвращалась. Не спрашивала, кто она. Стала... идеальным оружием. Без привязанностей, без прошлого. Без боли и счастья.       Айко молчал. — Она даже не знает, что Лин её любила, — сказал я. — Что у неё были подруги. Что она была не одна. — Что теперь? — спросил Айко. — Теперь я знаю, почему она так отчаянно хочет найти своё прошлое. И почему она согласилась на эту миссию — следить за мной. Может быть, она надеялась, что я помогу ей. Потому что я — единственный, кто связан с Лин. С тем, что она потеряла и даже не помнит. — И поможешь? — Обязательно, — ответил я. — Но сначала — перекрёсток. Лин. А потом — её прошлое. Я верну ей то, что у неё украли. Даже если для этого придётся перерыть все архивы Конохи.       Я сунул папку обратно на полку, поправил корешок, чтобы никто не заметил. Отчёт Лин я оставил у себя — не смог с ним расстаться. Он был маленьким, почти невесомым, но в нём было столько тепла, что я почувствовал, как внутри отпускает. — Пошли, — сказал я Айко. — Скоро рассвет. Нужно успеть до того, как клон рассеется.       Мы двинулись к выходу. В коридоре Айко вдруг спросил: — Откуда ты знаешь про её любимую лавку? Про чайный домик у восточных ворот? — Сам заметил, — ответил я. — Несколько раз, когда возвращался с вечерних тренировок, видел её там. Она всегда заходит в одно и то же время, садится у окна и заказывает одно и то же: зелёный чай с жасмином и рисовые колобки. Даже не глядя в меню. — Ты следил за ней? — удивился Айко. — Нет, — я покачал головой. — Просто… запоминал. Привычка шиноби. Но потом понял, что это не просто привычка. Это её ритуал. Единственное место, где она позволяет себе быть не агентом, а человеком.       Айко долго молчал, потом выдохнул: — Ты слишком наблюдателен для своих же планов. — Может быть, — ответил я, пряча отчёт во внутренний карман. — Но завтра это пригодится.       Мы вышли из архива, и ночной воздух ударил в лицо свежестью. Луна уже клонилась к закату, и первые серые полосы рассвета разрывали темноту. — Тогда сегодня, — сказал Айко, запрыгивая мне на плечо. — Сегодня, — подтвердил я. — Перехвачу её в лавке. Поговорим не как наблюдатель с объектом, а как… люди. — Надеюсь, она не убьёт тебя за вторжение в личное пространство, — фыркнул кот. — Тоже надеюсь, — усмехнулся я и ускорил шаг. — Но другого способа нет.

***

Её снова не стало к четырём утра. Пошла сдавать отчёт. Я стоял у окна, глядя, как её тень скользит вдоль забора, растворяется в предрассветной дымке. Старый особняк вздохнул — скрипнули половицы, застонали балки. Даже дом привык к её присутствию, а теперь снова остался один с тишиной.       Айко, свернувшийся клубком на подоконнике, приоткрыл один глаз, фыркнул и снова заснул. Кот не любил, когда его покой нарушали. Я же не мог сомкнуть век. Боль, оставшаяся после вчерашнего боя, разливалась по телу, пульсировала в ушибах, саднила в свежих шрамах. Но это была привычная боль — та, которую я научился носить, как вторую кожу. Гораздо тяжелее было то, что Накано ушла. Не потому, что я ждал от неё чего-то большего. Просто её присутствие — даже такое, молчаливое, из тени старого клёна — почему-то успокаивало.       Я вышел на крыльцо. Снег за ночь подтаял, а потом снова заледенел, и ступени покрылись тонкой, скользкой коркой. Холод пробрал до костей, но я не спешил возвращаться в дом. Туман стелился по саду, скрывая очертания деревьев, и в этой белесой пелене мне чудился её силуэт. Но это была лишь игра света — или памяти.       Подъём отразился болью во всём теле, но я всё равно намерен провести тренировку с Итачи. Мы встречаемся на старом обрыве, когда город ещё спит, а река внизу шумит, как живое существо. Я переодеваюсь в тёплую, но лёгкую одежду, застёгиваю пояс с кунаем. Айко провожает меня ленивым взглядом и бормочет что-то про «ненормальных шиноби, которые не спят по ночам».       Дорога до обрыва занимает полчаса. Я иду не спеша — разминаю ноги, разгоняю кровь. Лес встречает меня запахом прелой листвы и сырой земли. Небо на востоке только начинает светлеть, но туман ещё плотный, и я ориентируюсь больше на слух, чем на зрение.       Итачи уже на месте. Он стоит у старой сосны, прислонившись плечом к стволу, и неспешно потягивается — разминает плечи, шею, делает медленные наклоны. Но я вижу: он устал. Не так, как устаю я после миссий — иначе. Глубже. Словно болезнь высасывает силы по капле, и даже простые движения даются ему с трудом. Новорождённый Синдзи, бессонные ночи, вечный страх за Изуми — всё это навалилось на него, и он нёс этот груз молча, как и всё остальное. — Ты рано, — замечает он, не оборачиваясь. — Ты тоже. — Мне не спится. Синдзи плакал до трёх.       Я не спрашиваю, где Изуми. Знаю — она с сыном, в их маленькой квартире на окраине. Итачи приходит на тренировки прямо оттуда, пока они спят. Это его единственное окно в мир, где он может быть собой — хотя бы на час.       Мы начинаем разминку. Медленно, почти лениво — привыкаем друг к другу, вспоминаем ритм. Я смотрю на его руки: длинные пальцы, чуть дрожащие в запястьях. На его лицо — бледное, осунувшееся, с заострившимися скулами. Он всегда был худым, но сейчас это не просто худоба — это истощение, которое он тщательно прячет под свободной одеждой. — Ты выглядишь хреново, — говорю я. — Комплимент от тебя — редкость, — усмехается он. — Спасибо.       Я не настаиваю. Мы переходим к спаррингу.       Удары ложатся на удары, блоки сменяются контратаками. Мы не используем чакру — только тело, только технику, только то, что остаётся, когда отнять всё остальное. Его движения стали плавнее, чем раньше, но в них чувствуется та же смертоносная точность. Только теперь каждое движение даётся ему дороже.       А потом я переборщил. Удар под дых — не сильный, но точный. Я хотел просто напомнить ему, что нельзя расслабляться. Вместо этого он упал на колени, схватился за живот и закашлялся. Сначала я подумал — притворяется. Итачи всегда умел симулировать, это было частью его таланта. Но когда он поднял голову, я увидел кровь на его губах. Алую, яркую, невыносимо живую на бледном лице. — Итачи? — мой голос сорвался.       Он кашлял, не прекращая. Кровь стекала по подбородку, падала на траву, на его светлую рубашку, превращаясь в тёмные, расползающиеся пятна. Я упал на колени рядом, схватил его за плечи, встряхнул — слишком сильно, слишком отчаянно. — Итачи! Итачи, твою мать! Что с тобой?       Он попытался отмахнуться, но рука дрожала. Сквозь кашель, сквозь хрип, он выдавил: — Всё в порядке. Продолжим. — В порядке? — я почти кричал. — Ты кашляешь кровью! Это не порядок!       Он улыбнулся — криво, с окровавленными губами. В этой улыбке было столько усталости, столько принятия, что у меня заныло под ложечкой. — Не в первый раз. И не в последний. — Как давно? — спросил я, и голос прозвучал глухо.       Он не ответил. Только отвёл взгляд в сторону — туда, где туман скрывал реку. Пальцы его всё ещё сжимали траву, и я видел, как побелели костяшки. — Итачи. — Давно, — тихо сказал он. — Достаточно. И не спрашивай, есть ли лечение. Его нет.       Я хотел возразить, сказать что-то про ирьенинов, про Цунаде, про чудеса, которые случаются, если достаточно сильно верить. Но он посмотрел на меня — и все слова застряли в горле. — Ты знал, — сказал я. Это был не вопрос. — Знал, — ответил он. — И выбрал. Семья, Клан, Деревня — всё это стоило риска. — Ты идиот. — Возможно. — Он вытер губы тыльной стороной ладони, посмотрел на кровь, потом на меня. — Но я жив. Пока.       Мы сидели на холодной земле, туман рассеивался, и первые лучи солнца пробивались сквозь пелену. Я чувствовал, как внутри разрастается пустота — такая же, как в тот день, когда я узнал, что Лин мертва. Только сейчас я не мог кричать, не мог злиться, не мог ничего сделать. Только сидеть рядом и смотреть, как мой друг медленно умирает, и знать, что он выбрал эту смерть сам. — Зачем ты согласился на всё это? — спросил я. — На Акацуки, на миссию, на ложь? Ради чего?       Он посмотрел на меня долгим взглядом. — Ради того, чтобы Саске вырос в мире, где ему не придётся выбирать между долгом и сердцем. Ради того, чтобы Синдзи никогда не узнал, что такое война. Ради Изуми, которая заслужила спокойную жизнь. — Он помолчал. — Ради тебя, чтобы у тебя был кто-то, кто прикроет спину, когда никто другой не сможет. — Ты не должен был жертвовать собой ради нас. — Я не жертвовал, — он усмехнулся. — Это мой путь ниндзя.       Я помог ему подняться. Его рука была холодной, и я чувствовал, как под кожей бьётся пульс — неровно, с перебоями. — Завтра в то же время? — спросил я, хотя знал, что должен был сказать «отдыхай», «лечись», «не смей больше выходить на тренировки». Но мы оба знали: он всё равно придёт. — Завтра в то же время, — кивнул он.       Мы разошлись в разные стороны — он в сторону квартиры, где ждала Изуми и Синдзи, я — в пустой особняк, где меня никто не ждал, кроме Айко.       Как долго он ещё сможет скрывать? Как долго мы будем притворяться, что ничего не происходит? И когда наступит тот день, когда он не придёт на тренировку, и я останусь один на этом обрыве, смотреть на реку и ждать, зная, что он не появится?       Я сжал кулаки и ускорил шаг. Завтра. Завтра мы снова встретимся. И я сделаю всё, чтобы он не ушёл. Хотя бы не сегодня. Хотя бы не завтра. Хотя бы пока я рядом.

***

Вечер опускался на Коноху. Солнце уже скрылось за крышами домов, оставив после себя багровую полосу на горизонте, которая медленно таяла, уступая место сумеркам. Фонари на главных улицах только начинали зажигаться, отбрасывая на мостовую дрожащие жёлтые пятна. Где-то вдалеке слышались детские голоса — последние игры перед тем, как матери позовут их домой. Пахло дымом из печных труб, жареным мясом из уличных лотков и приближающейся ночной прохладой.       Я шёл по знакомым улицам, но сегодня всё выглядело иначе. Будто я видел Коноху в последний раз. Тени от домов ложились длинными, искажёнными полосами, а в переулках уже сгущалась тьма.       Время: 18:46. Мне нужно всего тридцать секунд, чтобы достичь её любимого обиталища. Чайный домик «У Мидори» — маленькая, неприметная лавка у восточных ворот Конохи, где пахнет жасмином, старым деревом и тишиной. Туда, где она каждый вечер, даже после самых тяжёлых дежурств, заказывает зелёный чай с жасмином и рисовые колобки. Туда, где она позволяет себе быть не агентом, не тенью, а просто человеком.       Я толкаю дверь. Колокольчик звякает — тихо, приглушённо, будто здесь не любят лишнего шума. Внутри полумрак, только последние лучи солнца пробиваются сквозь кружевные занавески, расчерчивая пол на золотые полосы. Пахнет чаем, корицей и чем-то домашним, уютным.       Она сидит в углу. За столиком у окна, там же, где и в прошлый раз. Маска лисы лежит рядом на скамейке, открытая, беззащитная. Такэко сжимает ладонями горячую чашку и смотрит в окно — на улицу, где редкие прохожие спешат по своим делам.       Я сажусь напротив. Молчу.       Она замечает меня не сразу. Когда её взгляд падает на моё лицо, чашка в её руках замирает на полпути ко рту. Глаза расширяются — сначала от удивления, потом от чего-то более глубокого. Страха. — Ты… — голос срывается. — Как ты меня нашёл?       Я не отвечаю. Только смотрю на неё. Её пальцы дрожат, когда она ставит чашку на блюдце. Звон фарфора кажется оглушительным в тишине. — Ты следил за мной, — шепчет она. Это не вопрос. Это обвинение, смешанное с паникой. — Я видел тебя здесь однажды, — говорю я спокойно. — Возвращался с тренировки. Ты сидела у окна. Без маски. Я запомнил. — Запомнил, — эхом повторяет она. Её лицо бледнеет, становится почти прозрачным в тусклом свете. — Ты не должен был… это моё место. Моё единственное место. — Я знаю. — Тогда зачем ты пришёл?       Она отодвигается на скамейке, вжимается в угол. Её плечи напряжены, пальцы впиваются в край стола. Она похожа на зверька, который забился в нору и понял, что ход открыт. — Я не сделал ничего плохого, — говорю я тихо. — Я просто хочу поговорить. — О чём? — О твоём прошлом. О том, что ты потеряла.       Я достаю из внутреннего кармана сложенный в несколько раз лист — отчёт Лин. Кладу на стол, прижимаю пальцем, пододвигаю к ней. — Прочитай.       Она смотрит на лист, но не берёт. Только качает головой. — Нет. Я не хочу. — Такэко… — Ты не понимаешь, — её голос дрожит. — Если я узнаю… если я вспомню… я перестану быть тем, кто я есть. Я потеряю себя. Опять. — Ты уже потеряла себя, — говорю я. — Но это не значит, что нельзя найти заново.       Она молчит. Её руки дрожат, когда она наконец берёт бумагу. Разворачивает. Глаза бегают по строчкам — сначала равнодушно, потом всё быстрее, всё отчаяннее. — «Накано Такэко проявила себя как исключительно надёжный боец…» — шепчет она. — «Маленькая, но опасная… Я обожаю работать с ней…»       Она поднимает на меня глаза. В них — не только растерянность. В них — ужас. — Кто это написал? — Узумаки Лин. Она была в твоей команде. Ты была её подругой. Она… обожала тебя. — Я не помню. Я ничего не помню. — Знаю, — говорю я. — Поэтому я пришёл. Потому что ты заслуживаешь знать правду.       Она сжимает лист так, что он почти рвётся. Дышит часто, неровно. Я вижу, как под тонкой кожей на шее бьётся пульс — быстро, как у загнанного зверя. — Ты не должен был меня искать, — выдыхает она. — Ты не должен был… врываться сюда. — А ты не должна была следить за мной все эти дни, — парирую я. — Но мы оба делаем то, что должны.       Она долго молчит. Потом медленно кивает. — Не здесь, — говорит она. — Не сейчас. Пойдём ко мне. Я выслушаю. — Договорились.       Мы выходим на улицу. Она идёт впереди, и я вижу, как её плечи всё ещё дрожат. Не от холода. От того, что её единственное убежище перестало быть безопасным. Потому что я нашёл её там, где она чувствовала себя невидимкой. И теперь она знает: даже здесь, в этом маленьком чайном домике, она не спрячется от прошлого.

***

Она открыла дверь, пропуская меня внутрь. Квартира встретила полумраком, запахом пыли и пустоты. Такэко не зажгла свет — только повернула выключатель в прихожей, и тусклая лампочка зашипела, разгоняя тьму по углам. — Проходи, — сказала она. Голос ровный, без интонаций, будто каждое слово стоило ей усилий. — Я заварю чай.       Она скрылась на кухне. Я остался один.       Комната была почти пустой. Старый диван, низкий столик, книжная полка без книг. Ни фотографий, ни вещей. Только пыль на поверхностях и тишина, которая давила на уши. Здесь жил человек, который давно перестал чувствовать.       Я заметил уголок бумаги, торчащий из столика. Потянул. Из щели посыпались листы — десятки рисунков. Я опустился на корточки, перебирая их.       Первые листы были почти бессмысленными — хаотичные линии, тёмные пятна, размытые очертания. Словно она пыталась изобразить не предметы, а ощущения. Страх, запертый в тесной комнате. Боль, у которой нет формы. Лица без черт, тела без лиц — только искажённые тени, падающие на стены. На одном из рисунков я различил длинный стол, металлический блеск, ремни. Чьи-то руки — тонкие, женские — были прижаты к поверхности, пальцы неестественно вывернуты. Лица не было. Только крик, застывший в линиях.       Другой лист — чёрные кляксы, расползающиеся по белому фону, как кровь в воде. И среди них — крошечная фигурка, свёрнутая в комок, без рук, без ног, почти неразличимая. Я не понимал, что это, но тяжесть от этих рисунков давила на грудную клетку.       Потом пошли образы, которые я не мог связать ни с чем конкретным. Тени с длинными пальцами. Глаза, смотрящие из темноты. Комнаты без окон, где единственным источником света была тонкая полоса под дверью. Чьи-то руки, держащие странные инструменты — я не узнавал их, но форма казалась болезненно знакомой, будто я видел такое в самых глубоких кошмарах.       А потом я наткнулся на рисунок, от которого замерло сердце.       Моё лицо. Мой профиль. Мой Шаринган. Мангекё. Тот самый, который пробудился во мне, когда мне было одиннадцать. Когда моя первая команда погибла у меня на глазах. Тот, который она не могла видеть — мы встретились позже, когда мои глаза уже стали Вечными. Тот, который видели лишь единицы.       Здесь он был. Нарисованный чужой рукой, но с такой точностью, будто его срисовывали с живого образца. Я смотрел на рисунок, и внутри всё холодело.       Я оглянулся. Из кухни доносился тихий звон посуды — она возилась с чашками, не смотрела в мою сторону. Я быстро сунул рисунок во внутренний карман, пригладил край куртки. Остальные листы аккуратно сложил обратно в стол — как они лежали.       Через минуту она вошла с подносом. Две кружки, пар, запах жасмина. Поставила на столик, опустилась на диван. Её движения были медленными, экономными — она не тратила лишней энергии. Взяла кружку, сделала маленький глоток. Поставила обратно. — Рассказывай, — сказала она. Коротко. Без интереса.       Я сел напротив, взял свою кружку. Чай был горьким — она не положила сахар. Или забыла. Или не хотела сладости. — Твоё прошлое... — начал я. — Ты была в команде с двумя другими шиноби — Узумаки Лин и Инузука Мина. Они в своем время потеряли подругу. Но потом... в их команду распределили тебя. После потери своей команды ты была нелюдима. Многие в Деревне относились к тебе с предостережением, — невольно стал вспоминать свой опыт. — Но девчонки... они тебя приняли. Со временем вы стали близкими подругами. Совместные миссии, вечеринки. Однако... однажды Лин не стало. И ваша дружба... перестала быть. А потом...       Она слушала, не перебивая. Только пальцы сжимали кружку. — У тебя была миссия в Стране Дождя. Провал. Все погибли. Тебя нашли в тяжёлом состоянии. Травма головы, амнезия. Восстановление невозможно. — И меня… аннулировали, — тихо сказала она. — Да. Новая личность. Новый куратор. Агент АНБУ. Прежняя жизнь — стёрта.       Она молчала. Потом спросила: — Лин? — Она написала о тебе отчет. Говорила, что ты маленькая, но опасная. Как ценила тебя. — Лин… — повторила она. — Она правда так сказала? — «Маленькая, но опасная», — процитировал я. — «Я обожаю работать с ней». Это в официальном отчёте. Она не разбрасывалась такими словами.       Такэко опустила голову. Её плечи дрогнули. — Я не помню, — прошептала она. — Ни лица, ни голоса. Ничего. Но… почему тогда в груди так больно?       Она подняла руку и прижала ладонь к сердцу. — Это тело помнит. А я — нет. И от этого… ещё больнее.       Я молчал. Она снова взяла кружку, но не пила — просто держала, будто ища тепло. — Что с ней случилось? — спросила она. В голосе впервые появилась нотка живого интереса. — С Лин.       Я помолчал. Про этот инцидент беседы мне давались до сих пор с большим трудом. — Я... должен узнать. Поэтому и ухожу. Человек в маске обещал сказать, где она. Жива или нет — я должен узнать. — Ты веришь ему? — Нет. Но выбора нет.       Она поставила кружку, встала. Подошла к окну, смотрела в темноту. — Ты уходишь сегодня, — сказала она не вопросом. — Да. — Если я скажу, что ты в особняке, меня спросят, почему ты не выходишь. Рюичи подтвердит твою болезнь. Йоширо отведёт патрули. А я… я просто промолчу. — Этого достаточно.       Она обернулась. В её глазах — не слёзы, но что-то, что могло бы ими стать. — Почему ты мне помогаешь? — спросила она. — Ты же меня не знаешь.       Она подняла на меня свои тёмные омуты глаз — бездонные, влажные, с длинными ресницами, которые чуть дрожали. В их глубине не было ни страха, ни сомнения, только тихая, почти жуткая безмятежность. Она затягивала, как болото — медленно, неумолимо, обещая покой. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, глухо и тяжело.       Я заметил, как её пальцы — белые, тонкие, с идеальным маникюром без лака — сжались на кружке сильнее. На правом запястье край рукава сполз, открыв бледную кожу. Я заставил себя отвести взгляд. — Потому что… — я запнулся. Мысли в момент разбежались, как тараканы от света. В горле пересохло, и я сделал крошечный глоток уже остывшего чая — мятная горечь обожгла нёбо. — Потому что… ты заслуживаешь знать правду. Как и я.       Она кивнула. Медленно, будто приняла решение, которое давно откладывала, но всё никак не решалась. Прядь чёрного каре упала на лицо, и я увидел, как дрогнули её пальцы — хотела убрать, но передумала. В этом жесте было что-то тихое, почти детское. И отчего-то невыносимо трогательное. — Иди, — сказала она. Голос ровный, но я заметил, как на шее, у самой ключицы, запульсировала жилка. — Я прикрою.       Она встала из-за стола, и я услышал, как скрипнула старая деревянная скамья. Такэко подошла к окну, встала спиной к лунному свету, и её силуэт стал призрачным — белая кожа, чёрные волосы, чёрные глаза. Только губы чуть розовые, и они шевельнулись в неслышной фразе. — Спасибо, Такэко, — сказал я. И почувствовал, как тяжело дались эти два слова. — Не благодари. — Она не обернулась, но я видел, как напряглись её плечи. — Просто… возвращайся. И расскажи мне. Всё, что узнаешь о ней.       Последнее слово она выдохнула почти беззвучно — «о ней». О девушке, которую она не помнила, но которая не отпускала. — Обещаю, — сказал я. И положил руку на сердце — старый жест, который я никому не показывал. Но Такэко не видела. Она смотрела в окно.       Я встал. Ножки стула царапнули пол — резкий, неприятный звук. На пороге я обернулся. Она уже смотрела не в окно — она смотрела на меня. Чёрные омуты теперь блестели — от луны или от слёз, я не понял. Но она ждала. Не пустым взглядом, не отстранённо. А так, как ждут самого близкого человека, который уходит на войну.       Чёрное каре падало на бледные плечи, и при каждом вдохе пряди чуть колыхались. Её пальцы теребили край кружки — нервный, красивый жест. Я поймал себя на мысли, что мог бы смотреть на это вечно. — Береги себя, — сказал я. И сам удивился, как хрипло это прозвучало.       Она не ответила. Только чуть склонила голову — на градус, на два. Но я знал: она услышала.       Я должен был уйти. Шаг в коридор — и всё. Но ноги не слушались. Что-то держало меня здесь, на этом старом скрипучем полу, под её взглядом. Чёрные омуты смотрели не мигая, и в них не было ни просьбы, ни приказа. Только ожидание.       Я сделал шаг назад. Не к двери — к ней.       Она не шелохнулась. Только пальцы перестали теребить кружку.       Ещё шаг. Теперь я стоял вплотную. Чувствовал её запах — что-то цветочное с горчинкой, тёплое, живое. Видел, как подрагивают ресницы. Слышал её дыхание — тихое, чуть сбитое. — Что ты… — начала она, но я не дал договорить.       Я обнял её.       Осторожно, будто она могла рассыпаться. Мои руки сомкнулись у неё на спине, и я почувствовал, какая она маленькая и хрупкая под этой маской спокойствия. Она замерла на мгновение — как струна, которую перестали трогать. А потом её руки поднялись и несмело легли мне на плечи. А после — сжались, вцепились в куртку, будто я был последним якорем в шторм.       И в этот момент нас накрыло.       Не просто тепло — что-то огромное, вселенское. Будто две частицы, которые разбросало взрывом миллиарды лет назад, наконец столкнулись в пустоте и срослись, засветились, загудели на одной частоте. Всё тело пронзила волна — от макушки до пяток — такая сильная, что у меня перехватило дыхание. Я чувствовал, как бьётся её сердце — прямо напротив моего. Туц-туц. Туц-туц. В унисон. — Такэко… — выдохнул я в её волосы.       Она ничего не сказала. Но её пальцы скользнули выше, обхватили мою шею, и она уткнулась лицом мне в плечо. Я чувствовал, как её ресницы щекочут кожу, как она дрожит мелкой дрожью — и от этого дрожало всё внутри.       Странное, знакомое чувство разливалось по груди, вытесняя боль, вытесняя прошлое, вытесняя всё, кроме неё. Этой девушки с чёрными глазами и чёрным каре, которая пахла цветами и почему-то домом.       Мы стояли так. Секунду. Минуту. Вечность. — Ты странный, — прошептала она наконец в моё плечо. Голос сел, стал ниже, почти незнакомым. — Очень странный. — Знаю, — ответил я. — Я тебя почти не знаю. — Знаю. — Но… — она замолчала, потом её руки чуть крепче сжались на моей шее. — Почему так тепло?       Я не ответил. Потому что сам не знал. Знал только, что не хочу отпускать. Никогда.       Но пришлось. Я медленно разжал руки. Она отстранилась — но не сразу, словно преодолевала сопротивление. Глаза её теперь блестели по-настоящему — влажно, ярко. Она смотрела на меня так, будто видела впервые. Или узнавала после долгой разлуки. — Возвращайся, — сказала она. Не попросила. Не приказала. Просто констатировала факт. — Обязательно, — ответил я.       Я вышел за дверь. Айко сидел на половичке. Он терпеливо ждал всё это время, свернувшись клубком, но при моём появлении немедленно распрямился и посмотрел на меня жёлтыми блюдцами глаз. — Ну наконец-то, — сказал он, потягиваясь так изящно, будто позировал для парадного портрета. — Я уж думал, ты там останешься навсегда. Пришлось бы выть под дверью. — Ты бы не выл, ты бы постучал лапой. — Ниннеко не стучат, — фыркнул Айко. — Ниннеко ждут. И страдают от голода, между прочим. — Ты ел час назад. — Час назад — это не сейчас, — он с достоинством двинулся к лестнице. — К тому же, пока ты там обнимался и дышал в унисон, я тут думал о важном. — О чём же? — О вашей необъяснимой химии, — Айко бросил на меня взгляд через плечо. — Ты зашёл к ней как на задание. Вышел — как влюблённый герой из дешёвого романа. И пахнет от тебя… — он принюхался, — мятой, теплом и чем-то совершенно идиотским. Счастьем, что ли. — Не говори ерунды. — Я никогда не говорю ерунды, — обиженно ответил кот, цокая когтями по ступенькам. — Я говорю что вижу. Вы двое даже не знаете друг друга. Она не помнит, кто она. Ты не знаешь, кто она. Но стоит вам оказаться в одном помещении — и всё. Будто… — он задумался, подбирая слово, — будто две забытые в разных карманах монетки, которые вдруг звякнули друг о друга через всю вселенную.       Я промолчал. — И знаешь, что меня больше всего бесит? — продолжил Айко, не оборачиваясь. — Я, кот с тонким вкусом и отменным воспитанием, должен был сидеть под дверью и слушать, как вы сопите друг другу в плечо. А мог бы в это время есть, например. Тёплую рыбу. Сливочный паштет. Хотя бы вчерашний рис. — Ты невыносим. — Я честен, — поправил он. — Идём уже. До назначенного времени еще три часа, а ты всё улыбаешься, как дурак.       Я не двинулся с места. Вместо этого сунул руку во внутренний карман куртки и достал сложенный вчетверо листок.       Айко замер, уши встали торчком. — Это что? — спросил он, принюхиваясь. — Пахнет её домом. Чай, старые половицы, чуть-чуть краска. — Её рисунок, — сказал я. — Я выкрал его, когда она вышла на кухню.       Я развернул листок. Луны было достаточно, чтобы кот разглядел.       На пожелтевшей бумаге был нарисован я. Не сегодняшний, не тот, кого она видела за столом. А другой — более молодой, но с теми же усталыми глазами. И главное — глаза-шаринганы, красные, с тремя томое, которые складывались в Мангекё. В моём Мангекё.       Айко деловито приподнялся на задние лапы, вытянулся и аккуратно взял рисунок передними лапами, придерживая края коготками. Кот стоял так с минуту, склонив голову то влево, то вправо, разглядывая чёрно-белые линии. — Интересно, — сказал он наконец. — Очень интересно. — Что именно? — Твой Мангекё, — Айко повёл ухом. — Я его видел только тогда. Но она нарисовала… смотри.       Он развернул рисунок ко мне, тыча лапой в центр глаза. — Три тома в обычном шарингане. А здесь они расходятся в четыре стороны, как лопасти сюрикена. Между ними — тонкие, изогнутые линии, похожие на лепестки. Всё вместе напоминает… ветряное колесо. Или цветок, который вращается. — Да, — тихо сказал я. — Это он. Четыре лопасти. Между ними — пустота, которая всегда движется. — И она нарисовала это, — кот перевёл взгляд с рисунка на меня. — Никогда не видя. Никогда не зная. Просто… взяла и изобразила. До мельчайших деталей.       Он осторожно положил рисунок на ступеньку, отряхнул лапы и снова встал на все четыре, но теперь смотрел серьёзно, без тени насмешки. — Шисуи, — сказал Айко, — это уже... что-то за гранью. Такое не рисуют просто так. Такое рисуют… когда помнят сердцем.       Я сложил листок и спрятал обратно. — Поэтому я вернусь, — сказал я. — Не только за ответами. За ней. За Такэко. За той, кто это нарисовала.       Айко вздохнул, покачал головой (насколько кот вообще может качать головой) и двинулся к лестнице. — Ладно, идём, обнимала. Если ты погибнешь в этой выходке, я сам верну ей этот рисунок. И скажу, что ты умер как герой, который пил её чай и боялся поцеловать. — Я не боюсь. — Конечно, — кот отвернулся и потрусил вниз. — Ты просто обнимаешься. И улыбаешься. И крадёшь рисунки, которых не может существовать. Браво, Шисуи. Браво.       Мы вышли в ночь. Холодный воздух ударил в лицо, но внутри всё ещё горело то тепло — огромное, вселенское. Будто две половинки наконец щёлкнули, замкнули цепь, зажгли звезду.       Я шёл и улыбался. Впервые за много лет — по-настоящему.       Айко шёл рядом, иногда поглядывая на меня, но молчал. Он был ниннеко и знал: некоторые вещи не требуют слов. Особенно когда речь идёт о рисунке, который невозможно нарисовать, и о связи, которую невозможно объяснить.

***

Ночь стояла плотная, как стена. Луна спряталась за тучами, и только редкие звёзды пробивались сквозь пелену, не давая света, а лишь подчёркивая тьму. Старый храм в квартале Учиха молчал. Его стены, помнившие века, сейчас казались живыми — они дышали, прислушивались, ждали.       Я вошёл внутрь один. Айко остался у входа — кот сидел на покосившейся каменной плите и сверкал жёлтыми глазами, провожая меня взглядом. Я кивнул ему, хотя он и так всё понимал.       Внутри пахло пылью, сыростью и чем-то древним, забытым. Алтарь — простой каменный постамент, покрытый мхом и трещинами. Я опустился на колени, провёл рукой по полу. Доски скрипнули, поддались. Под ними — люк. Чёрный квадрат, уходящий вниз, в землю.       Я толкнул крышку. Она открылась беззвучно — петли, наверное, помнили ещё руки первых Учиха. Вниз вела узкая лестница, вырубленная в камне. Ступени уходили во тьму, и я не видел дна.       Я сделал шаг. Второй. Третий.       Тьма сомкнулась за моей спиной. Холод подземелья пробрал до костей, запах земли и ржавчины ударил в ноздри. Я зажёг маленький огонёк на кончике пальца — чакра теплилась едва-едва, чтобы не привлекать внимания. Но даже этого слабого света хватило, чтобы увидеть стены: грубый камень, кое-где подпорченный корнями деревьев, проросшими сквозь вековую кладку. Где-то вдалеке капала вода — мерно, как отсчитывала время, которого у меня почти не осталось.       Тоннель тянулся долго. Я шёл, пригибаясь, иногда почти ползком — ход был узким, неприспособленным для высокого роста. В лицо дуло холодным, сырым ветром. Я чувствовал, как сердце бьётся где-то в горле. Не от страха перед врагом. От того, что я впервые в жизни покидал Коноху не по заданию. По своей воле. Без приказа. Без одобрения.       Это было неправильно. Это было запрещено. Это было — впервые.       Когда я наконец выбрался наружу, за южной стеной, у старого колодца в лесу, ночь встретила меня свежестью и тишиной. Луна выглянула из-за туч, и я увидел тени деревьев, которые казались мне раньше знакомыми. Теперь они выглядели чужими. Ветви склонялись, будто хотели загородить мне путь. Лес шептал — или это ветер шумел в листве? Я не знал. И не хотел знать.       Я стоял на краю. За моей спиной остались стены, за которыми спала моя Деревня. Моя клетка. Мой дом. Люди, которые верили в меня. Которые не знали, что я ухожу.       Страх окутал меня липкой, холодной волной. Не за себя — за тех, кто остался. За Изуми, за Синдзи, за Саске, за Рюичи, за Йоширо, за Такэко, которая ждала в своей пустой квартире и не знала, вернусь ли я. За Фугаку, который прочитает рапорт о моей «болезни» и, наверное, не поверит. За Микото, которая снова принесёт остатки обеденного стола Главы и не узнает, что их некому будет есть.       Я сжал кулаки, вдохнул холодный ночной воздух и сделал шаг вперёд. Навстречу перекрёстку. Навстречу Лин. Навстречу неизвестности.       Айко вылез из тоннеля следом, отряхнулся и молча запрыгнул мне на плечо. Кот ничего не сказал. Он просто прижался теплее, и я почувствовал, как его пульс бьётся в унисон с моим. — Я вернусь, — сказал я в темноту. Кому? Деревне? Себе? Тем, кто ждал? — Обязательно, — ответил Айко. Тихо, уверенно.       И мы пошли. В ночь, которая казалась бесконечной. В страх, который нельзя победить, но можно перешагнуть. В будущее, которое я выбирал сам. Впервые в жизни.

***

Ночь давно перестала быть просто ночью. Она стала густой, вязкой, как смола — она затекала в лёгкие, мешала дышать, заставляла каждую клетку тела содрогаться от одного только осознания: я иду на встречу с монстром. Лес, по которому я шёл, казался бесконечным — те же сосны, те же тропы, тот же хруст веток под ногами. Айко молчал, только изредка вздыхал, и я чувствовал его тепло на своём плече. Но чем ближе мы подходили к перекрёстку, тем тяжелее становилось дышать. Воздух будто застыл, и каждый шаг требовал усилий. Словно кто-то невидимый сжимал мою грудную клетку — медленно, с наслаждением. — Дальше я сам, — сказал я коту. И голос мой прозвучал чужим — хриплым, надломленным.       Айко спрыгнул, посмотрел на меня жёлтыми глазами, в которых не было ни страха, ни сомнения. Только тихая, древняя мудрость: ты уже мёртв, просто ещё не понял этого. — Возвращайся, — сказал он. Не спросил — приказал.       Я кивнул. Он исчез в кустах, бесшумно, как тень. Я остался один. И в этой пустоте впервые за много лет позволил себе почувствовать всё: страх, отчаяние, тупую ноющую боль, которая жила под рёбрами с того самого дня, когда её не стало.       Перекрёсток у реки Накано встретил меня тишиной. Старый мост, вернее, то, что от него осталось — обгоревшие сваи, торчащие из воды, как пальцы утопленников. Луна висела низко, почти касаясь верхушек деревьев, и её свет был бледным, болезненным — как кожа человека, который слишком долго умирает. Река шумела внизу, но этот шум казался далёким, будто доносился из другого мира. Мира, где Лин ещё жива.       Я ждал. Секунды тянулись, как часы. Каждая — маленькая смерть.       А потом он появился. Из ниоткуда. Из темноты. Из пустоты. Из самой густой тьмы, которая когда-либо касалась моей кожи.       Спиральная маска, полосатый плащ, чёрная дыра на месте лица. Он двигался бесшумно, почти не касаясь земли, и в лунном свете его силуэт казался призрачным — посмертной маской того, кто давно забыл, что такое человеческая боль. Я почувствовал, как внутри всё сжалось. Не страх — древний, животный инстинкт, который заставляет замереть перед хищником. Когда ты знаешь: один неверный вздох — и тебя не станет.       Мадара Учиха. Легенда, ожившая во плоти. Или то, что от неё осталось.       Он остановился в нескольких шагах. Достаточно далеко, чтобы я не чувствовал непосредственной угрозы, но достаточно близко, чтобы любой его выпад стал смертельным. Слишком близко. Слишком. — Ты пришёл, — сказал он. Голос глухой, искажённый маской — будто говорит не человек, а сама бездна. — Я думал, ты передумаешь. Или… сделаешь с собой что-нибудь. Знаешь, многие в твоём положении выбирают кунай в живот. — Я не передумал, — ответил я. И мой голос дрогнул — чёрт, как же он дрогнул. — Где Лин?       Он не ответил сразу. Наклонил голову, рассматривая меня — как букашку, которую вот-вот раздавят, но пока интересно. — Ты дрожишь, Учиха Шисуи, — заметил он. — Боишься? Меня? Или того, что я скажу? — Я не боюсь, — соврал я. Пальцы предательски тряслись, и я спрятал их в рукава, но он уже всё видел. — Врёшь, — он усмехнулся. Этот звук — сухой, рваный — ударил по ушам, как пощёчина. — И это так трогательно. Стоишь тут, дрожишь, как осиновый лист, и ждёшь, что я скажу тебе, где твоя мёртвая девушка.       Внутри всё оборвалось. Словно кто-то схватил моё сердце и сжал. Не сильно — так, поиграть. Я сжал кулаки, стараясь сохранить лицо, но уголок губ всё равно дёрнулся. Больно. Как же больно, когда правду говорят так прямо. — Она не мертва, — выдавил я. И сам не поверил собственному голосу. — Ах да, конечно, — протянул он. — Жива. Конечно. Ты так в это веришь. Так сильно хочешь верить. Готов ради этого продать душу. Предать своих. Нарушить все приказы. Пойти против деревни, против клана, против всего, во что верил.       Он сделал ещё шаг. Я не отступил. Но ноги стали ватными. — Знаешь, что смешно? — спросил он. — Я понимаю тебя. Эта дурацкая надежда, которая сжигает изнутри. Эта мысль, что если ты просто сделаешь ещё один шаг, если принесёшь ещё одну жертву, то всё исправишь. Вернёшь то, что уже потерял навсегда.       Он замолчал, и в тишине я услышал, как громко бьётся моё сердце. Как кулак в запертую дверь. За которой — она.       Его голос стал жёстче, в нём проскользнуло что-то личное — тень боли, которую он тут же спрятал под маской равнодушия. Но я успел её заметить. И это было страшнее всего. Потому что даже монстры когда-то теряли тех, кого любили. — Ты держишься за призраков, Учиха. И готов разрушить всё, что у тебя есть, ради одного шанса. Один к тысяче. Один к миллиону. А я буду стоять и смотреть, как ты ломаешься. Знаешь почему? — он наклонился ближе, почти касаясь маской моего лица. — Потому что смотреть на чужую боль — единственное удовольствие, которое у меня осталось.       Он замолчал. Я молчал тоже. В горле застрял ком. — Слушай сделку, — сказал он, и голос его снова стал ровным, деловым. Будто только что не копался в моей душе грязными пальцами. — Ты делаешь одно дело. А я закрываю глаза на кое-что. — На что? — На то, что Итачи Учиха жив, — его голос стал жёстче, острее куная. — Я не слепой идиот, Учиха Шисуи.       У меня перехватило дыхание. Мир качнулся — деревья, луна, река — всё поплыло перед глазами. Он знает. Он всё знает.       Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони до крови. Теплая, липкая власть потекла между пальцами — но боль от неё была ничем по сравнению с той, что разрывала грудь. — Ты думал, я не замечу? Тело, которое ты сжёг, было клоном. Ты даже не постарался как следует. Обидно, честно говоря. — Он покачал головой, изображая разочарование. — И ведь знаешь, что самое смешное? Ты ведь гений. Твой план был почти идеален. Почти. Но ты совершил одну ошибку. — Какую? — выдавил я, хотя догадывался. — Ты оставил сердце там, где не следовало. — Он ткнул пальцем мне в грудь — прямо в солнечное сплетение. Не больно, но я пошатнулся, будто меня ударили. — Ты думал не головой, Шисуи. Ты думал этим. — Он постучал по тому месту, где под рёбрами ныло уже так долго. — Этой своей дурацкой любовью. Которая не спасла никого. Никогда. — Откуда ты… — Я всё знаю, — перебил он. — Вопрос не в том, что я знаю. Вопрос в том, что я с этим сделаю.       Он помолчал, давая мне время осознать. Давая боли пропитать каждую клетку. Я стоял, чувствуя, как кровь из ладоней капает на землю. Тёмная, почти чёрная в лунном свете. — Так вот, — деловито сказал он. — Ты убиваешь одного человека. Очень неприятного. Который давно заслужил смерть. А я… я делаю вид, что ничего не видел. Итачи остаётся в тени. Живёт своей тихой жизнью. Растит сына. Как вы там его назвали... Синдзи, да? Какая нелепица... Никто не узнает. Ни Хокаге, ни Данзо, ни твои драгоценные старейшины. Только ты и я. — Кого убить? — спросил я, хотя уже догадывался. И голос мой был пустым. Мёртвым.       Он взывал к той части меня, которая была готова убивать без разбора. К истинной убийце. — Змеиного саннина Орочимару, — ответил тот. — Он предатель Акацуки. Он использал организацию в своих целях. Ставит эксперименты над людьми. Торгует жизнями. И сейчас он держит у себя ту, кого ты ищешь. — Лин? — мой голос дрогнул. Надежда — ядовитая, сладкая — вспыхнула в груди. И тут же обожгла. Потому что он мог врать. Знал, что мог. И всё равно я поверил. Потому что без этой надежды — я никто. — Да. Наши шпионы донесли. Она... казалась живой. У него. В одной из лабораторий.       Он протянул мне смятый листок. Я взял — пальцы не слушались, бумага хрустела под дрожащими руками. Координаты. Дата. Время. — Там ты найдёшь его. И её.       Я смотрел на листок, но не видел ни букв, ни цифр. Только её лицо. Только глаза — медовые, тёплые, которые смотрели на меня в последний раз с такой… с такой любовью, что у меня до сих пор рвало сердце. — Почему я должен тебе верить? — Не должен, — он усмехнулся. — Но ты ведь всё равно проверишь. Потому что не можешь иначе. Потому что надежда — это твоя слабость. Твоя главная слабость, Шисуи. И ты готов умереть за неё. И убить. И предать. — Он сделал паузу. — Ты уже предал, Шисуи. Ты просто ещё не понял этого.       Я молчал. Потому что он был прав. Потому что каждое его слово вонзалось в меня, как игла — тонко, глубоко, в самое сердце.       Он замолчал, потом добавил — почти мягко, почти участливо: — Ты же хочешь убедиться, что это правда? Что она действительно там?       Я не ответил. Я не мог. — Дай-ка вспомнить... у неё длинные красные волосы. Глаза медового отлива. На левой ключице родинка. На правом запястье шрам — от миссии в Стране Чая. Она хрупкая на вид, но опасная. Очень опасная. Спит на левом боку, свернувшись клубком, и всегда крадёт одеяло.       Каждое слово падало в грудную клетку, как камень. Каждое — тяжелее предыдущего. Я чувствовал, как сердце пропускает удары, как воздух застревает в лёгких, как слёзы — слёзы, которые я не позволял себе девять лет — подступают к глазам. — Хватит, — выдавил я. И это был не приказ. Это была мольба. — Узнал? — спросил он. В его голосе не было жестокости. Только холодное любопытство учёного, наблюдающего за агонией подопытного. — Узнал, — прошептал я. И мир вокруг меня разлетелся на осколки. Потому что если он знает такие детали — он не врет. Он видел её. Недавно. Она жива. — Значит, не вру, — заключил он. — Орочимару в этой лаборатории. Лин — там же. Твоя задача — проникнуть, нейтрализовать его и забрать её. Живой. — А если я не справлюсь?       Тишина. Река замерла. Луна спряталась за облако. — Тогда ты её потеряешь. Навсегда. — Он помолчал. — Или она потеряет себя. Орочимару не церемонится с подопытными. Ты знаешь его методы. Знаешь, что он делает с теми, кто ему интересен.       Я знал, стоило лишь вспомнить отчет Отца. И от этого знания к горлу подступила тошнота. — Впрочем, — добавил он почти равнодушно, — может, это и к лучшему. По крайней мере, перестанешь мучиться. Перестанешь цепляться за прошлое. Сможешь наконец жить дальше. Или не жить. Какая разница.       Он сделал шаг назад, в тень. Только сейчас я заметил, что всё это время не дышал — сделал вдох, и лёгкие обожгло холодным воздухом. — Ты свободен, Учиха Шисуи. Иди. И помни: если ты расскажешь кому-то о нашей сделке — я узнаю. И Итачи умрёт. По-настоящему. На этот раз. — Он наклонил голову. — Ты ведь не хочешь его смерти, правда? Ты и так потерял слишком много. Не теряй ещё и брата. — Ты… не тронешь его? — Пока ты выполняешь свою часть — нет. Итачи остаётся в тени. Я закрываю глаза. Считай, что это плата за информацию. И за то, что я понимаю, каково это — быть рабом надежды.       Он растворился в темноте, оставив после себя только холодный ветер и тихий, едва уловимый смех. Смех человека, который смотрел на мою боль и упивался ею. Потому что чужая агония — единственное, что ещё способен чувствовать мёртвый.       Я остался один на старом перекрёстке. В руке — листок с координатами. В голове — её лицо. В сердце — надежда, которую я не смел назвать по имени. И боль. Такая боль, что хотелось упасть на колени и завыть — по-звериному, по-потерянному.       Он знал. Всё это время он знал. И молчал. Ждал. Ждал, когда я созрею, когда упаду так низко, что соглашусь на что угодно. Теперь его условия были ясны: Орочимару в обмен на Итачи. И Лин — как приз, как доказательство, как последняя нить, связывающая меня с прошлым. Как крючок, на который он поймал меня.       Я посмотрел на небо. Звёзды казались чужими, холодными — они смотрели на меня с высоты, равнодушные и далёкие. Но где-то там, за горизонтом, ждала Лин. Живая. Настоящая. Та, чьё имя я шептал в кошмарах. Та, чьё лицо видел в каждом встречном.       Я должен был её найти.       Я сжал листок так, что он хрустнул, и пошёл обратно, в лес. В Коноху. В свою клетку. Чтобы собраться и вырваться снова. На этот раз — навсегда. Или никогда.       Кровь с ладоней капала на снег. Красная на белом. Как мак на саване. Как её волосы на подушке смерти.       Больше ничего не осталось. Ни чести, ни долга, ни клана. Только боль. И надежда. И холодный смех человека в маске, который уже знал, чем это кончится.