Говори со мной I | Колыбель ее души

Поздний вечер. Больничная палата тонула в густом, почти осязаемом полумраке. Единственным источником света была настольная лампа у кровати — старая, с потрескавшимся абажуром, она отбрасывала на стены дрожащие жёлтые круги, и в этом неверном свете всё казалось зыбким, ненастоящим. За окном моросил бесконечный дождь, и капли стучали по стеклу, как чьи-то торопливые шаги где-то далеко-далеко. Пахло антисептиком, старыми бинтами, и ещё чем-то сладковатым — лекарствами, которые мне вливали всю последнюю неделю. От этого запаха слегка мутило.       Итачи сидел на стуле рядом с кроватью. Его длинные чёрные волосы были распущены, и в тусклом свете лампы они казались почти синими, как вороново крыло. Он медленно, методично помешивал сахар в стакане остывшего чая — ложка тихо позвякивала о стекло, и этот монотонный, убаюкивающий звук был единственным, что нарушало тишину. Он не торопил. Он никогда не торопил. Просто сидел и ждал, когда я заговорю. Его молчание было тяжёлым, но не давящим — скорее, оно давало мне пространство, чтобы собраться с мыслями. — И что было после? — спросил он наконец. Голос у него был низким, спокойным, как вода в глубоком колодце.       Я лежал, глядя в потолок. Там, по старой побелке, расползались тонкие трещины — я изучил их все за эту неделю. Тело всё ещё было чужим, непослушным — руки и ноги словно налиты свинцом, а в висках глухо, монотонно пульсировала боль. После того, что я нашёл в лаборатории, внутри меня что-то сломалось. Не взорвалось — просто перегорело. Я был пуст, как дом, из которого ушли все жильцы, оставив только эхо шагов. — После? — я облизал пересохшие губы. — Я проснулся вот здесь. В этой самой палате. От жуткого, душераздирающего мяуканья.       Итачи чуть приподнял бровь. Ложка замерла в его пальцах. — Айко орал так, будто его живьём потрошили, — я невольно усмехнулся, хотя в груди было тяжело, как после долгого бега. — Я сначала даже не понял, где нахожусь. В глазах всё плыло — зрение возвращалось медленно, мир был мутным, как старая акварель, размытая водой. Я только чувствовал тепло на ногах — это он там спал, свернувшись клубком, и его мурлыканье было единственным, что связывало меня с реальностью. А потом кто-то грубо схватил его за шкирку, и он завопил.       Я прикрыл веки, и перед внутренним взором снова вспыхнула та сцена. Яркая, до мельчайших деталей. — Свет из коридора бил в проём двери. Резкий, белый, больничный — он резанул по глазам, и я зажмурился. А когда снова открыл — увидел их. Хокаге в полном облачении, с таким выражением лица, будто я лично поджёг его резиденцию и станцевал на пепелище. Губы сжаты в тонкую, почти невидимую линию. Брови сведены к переносице. В глазах — ни тени сочувствия, только холодный, расчётливый гнев. За его спиной, как два чёрных изваяния, замерли агенты АНБУ в масках — те самые «верные псы», которых он брал с собой только в особых случаях. И один из них держал Айко за загривок.       Я повернул голову к Итачи. Тот слушал, не перебивая. — Ты бы видел эту картину. Взрослый мужик в полной экипировке АНБУ, в маске зверя, с оружием на поясе, держит рыжего кота, как нашкодившего дворового воришку. С таким видом, будто тот не ниннеко с тайной государственной важности, а стащил палку колбасы с прилавка. Айко висел в его руке, растопырив лапы, и смотрел на меня с выражением глубочайшего оскорбления.       Итачи чуть заметно дёрнул уголком губ. Это было почти улыбкой. — И что сказал Хокаге? — А что он мог сказать? — я снова уставился в потолок. — Он не был бы Третьим, если бы не начал с допроса.       Я помню его голос. Низкий, рокочущий, с той особенной стальной интонацией, от которой даже у бывалых джоунинов подгибались колени: «А теперь расскажи, что ДЕЙСТВИТЕЛЬНО произошло и откуда в тебе обнаружили три десятка неизвестных прежде штаммов яда. Я ВНИМАТЕЛЬНО слушаю, Учиха-кун». — Я лежал и думал: с чего начать? С Мадары? Меня тут же обоснованно назовут предателем. Мой долг как шиноби Конохи — уничтожить любого из Акацуки на месте. А я... я пошёл на сделку. Как последний дурак. И знаешь что? Я даже хотел этого.       Итачи молчал. Только пальцы его медленно вращали стакан. — Я хотел найти её, — прошептал я, и горло сжало спазмом. — Всё ради... ради Лин.       Её имя повисло в воздухе — хрупкое, как стеклянная игрушка, которую страшно уронить. Я сглотнул ком. — Я сказал ему правду. Вернее, попытался. «Она жива. Я нашёл доказательства. Вы... только вы можете мне поверить. Только отпустите Айко-сана, пожалуйста... У него там нежная кожа... и у него все доказательства».       Итачи молчал. Я продолжил. — Старик долго смотрел на меня — пристально, изучающе. Потом перевёл взгляд на Айко, который всё ещё болтался в захвате. И процедил сквозь зубы: «Отпустите ниннеко. С сегодняшнего дня он числится в рядах шиноби Конохи. И несёт ответственность наравне со всеми и согласно Уставу». — Айко плюхнулся на матрас с таким звуком, будто уронили мешок с картошкой. Он долго соображал — поклониться Хокаге или просить пощады за своё возмущённое шипение. Но его мыслительный процесс был красноречиво прерван. — «Показывайте, что у вас», — голос старика звучал как приказ. — И тогда Айко встал на задние лапы. Сложил передними односложную печать призыва — изящно, с достоинством, как и подобает ниннеко его уровня. Вспышка. И в его лапах материализовалась стопка тех самых записок. «Записки Орочимару», — прошептал я, чувствуя, как сердце сжимается. — «Это всё... что касалось Лин. Она всё время была под нашим носом. И мы могли...» — «Тише!» — рявкнул Хокаге.       Он схватил записки и жадно вчитался. Его глаза бегали по строкам, пальцы нервно перебирали страницы. Я следил за его лицом — оно менялось, как небо перед грозой. Двадцать минут. Двадцать гримас. Омерзение — когда он читал об экспериментах. Гнев — когда понял, что это происходило прямо у него под носом. И, наконец, горькое, откровенное сожаление — когда поднял глаза и встретился со мной взглядом.       В его глазах блеснуло то самое сочувствие. Так глядят на тех, кто проиграл, несмотря на хорошую попытку. На тех, кто вернулся с пустыми руками и разбитым сердцем. — «Это... крайне важная информация, — его голос звучал глухо, и в нём больше не было стали. — Так или иначе... я не могу оставить без внимания тот факт, что ты покинул Деревню без разрешения. Ты должен нести наказание по всей строгости и в соответствии со своим положением. Но я вынужден смягчить сей выговор. Ты... смог. Хоть это и не принесло тебе ничего, кроме новой горстки боли. Месяц локальных миссий. И твоим сообщникам — точно так же».       Я кивнул. Говорить больше не было сил.       В палате повисла тишина. Только дождь за окном и тихое позвякивание ложки о стакан. Итачи долго молчал, глядя куда-то в угол. Потом заговорил снова: — А... Отец? Он вроде тоже был недоволен.       Я усмехнулся — на этот раз почти искренне. — Он злился лишь потому, что я сильно ранил себя. И... ещё потому, что не донёс тот эмбрион до кладбища Учиха.       Я вспомнил его лицо в тот момент — усталое, осунувшееся, с резкими тенями под глазами. И его голос, в котором странно смешались гнев и боль: «Тебе следовало вспомнить традиции Клана, прежде чем устраивать похоронный обряд вдали от Дома. Старейшины будут недовольны — ещё одна неупокоенная душа Учиха...» — Странно, что он решил, что это Учиха, даже изучив отчёт, — заметил Итачи. — Тем не менее, в самом начале он даже, знаешь... пожалел меня, — я помолчал, подбирая слова. — Ни криков, ни расспросов. Просто вошёл, посмотрел на меня — всего в бинтах, с этими дурацкими трубками, — и сказал: «Снова ты вляпался в историю, сынок». Вот так просто. Как будто я не государственный преступник, а просто его нерадивый ребёнок, который разбил коленку.       Итачи ухмыльнулся. В тусклом свете лампы его улыбка показалась мне почти тёплой. — Даже мне он такого не говорил. Кто-то перетягивает статус любимого сына Главы у Саске-куна. Не думаю, что он это оценит.       Я прыснул. Впервые за эту неделю — по-настоящему. — Этот статус давно за Синдзи. Саске ему проигрывает всухую.       Итачи тихо фыркнул, покачав головой. А я лежал и чувствовал, как внутри, где-то глубоко под слоем боли, медленно разгорается крошечный, робкий огонёк. Может быть, не всё ещё потеряно. Может быть, у этой долгой ночи будет рассвет.

***

В целом, я отделался малой кровью. Месяц локальных миссий. Месяц работ по клану. Месяц занятий с детьми Клана.       Будто мне одного Саске не хватало.       Он и его неугомонный отряд — а именно: Узумаки Наруто, кричащий громче взрывной печати, и Харуно Сакура, которая смотрела на меня так, будто я лично украл у неё последнюю булочку в столовой, — чуть ли не каждую неделю вытряхивали из меня всё дерьмо. Они являлись на полигон, когда я ещё даже не успевал допить утренний чай, и стояли с таким видом, будто я им что-то должен. — Шисуи-ниисан! — орал Наруто, размахивая руками. — Покажи ту штуку с Шуншином! Ну пожа-а-алуйста! — Шисуи, — холодно произносил Саске, скрестив руки на груди, — ты обещал в прошлый раз отработать со мной уклонение от огненных техник.       А Сакура просто стояла и сверлила меня взглядом. Мне казалось, что она мысленно составляет список «Причин, по которым Шисуи-сан — худший временный наставник в истории Конохи».       И, разумеется, после каждой тренировки они каким-то непостижимым образом разводили меня на то, чтобы оплатить им ужин в «Ичираку Рамен». Я до сих пор не понимаю, как это работало. Это была какая-то особая, извращённая форма гендзюцу. Наруто смотрел на меня голодными глазами, Сакура вежливо, но настойчиво говорила: «Вы же не отпустите детей домой голодными, семпай», а Саске просто молча вставал так, чтобы перекрыть мне путь к отступлению.       И я платил. Снова и снова. Теучи-сан уже начал делать мне скидку как постоянному клиенту. Ичираку Рамен официально стал второй по величине статьёй моих расходов после оружия.       А ведь всё начиналось с одной-единственной, абсолютно невинной просьбы. Я должен был догадаться. Должен был почувствовать подвох в этой его ленивой, растянутой интонации.       Какаши-семпай поманил меня пальцем после одного из наших совместных дежурств. Он сидел на скамейке у тренировочного полигона, читал свою неизменную оранжевую книжку, и, даже не подняв глаз, произнёс: — Шисуи-кун, будь хорошим кохаем. Позанимайся с моими генинами.       Я должен был бежать. Бежать так быстро, как только может Шуншин-но-Шисуи. Но я, как последний дурак, кивнул и сказал: «Конечно, не вопрос, семпай».       И теперь я сидел в «Ичираку» и смотрел, как Наруто заказывает пятую порцию мисо-рамена, а Сакура что-то записывает в блокнот. Саске молча пил чай с таким видом, будто это он меня сюда пригласил. — Кстати, — подал голос Наруто с набитым ртом, — а ты слышал, что послезавтра экзамен на чуунина?       Я подавился чаем. Чуунина. Конечно. Скорее всего, всех джоунинов запрягут патрулировать экзамен, обеспечивать безопасность, следить за порядком. И, зная мою удачу, меня посадят наблюдать именно за этими тремя. — Шисуи-сан, вы какой-то бледный, — заметила Сакура. — Я в порядке, — прохрипел я. — Просто осознал, что моя жизнь — бесконечный круг страданий. — О, как у Будды! — радостно завопил Наруто. — Значит, ты почти просветлённый, даттебайо!       Я закрыл лицо ладонью. Саске фыркнул — почти как Итачи. Сакура подавила смешок.       Они меня доконают. Определённо доконают.

***

Так и случилось. Вместо обещанного отпуска — слежка за генинами на втором этапе через экраны видеонаблюдения.       Комната, куда меня засунули, напоминала бункер. Без окон, с тусклым искусственным освещением и гулом десятков мониторов, расставленных вдоль стен. Воздух был спёртый, пропитанный запахом нагретой техники и дешёвого кофе, который кто-то пролил на пульт управления ещё до моего прихода и не удосужился вытереть. Я сидел в продавленном кресле, откинувшись на спинку, и вглядывался в мерцающие экраны. Голова гудела — мигрень, ставшая моей постоянной спутницей после той проклятой миссии, снова напоминала о себе тупой, пульсирующей болью в висках.       На экранах мелькали фигуры генинов. Кто-то бежал, кто-то прятался, кто-то уже вступил в бой. Я машинально отмечал их перемещения, но мысли то и дело соскальзывали. Хотелось спать. Или хотя бы выпить чаю. Или оказаться где-нибудь подальше отсюда.       На экзамене было много странных, я бы даже сказал, неадекватных генинов. Те же ребята из Сунагакуре — если бы моё мнение учитывалось хоть где-то, я бы приставил к ним дополнительную охрану. Особенно к тому рыжеволосому мальчишке с тёмными кругами под глазами. Гаара. Я следил за ним через камеру, и внутри всё сжималось от необъяснимого, животного напряжения. Он двигался иначе, чем остальные. Слишком плавно. Слишком спокойно. Словно хищник, который знает, что он — самый опасный в этом лесу.       А тот парень из Звука? Тот, что в очках и с неестественно бледной кожей. Я совершенно уверен, что мы виделись. Где-то раньше. В другом месте. При других обстоятельствах. Но сколько я ни напрягал память, она не давала ответа. Только смутное, тревожное ощущение где-то на границе сознания. Я откинулся в кресле, потёр воспалённые глаза и вздохнул. Экзамен только начался, а я уже чувствовал себя выжатым до капли.       Мониторы мерцали, заливая комнату наблюдения тусклым, неестественным светом. Я сидел, откинувшись в продавленном кресле, и рассеянно скользил взглядом по экранам. Где-то на периферии сознания пульсировала тупая боль — мигрень, ставшая постоянной спутницей, снова напоминала о себе. Я сделал глоток остывшего кофе и поморщился. Третья кружка за сегодня. И, кажется, последняя — кофе уже не бодрил, а просто поддерживал во мне видимость жизни.       Команда Какаши только что столкнулась с генинами из Звука. Досу, Заку и Кин — я видел их досье ещё до начала экзамена. Ничего особенного. Дети, натасканные для убийства, но всё ещё дети. Саске и Наруто справлялись с ними без особого труда, Сакура держалась позади, прикрывая тылы. Стандартная тактика, отработанная на тренировках.       Я уже собирался переключиться на другой экран, когда один из мониторов мигнул и погас.       Я выпрямился в кресле. Может, помехи. Лес Смерти — не самое надёжное место для аппаратуры. Но через несколько секунд погас ещё один. И ещё. Камеры гасли одна за другой — не хаотично, а методично, словно кто-то двигался по прямой, вырубая их одну за другой. Слишком быстро. Слишком точно. Обычный генин не стал бы тратить на это время.       Я схватился за микрофон. — Сектор семь. Отключение камер. Проверьте.       Ответ пришёл через несколько мгновений. Голос оператора дрожал: — Подтверждаю. Сигнал пропал с восьми камер одновременно. Это не помехи.       Я уже вглядывался в последний уцелевший экран. Там, среди деревьев, мелькнула фигура — высокая, в плаще, с протектором Звука. Она двигалась не так, как должны двигаться генины. Не так, как должны двигаться люди. Её движения были плавными, текучими, неестественными — словно под кожей не было костей, а только мышцы и хрящи. Я почувствовал это даже через монитор: холод, пробежавший по спине, инстинктивное оцепенение, какое бывает, когда натыкаешься на змею в траве и ещё не знаешь, ядовитая она или нет. — Шисуи! — в наушнике раздался резкий голос Анко. Я никогда не слышал, чтобы она звучала так. В её голосе был страх. Настоящий, животный страх, который она пыталась скрыть за яростью. — Ты видишь это?! — Вижу. — Это не просто нарушитель. Его чакра… — она запнулась, подбирая слова, и от этой заминки мне стало ещё страшнее. — Она неестественная. Я такое уже чувствовала. Давно. Очень давно. Ты самый быстрый. Выдвигайся. Останови его, кем бы он ни был. Я уже в пути. — Принято.       Шуншин.       Мир смазался в полосы. Я летел сквозь лес, огибая деревья, вкладывая в скорость всё, что у меня было. В ушах свистел ветер. В висках стучало. Лес вокруг меня менялся: становился темнее, гуще, словно сама природа чувствовала что-то неправильное и пыталась скрыть это от посторонних глаз. Даже цикады замолкли.       Я прибыл на место и замер на толстой ветке старого дуба, скрытый густой листвой. Внизу, на поляне, разворачивалась сцена, от которой у меня кровь застыла в жилах.       Наруто лежал без сознания, привалившись к корням дерева. Его лицо было искажено болью — такой, какой я никогда не видел у детей. На животе, прямо поверх оранжевой куртки, расплывалась странная, тёмная печать. Она пульсировала неестественным, больным светом, и в этом свете мне чудилось что-то древнее, что-то, чего я не мог понять, но что вызывало во мне глухую, необъяснимую тревогу. Кто-то — тот, кто стоял сейчас на поляне, — ударил по нему чем-то, что я не мог осознать.       Сакура стояла, прижавшись спиной к стволу дерева, и не могла пошевелиться. Её глаза были расширены от ужаса, губы дрожали. Она видела что-то — я не знал, что именно, — но это что-то парализовало её волю, превратило в статую. По её щекам текли слёзы, но она не могла даже вытереть их. Она была в ловушке собственного разума, и я ничем не мог ей помочь.       А посреди поляны стоял Саске. Его Шаринган горел алым, но он не атаковал. Он не мог. Его тело дрожало, как натянутая струна, а в глазах застыл тот самый страх — глубокий, животный, — который я слишком хорошо знал. Страх перед чем-то, что превосходит твоё понимание. Перед чем-то, против чего ты бессилен. Его губы шевелились, но с них не срывалось ни звука.       И перед ним стоял Некто.       Высокий. С протектором Звука на лбу. Длинные чёрные волосы обрамляли бледное, неестественно вытянутое лицо. Но дело было не в лице. Дело было в ауре. Чакра этого человека была неправильной. Искажённой. Гнилой. Она клубилась вокруг него, как туман над болотом, и в этом тумане угадывались очертания чего-то огромного, нечеловеческого. Я никогда не видел такой чакры. Она давила на меня даже отсюда, с ветки, заставляя мышцы деревенеть. — Мне нужен только ты, Учиха. Девочка мне не интересна. Пока что. — голос был тихим, шипящим. Он проникал под кожу, как холод, и оставался там, заставляя внутренности сжиматься.       Саске не ответил. Может быть, не мог. Может быть, его голос тоже был парализован.       Некто сделал шаг вперёд. Его челюсть начала раздвигаться — неестественно широко, не по-человечески, — обнажая два ряда изогнутых клыков. С них капало что-то тёмное, и там, где капли падали на землю, трава чернела и умирала. Он собирался укусить Саске. Я не знал зачем. Но что-то подсказывало мне, что этого нельзя допустить.       Я сорвался с ветки.       Шуншин на такой короткой дистанции — это даже не движение. Это вспышка. Я возник между ними, закрывая Саске спиной, и мой кунай встретил его вытянутую руку. Звон стали. Искры. Он отдёрнул пальцы, и на них появилась тонкая алая полоса. — С таким лицом, — бросил я, — только в болоте лягушек пугать. Отойди от ребёнка.       На секунду в его глазах мелькнуло узнавание. И интерес. Холодный, оценивающий, как у коллекционера, который нашёл редкий экземпляр. — Шисуи Учиха, — прошелестел он. — Из всех джоунинов Конохи только ты мог успеть. Мне следовало это учесть.       Я не ответил. Не мог. Всё моё внимание было сосредоточено на том, чтобы не дать ему пройти. Мы обменялись серией ударов — быстрых, молчаливых, смертоносных. Я был быстрее. Он был… другим. Он уклонялся под неестественными углами, его тело изгибалось так, как не должно изгибаться человеческое тело. Пару раз мой кунай достигал цели, но раны, которые я наносил, казалось, не причиняли ему боли. Или причиняли, но он этого не показывал.       Краем глаза я заметил, как Сакура вздрогнула, почувствовав что-то. Её паралич, кажется, начал отпускать — она моргнула, и её рука дёрнулась. Саске тоже приходил в себя. Его Шаринган всё ещё горел, но теперь в нём появилось что-то новое — не просто страх, но и ярость. Он пытался подняться, опираясь на дрожащие руки.       Некто отпрыгнул назад. Его голова чуть повернулась — он слышал то же, что и я. Шум. Голоса. Топот ног. Подкрепление.       Он отступил в тень. Его фигура начала таять, растворяться в воздухе, как утренний туман. — В другой раз, — прошелестел его голос, и в нём слышалось не разочарование, а обещание. Мрачное, неотвратимое. — Береги пока своего котёнка. Я ещё вернусь. И тогда никто мне не помешает.       И исчез.              Я замер, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле. Я сканировал пространство, но его чакра исчезла полностью. Словно её и не было. Словно он был призраком.       Саске, шатаясь, поднялся на ноги. Его лицо было бледным, но в глазах горел тот самый упрямый огонь. Он не получил того, за чем приходил этот ублюдок. Я успел. Но я видел, через что он прошёл. Через какой ужас.       Сакура, всё ещё дрожащая, бросилась к нему. Её пальцы коснулись его плеча — того самого, куда целился Некто, — и замерли, проверяя, нет ли раны. Он не отдёрнулся. Просто стоял, тяжело дыша, и смотрел на неё. — Что это было? — выдавил он. — Кто… — Не знаю, — прошептала она. Её голос дрожал, но она уже приходила в себя. Я видел, как она берёт себя в руки — медленно, неуверенно, но всё же. — Но он ушёл.       Она обернулась к Наруто, всё ещё лежащему без сознания, и её лицо изменилось. Страх сменился решимостью. Она опустилась на колени рядом с ним, прижала ладони к его груди, и я увидел, как её чакра замерцала — слабо, неуверенно, но всё же. Она пыталась понять, что с ним. Пыталась помочь.       Я отступил обратно в тень деревьев. Сакура справится. Она была единственной, кто мог помочь Наруто сейчас, и она это знала. А я… Я должен был доложить.       Анко появилась на поляне через несколько минут, запыхавшаяся, с безумным блеском в глазах. За её спиной маячили двое шиноби в масках — её группа, которую она, видимо, сорвала с места сразу после обнаружения тех трёх тел у реки. Тел с отсутствующими лицами. Лица были срезаны чисто, почти хирургически, и у всех троих отсутствовали языки — словно кто-то заметал следы, но оставлял подпись. — Где он?! — выдохнула она, даже не глядя на Саске. Её пальцы дрожали на рукояти куная. — Ушёл, — я вышел из тени, показывая пустые руки. — Я не успел его задержать. Он быстрый. И, судя по всему, не человек.       Она выругалась — длинно, грязно, от души. Потом провела рукой по лицу, стирая пот. Её взгляд упал на примятую траву, туда, где капли его слюны выжгли землю, и лицо её стало белым, как мел. — Эта чакра… — прошептала она, и её голос дрожал уже не от ярости, а от чего-то более глубокого. От памяти. Страшной, застарелой, как шрам на шее. — Я знаю эту чакру. Я чувствовала её раньше. Давно. Очень давно. Ещё до того, как стала шиноби.       Я не спрашивал. По её лицу было видно — не надо. Она сглотнула и договорила, почти беззвучно: — Те трое у реки… их лица. Это его почерк. Это он.       Анко выпрямилась. В её глазах больше не было страха — только холодная, убийственная решимость. — Я беру его на себя, — отрезала она. — Кем бы он ни был сейчас. В каком бы теле ни прятался. Это мой долг. И моя охота.       Она развернулась и исчезла в том же направлении, куда ушёл Некто, даже не попрощавшись. Её люди молча последовали за ней.       А я остался стоять на поляне, глядя ей вслед. В висках пульсировала боль. Сакура всё ещё сидела над Наруто, её ладони светились зелёным. Саске стоял рядом, не отходя ни на шаг. Его лицо было каменным, но я видел, как побелели костяшки пальцев, сжимающих кунай.       Скоро будет третий этап. И я должен быть готов.       Кем бы ни был тот, кто приходил сегодня. И чьи старые следы ведут прямиком в прошлое Анко. А значит — в прошлое всей Конохи.

***

Так или иначе, ребята, с горем пополам, смогли пройти второй этап. Когда я увидел их на экране монитора — грязных, измотанных, но живых, — то почувствовал что-то похожее на облегчение. Наруто всё ещё был бледен после той печати, но держался. Саске шёл молча, но в его глазах больше не было того животного ужаса, который я видел на поляне. А Сакура…       Сакура тащила обоих. Она была их якорем, их щитом, их голосом разума в этом хаосе. Я видел, как она поддерживала Наруто, когда тот спотыкался, как бросала быстрые взгляды на Саске, проверяя, не отстаёт ли он, как её губы шептали что-то — то ли молитву, то ли ободрение, то ли просто счёт шагов до башни. Она была измотана не меньше их, но не показывала этого. Она стала центром, вокруг которого держалась их маленькая, потрёпанная команда.       Когда они пересекли черту, я выдохнул. Сделал глоток ледяного, горького кофе и позволил себе на минуту закрыть глаза. Живы.       Потом начались предварительные бои. Добрая половина участников добралась до башни, и экзаменаторы решили устроить спарринги перед финалом — отсеять лишних. Я должен был пойти. Должен был сидеть на трибуне, наблюдать, анализировать, быть готовым вмешаться, если что-то пойдёт не так.       Но я не пошёл.       И, что важнее, я был в них уверен.       Наруто и Саске прошли через ад в Лесу Смерти и выжили. Они сражались с тем, что было за гранью их понимания, и не сломались. Если они могли выдержать такое, то предварительные бои их не остановят. Не зря же я гонял их на полигоне, пока они не начинали плеваться и умолять о пощаде. Не зря заставлял их повторять одни и те же связки, пока мышцы не запоминали движения быстрее, чем разум успевал их осознать.       А Сакура… Она была готова умереть за них, даже не раздумывая. И при этом она оставалась практичной, собранной — она не просто бросалась в бой, она думала. Порой её техника могла застать врасплох даже меня. Она была любимой ученицей Хатаке-семпая, и теперь я понимал почему. Какаши не просто учил её — он вкладывал в неё что-то своё. Что-то, чего не было в учебниках.       Они справятся.       Скрипнула входная дверь. Я переступил порог, сбросил ботинки — не развязывая шнурков, просто содрал с ног, как делал всегда, когда не было сил даже на такую мелочь, — и прошёл в комнату. Старый особняк встретил меня запахом пыли и тишиной. За те дни, что я провёл в комнате наблюдения, здесь никто не появлялся.       Я рухнул на кровать, не раздеваясь, и уставился в потолок. Трещины на побелке никуда не делись. Всё те же, что и в детстве.       Третий этап назначили через месяц. Месяц. Целый месяц, который я мог бы потратить на поиски. Месяц, пока её следы ещё не остыли окончательно, пока есть шанс найти хоть что-то — хоть клочок одежды, хоть свидетельство, хоть слово. Но вместо этого я сижу здесь. Взаперти. Как и все последние месяцы.       Я усмехнулся в потолок. Вообще-то, если разобраться, меня никуда не выпускали с самого Наги. С того дня, как я очнулся в госпитале — слепой, израненный, пустой — и узнал, что её больше нет. Что я сам, своими руками… Нет. Об этом нельзя думать. Не сейчас.       Тогда, на острове, я сорвался. Триста человек. Триста жизней, которые я перемолол в кровавую кашу, потому что не мог остановиться. Потому что её смерть выжгла во мне всё человеческое, оставив только ярость — чистую, слепую, всепоглощающую. Хокаге знал: если меня выпустить, я снова пойду по следу. Я не смогу иначе. Я до сих пор не могу иначе, даже спустя эти месяцы. Каждый раз, закрывая глаза, я вижу её лицо. Каждый раз, просыпаясь, я думаю о том, где она может быть. Если она ещё жива. Если я ещё могу успеть.       Но мне не дают успеть. Меня держат здесь, в этой проклятой клетке, под предлогом заботы о моём состоянии. «Ты нестабилен, Шисуи-кун», — сказал тогда Хокаге. «Ты опасен для себя и для окружающих». Может, он был прав. Может, я и правда был опасен. Но это ничего не меняет. Каждый день, проведённый в этих стенах, я чувствую, как время утекает сквозь пальцы. Как её след становится всё холоднее. Как надежда тает.       Я тёр виски. Мигрень, ставшая постоянной спутницей после той бойни, снова напоминала о себе. Рюичи говорил, что это от перенапряжения. «Ты должен отдыхать, Шисуи. Ты должен дать себе время». Но как я могу отдыхать, когда она где-то там? Когда каждая секунда промедления может стоить ей жизни?       Я снова усмехнулся. Только теперь меня не просто заперли — меня завалили неоплачиваемой работой. Бумаги, отчёты, наблюдение за генинами. И обязали отмечаться в полиции. Приходишь, ставишь подпись — «да, я ещё здесь, да, я жив, нет, я не сбежал». Спасибо за доверие.       За окном сгущались сумерки. Я лежал и слушал тишину старого дома. В висках пульсировала боль. Мышцы ныли. Где-то там, за стенами Конохи, продолжали искать её. Без меня. А я лежал на кровати, смотрел в потолок и считал трещины. Как в детстве. Только теперь у меня не было даже иллюзии свободы.       Месяц. Ещё месяц взаперти. А потом — третий этап. Я должен быть готов.

***

Незаметно пролетел месяц. Дни слились в бесконечную череду отчётов, тренировок и коротких, рваных снов, от которых я просыпался с болью в висках и пустотой в груди. За это время многое изменилось — и в то же время не изменилось ничего. Меня всё так же держали в клетке. Я всё так же думал о ней каждую свободную минуту.       Айко получил официальный статус. «Ниннеко Деревни Коноха» — теперь эта фраза звучала в документах как приговор, облечённый в вежливую форму. Он прошёл через череду тестов — сидел перед комиссией из трёх угрюмых джоунинов и одного нервного клерка, отвечал на вопросы с той снисходительной вежливостью, за которой прятал презрение ко всей этой бюрократии. Результаты оказались впечатляющими настолько, что ему присвоили ранг джоунина, миновав все предыдущие ступени. Беспрецедентный случай. Кот-джоунин. Звучит как начало дурного анекдота.       Третий был недоволен. Я видел это по тому, как он хмурился, просматривая отчёт. По тому, как дым из его трубки поднимался к потолку густыми, тяжёлыми клубами. Раньше Айко был просто котом. Ниннеко, да — но юридически он не существовал. На него нельзя было наложить взыскание, нельзя было пригрозить трибуналом, нельзя было манипулировать им с помощью уставов и приказов. Он мог свободно влиять на меня — и влиял. Был моим голосом, когда я молчал. Моим утешением, когда боль становилась невыносимой. Моим единственным настоящим союзником в этой клетке. И Хокаге ничего не мог с этим поделать.       Теперь всё изменилось. Теперь Айко был частью системы — со всеми её прелестями: обязанностями, ограничениями и, главное, уязвимостью перед административной машиной. Третий получил на него рычаги. Взыскания. Санкции. Трибунал. Всё то, что он не мог применить ко мне напрямую, теперь можно было применить к коту. А через него — влиять на меня. Потому что если я что-то сделаю не так — накажут Айко. И Хокаге знал, что ради него я буду осторожнее. Что ради него я подчинюсь.       Старик никогда ничего не делал просто так. Если он позволил Айко получить ранг, значит, у него был план. Если он не блокировал решение комиссии, значит, уже просчитал, как обратить эту ситуацию в свою пользу. Айко стал моим пропуском во внешний мир — и одновременно моим поводком.       Мы прогуливались по окраине Конохи, мимо старых тренировочных полигонов, где когда-то я сам, ещё ребёнком, отрабатывал первые связки. Вечерело. Солнце клонилось к закату, окрашивая крыши домов в золотой и алый. Айко шёл рядом, и его хвост чуть подрагивал.       У одного из полигонов я увидел её. Накано Такэко.       Она стояла у тренировочного столба, застыв в неестественно прямой позе. Но что-то в ней изменилось. Не просто усталость — что-то более глубокое, более страшное. Она исхудала. Форма АНБУ, которая всегда сидела на ней идеально, теперь висела мешком, словно с чужого плеча. Под глазами залегли глубокие, почти чёрные тени. На скулах проступили острые углы, которых я не замечал раньше. Она выглядела как человек, который не спал несколько недель — или как человек, которого что-то грызло изнутри, медленно, неумолимо.       Я подошёл ближе. Айко тактично отстал, сделав вид, что его заинтересовал жук в траве. — Такэко.       Она повернулась. Движение было медленным, словно каждое усилие давалось ей с трудом. В её тёмных глазах я увидел ту самую пустоту, которую слишком хорошо знал — пустоту человека, у которого отняли всё. Но было там и что-то ещё. Что-то похожее на смирение. Или на безразличие — что, наверное, ещё страшнее. — Шисуи-сан. — Голос сухой, лишённый эмоций. Она чуть поклонилась, но даже этот простой жест выглядел так, будто причинял ей боль. — Ты в порядке? — глупый вопрос, но я не знал, с чего ещё начать. — В порядке, — ответила она, и это прозвучало как заученная фраза. Как то, что она повторяла себе каждый день перед зеркалом, чтобы убедить себя, что это правда.       Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается глухая, тяжёлая злость. Я знал, что её наказали. Но я не знал, что настолько.       Она заметила мой взгляд и чуть отодвинула рукав. На запястьях — тонкие, едва заметные линии. Следы от печати. Не такой, как у меня, когда-то — но всё же. Печать ограничения чакры. Её понизили в ранге, лишили доступа к техникам, наложили домашний арест. А потом, когда истёк срок, просто вернули в строй — как возвращают в строй сломанный инструмент. Без реабилитации, без отдыха. Без права на ошибку. — Это за то, что ты помогла мне, — сказал я глухо. — Я знала, на что иду, — её голос прозвучал ровно. — Это был мой выбор. — Выбор, — повторил я. — А у тебя вообще был выбор?       Она не ответила. Только чуть заметно пожала плечами. И в этом жесте было столько обречённости, что у меня сжалось сердце.       Я вспомнил, что я узнал о ней. Агент АНБУ, приставленная следить за «нестабильным элементом». Без семьи, без связей, без прошлого. Идеальный инструмент, который не жалко сломать. Она помогла мне — и система перемолола её без колебаний. А теперь она стояла передо мной — бледная, измождённая, с пустыми глазами — и говорила, что это был её выбор. — Нас определяют в один отряд наблюдения за третьим этапом, — сказал я после паузы. — Ты знала? — Да. Получила уведомление. — Хокаге, видимо, решил, что два наказанных шиноби будут лучше следить друг за другом, чем за порядком.       Она чуть заметно дёрнула уголком губ. Почти улыбка. Почти.       Повисла тишина. Неловкая, густая. Я вдруг вспомнил Лин — как она в таких ситуациях хватала всех за руки, тащила в Ичираку и болтала без умолку, пока напряжение не таяло. Она бы не позволила Такэко стоять здесь с этим затравленным выражением лица. Она бы обняла её, рассмешила, заставила съесть три порции рамэна и забыть обо всём.       Но Лин здесь не было. И я должен был справляться сам. Я вспомнил те странные рисунки, что обнаружил в ее доме. — Такэко, — начал я глухо. Слова застревали в горле. Я не знал, как спросить, не выдав себя. — Ты когда-нибудь видела… что-то, чего не можешь объяснить? Что-то из прошлого, что не должно сохраниться в памяти?       Она прищурилась. В её тёмных глазах мелькнула настороженность. — О чём вы? — О тенях. О комнатах без окон. О том, что ты рисовала.       Она замерла. Её лицо изменилось мгновенно — страх, самый настоящий, животный, плеснулся в её глазах. Она поняла. Поняла, что я видел рисунки. И поняла, что я знаю то, чего не должен знать. — Вы не должны были… — её голос сорвался в шёпот. — Вы не должны были их видеть. — Прости, — сказал я тихо. — Я не должен был. Но я видел.       Она отшатнулась, пряча руки в рукава. Что-то в ней захлопнулось — словно дверь, которую она держала приоткрытой, захлопнулась перед самым моим носом. — Не сейчас, — прошептала она, отступая. — Прошу вас. Не сейчас.       Я хотел остановить её, сказать, что это важно, что я должен знать правду, что это может быть связано с Лин, с лабораторией, с тем, что с нами сделали. Но... — Шисуи-кун!       Голос Джирайи разнёсся по полигону, спугнув стайку воробьёв. Высокий, массивный, с гривой седых волос — он шёл размашистым шагом, и лицо его не обещало ничего хорошего.       Такэко сразу отступила назад, в тень. Её лицо снова стало непроницаемым. — Простите. В другой раз.       Она развернулась и ушла — быстро, бесшумно, как тень. Растворилась в сумерках, не оборачиваясь. Я остался стоять, глядя ей вслед. В груди разрасталась тяжесть. Слишком много вопросов. Слишком мало ответов. И чувство вины — глухое, неотступное — которое никуда не уходило.       Джирайя уже был рядом. Вечер перестал быть томным. А я остался с этим грузом. Снова. — Выглядишь паршиво, Шисуи-кун, — сообщил он жизнерадостно, будто это был комплимент. — Спасибо, Джирайя-сама, — я потёр плечо. — Вы тоже не молодеете.       Он расхохотался — громко, раскатисто, ничуть не заботясь о том, что мы всё ещё стоим посреди пустого полигона. — Значит так, — объявил он, жестом указывая куда-то в сторону окраины. — Сначала мы идём в бар. Возникло одно дело, надо его обсудить. Идёт? — У меня есть выбор? — Нет, — он жизнерадостно улыбнулся и зашагал вперёд.       Я последовал за ним. Айко, до этого делавший вид, что он тут ни при чём, поплёлся следом с выражением глубочайшего неодобрения на морде.       Мы шли по окраинным улочкам Конохи — узким, кривым, освещённым редкими фонарями. Джирайя-сама шагал размашисто, заложив руки за спину, и насвистывал какую-то мелодию, которую я не узнавал. — Три года, — вдруг сказал он, не оборачиваясь. — Три года бок о бок — а ты всё такой же. Молчишь, хмуришься, думаешь о чём-то своём. Я уж думал, ты за это время хоть немного расслабишься. Ан нет. — Я расслабляюсь, Джирайя-сама. — Когда? Во сне? — он фыркнул. — Ты даже спишь с таким лицом, будто решаешь судьбу мира. Я проверял. — Вы проверяли, как я сплю? — Ну, не специально, — он пожал плечами. — Просто однажды ночью проходил мимо твоей палатки. Ты лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. Я подумал, что ты умер. Оказалось — просто медитируешь. — Это не медитация. Это попытка уснуть. — А, ну да. Бессонница — вечный спутник гениев. Я тоже иногда не сплю. Правда, по другим причинам. — Знаю я ваши причины, Джирайя-сама. Они обычно связаны с онсэнами и подозрительными заведениями. — Исследования, — поправил он с достоинством. — Это называется исследования.       Айко, бесшумно возникший у моей ноги, тихо фыркнул. Джирайя-сама расхохотался.

***

Мы сидели в полупустом баре на окраине Конохи — из тех заведений, куда не заходят патрульные и где не задают лишних вопросов. Пахло старым деревом, жареным мясом и сакэ. Бармен протирал стойку с таким видом, будто делал это последние тридцать лет и мог бы делать ещё столько же. Пара завсегдатаев дремали в углу, уткнувшись в свои кружки.       Джирайя-сама заказал сакэ, я — зелёный чай. Он покосился на мою чашку с выражением глубокого разочарования, но комментировать не стал. Айко свернулся клубком на соседнем стуле и притворился спящим, но я знал, что он слушает. — Вы в Конохе, — сказал я, отставляя чашку. — Честно говоря, Джирайя-сама, я удивлён. В прошлый раз вы говорили, что у вас дела за пределами Страны Огня, и что вы «не скоро вернётесь». Я думал, вы ещё года два будете шляться по горячим источникам и собирать материал для своей новой книги. — О, материал я собираю везде, — он подмигнул. — Но вообще-то экзамен на чуунина — такое пропускать нельзя. В этом году, говорят, много интересных участников. Даже из Песка прислали кого-то особенного. К тому же, — он развёл руками, — я здесь по работе. Подготовка к третьему этапу, безопасность, всё такое. Официально я — приглашённый эксперт. — Приглашённый эксперт, — повторил я. — Вы. — А что такого? — он оскорблённо выпрямился. — Я, между прочим, один из легендарной троицы. Моё слово что-то да значит. Ну, когда я не пишу свои книги. — Ваши книги читает половина деревни, — заметил я. — Правда, в основном тайком. — Значит, читает! — он просиял. — А ты говоришь — «приглашённый эксперт». Кстати, о чтении. Ты знаешь, что твой подопечный — я имею в виду Наруто — мой самый преданный фанат?       Я чуть не поперхнулся чаем. — Наруто? Ваш фанат? — Именно! — он хлопнул ладонью по столу так, что моя чашка подпрыгнула. — Этот парень не только прочитал всё, что я написал, но и создал на основе моих исследований собственную технику. Оирокэ но Дзюцу называется. Весьма впечатляюще, доложу я вам. — Ваш ученик, — медленно произнёс я, — создал технику соблазнения. На основе ваших книг. И вы этим гордитесь... Ему даже шестнадцати нет. — А ты бы видел эту технику в действии! — он мечтательно закатил глаза. — Я чуть не умер от потери крови. В хорошем смысле. — Я видел, — сказал я глухо. — И тоже чуть не умер. В плохом.       Джирайя замер, не донеся чашку до рта. Его брови поползли вверх, а в глазах зажёгся уже знакомый мне исследовательский блеск. — Он применил её. На тебе.       Это был не вопрос.       Я хмыкнул. Ничего не ответил. Просто уставился в чашку, чувствуя, как внутри проворачивается что-то тяжёлое — и одновременно до абсурда смешное.       Мы тренировались уже час. Наруто выдыхался, но не сдавался. Летел на меня, как заведённый, раз за разом. Я уклонялся от всего — скучно, рутинно, даже Шаринган не включал. И он это знал. И его это бесило. «Да стой ты смирно, Шисуи-нии!» — орал он, врезаясь мордой в дерево. Я молча ждал, пока он вылезет из кустов. Потом он пошёл в очередную лобовую атаку. Я замахнулся для финального удара... и тут — бах! — облако дыма. Я замер с поднятой рукой. Шаринган включился сам собой — от шока. Глаза вылезли из орбит, челюсть уехала в траву. Из дыма вышла Лин. Полуголая. С распущенными алыми волосами. С лисьей ухмылкой. И сказала моим именем с её интонацией — низкой, тягучей: «Шисуи-ку-у-ун». Я не просто застыл. Я превратился в соляной столб. Где-то на периферии сознания билась мысль: «Это неправильно, это Наруто, ударь его», но тело не слушалось. А потом его кулак влетел мне в челюсть. Я пролетел пару метров, рухнул на спину и уставился в небо, а надо мной прыгал Наруто — уже в своём виде, орал: «Я победил! Я победил Шисуи-нии!» А потом добавил, сияя: «Я так и знал! Ты сильный против кого угодно, но против сестрёнки Лин у тебя нет шансов!»       На следующий день Лин узнала. Хохотала до слёз, запрокинув голову, придерживая живот — классическая реакция, которую я видел сотни раз, но в тот момент она казалась особенно громкой. «Он уложил тебя одной иллюзией! Шуншин-но-Шисуи! Нокаут от Ойроке-но-дзюцу! Это надо записать в учебники!» Я сидел мрачный, с ушибленной челюстью и уничтоженной гордостью. А она утёрла слёзы рукавом и сказала с той самой ухмылкой: «Впредь будешь знать, что значит иметь дело с Узумаки!».       Воспоминание схлынуло, оставив после себя горьковатый осадок. Тогда всё было проще. Тогда она смеялась. — Шисуи? — Джирайя выжидательно смотрел на меня. — Ты о чём задумался?       Я моргнул, сфокусировал взгляд и ровным голосом произнёс: — Неважно.       Он не стал допытываться. Только плеснул мне ещё сакэ. А я сидел и думал, что этот дурацкий проигрыш сейчас вспоминается почему-то теплее иных побед. — Вы взяли в ученики генина, который трижды провалил выпускной экзамен, — напомнил я. — Вы. Легендарный саннин. Взяли в ученики того самого пацана, который разрисовал монумент Хокаге. — Именно! — он снова хлопнул по столу. — Потому что я вижу в нём то, чего не видят другие. Упрямство. Волю. И ещё кое-что… — он на мгновение замолчал, и его взгляд стал серьёзным. — Он напоминает мне Минато. Четвёртого.       Я промолчал. Имя Четвёртого Хокаге до сих пор произносили в Конохе с благоговением. И то, что Джирайя-сама сравнивал с ним Наруто, говорило о многом. — Но я здесь не только ради экзамена и не только ради Наруто, Шисуи-кун, — продолжил он, и его голос потерял всю свою прежнюю весёлость. — Я здесь из-за тебя. — Из-за меня? — Ты знаешь, что тебя ищут? — спросил он в лоб. — Кто-то наводит о тебе справки. Кто-то, кто не связан с Деревней.       Я сжал чашку. Чай давно остыл. Айко приоткрыл один глаз. — Кто? — спросил я.       Джирайя-сама помолчал, глядя в свою чашку так, будто видел там что-то, чего мне видеть не следовало. — Его называют Джигоку Хадо. Это не прозвище, Шисуи. Это приговор. Я слышал о нём ещё когда работал в Разведке. Он убивал членов Суда Девяти задолго до того, как мы вообще узнали об их существовании. Методично. Безжалостно. С хирургической точностью. А потом исчезал на годы. И вот — снова.       Он затянулся трубкой, выдохнул дым. — Всё это как-то связано с Лин. С её семьёй. С тем, что случилось на Наги. Его видели там. Сразу после тебя. На руинах Храма Узумаки. Он искал информацию. Он потряс наших общих знакомых. Спрашивал о тебе. О ней. О той ночи. А теперь он в стране Огня.       Я молчал. Пальцы сжимали чашку так, что фарфор жалобно скрипнул. Айко тихо зарычал. — Это ещё не всё, — Джирайя наклонился вперёд и заговорил тише, словно доверял мне то, о чём не стоило говорить громко: — Последнее, что мне удалось узнать. Джигоку Хадо — не просто убийца. Он — единственный выживший из своего клана. Истреблённого. И он ищет не деньги, не власть. Он ищет возмездие. За каждого. И он считает, что ты что-то знаешь. Или во что-то замешан. Что бы ни случилось на Наги — он думает, что ты часть этого. И не успокоится, пока не получит ответы. Или пока не вырвет их из тебя.       Я молчал. Джирайя-сама наклонился вперёд и заговорил тише, словно доверял мне то, о чём не стоило говорить громко: — Я думаю, Совет знает об этом. Поэтому тебя и не выпускают из деревни. Они не наказывают тебя, Шисуи-кун. Они тебя прячут. Держат в клетке, пока не поймут, что с тобой делать. Ты — ценный ресурс. Но ты также и мишень. И пока эта тень ходит за тобой по пятам, никто не рискнёт выпустить тебя за ворота. Даже я бы не рискнул.       Джирайя-сама замолчал, глядя в свою чашку. Я видел, что он не договаривает — что-то ещё оставалось за кадром, что-то важное. Я ждал. — Поэтому я расскажу тебе о семье Лин, — сказал он наконец. — О той семье, которую я знал. О той семье, которой больше нет. Думаю... ты имеешь право знать. На случай если столкнешься с этим типом.       Он откинулся на спинку стула, и его лицо стало мягче — таким я видел его только у костра, после долгого дня, когда мы оба слишком уставали, чтобы носить маски. За окном шумел ветер, и где-то вдалеке, над крышами Конохи, загорались первые звёзды. — Узумаки — древний клан. Гордый. Сильный. Но к тому времени, о котором я говорю, никакой деревни Водоворота уже не было. Их дом уничтожили задолго до этого. Те, кого называют Судом Девяти. — Я знаю о них, — тихо сказал я.       Джирайя-сама поднял бровь, но не стал спрашивать. Просто кивнул и продолжил. — Тогда ты понимаешь, почему семья Лин скрывалась. Они жили на отшибе, в старом поместье, до которого нужно было добираться через лес. Я помню, как впервые попал туда. Меня привела Миса — я тогда был молодым, самоуверенным идиотом, который думал, что весь мир лежит у его ног. Она открыла дверь, и я вошёл в дом, который был полон жизни. Понимаешь? Там пахло подгоревшей яичницей и сушёными травами. На кухне гремела посуда, и женский голос — строгий, властный — кричал: «Миса, ты опять забыла вытереть ноги!»       Он усмехнулся, но усмешка была тёплой. — Мать Лин, Кохаку. Господи, какая это была женщина. Настоящий матриарх. Невысокая, с такими же алыми волосами и таким же лисьим прищуром, как у дочерей. Но взгляд у неё был — не дай бог никому. Она смотрела на тебя, и ты сразу чувствовал себя нашкодившим мальчишкой, даже если тебе было тридцать лет и ты был легендарным саннином.       Неудивительно, что Лин была такой... — Она вас невзлюбила? — спросил я, и уголки моих губ дёрнулись. — Невзлюбила — это мягко сказано! — он хлопнул ладонью по столу. — Она считала меня разгильдяем, бездельником и дурным влиянием на её дочерей. И была права, конечно, но всё равно обидно. Каждый раз, когда я приходил, она встречала меня на пороге, скрестив руки на груди, и говорила: «Опять ты, Джирайя? Ну, проходи, раз уж пришёл. Только руки вымой. И не смей курить в доме». И я мыл руки. И не курил. Потому что спорить с ней было бесполезно — она всё равно побеждала.       Он отхлебнул сакэ. — Но знаешь, что я помню лучше всего? Как она смотрела на своих дочерей. Строго — но с такой любовью, что у меня внутри всё переворачивалось. Она могла отчитать Мису за опоздание, а через минуту уже поправляла ей воротник и говорила: «Ты у меня красавица, сразу видно — порода! Только глупая ещё». А их отец… он был её полной противоположностью. Тихий, смешливый. Он смотрел на своих девочек так, будто они были величайшим сокровищем мира. Я часто видел, как он возвращался домой поздно вечером, уставший, но стоило маленькой Лин подбежать к нему и дёрнуть за рукав, как он тут же подхватывал её на руки и подбрасывал к потолку. Она визжала от восторга, а он смеялся и называл её своей принцессой. Он был её живой бронёй. И Лин верила, что так будет всегда.       Джирайя-сама замолчал, перекатывая чашку в ладонях. — А потом в один день он просто исчез. Никто не знает — ушёл ли он сам, пытался ли отвести от семьи беду, или с ним случилось что-то ещё. Кохаку никогда о нём не говорила после. Просто в какой-то момент его не стало рядом. А вскоре пришли они — те, кто охотился за Узумаки. И Кохаку не побежала. Не спряталась. Встала грудью за своих дочерей. А потом... — Она погибла в один день с Мисой, — тихо сказал я. — Да. Кохаку погибла первой. Её убили у входа, пытаясь задержать их. Миса закрыла собой Лин. И они ушли — мать и старшая дочь — почти одновременно. Лин осталась совсем одна.       Он замолчал, глядя в свою чашку. Тишина в баре стала тяжёлой, вязкой. — А ведь я помню, как Кохаку однажды сказала мне — я тогда в очередной раз вляпался в какую-то историю, и она отчитывала меня на кухне, помешивая суп. «Ты, Джирайя, может, и великий воин, — сказала она, не оборачиваясь, — но запомни: никакая сила не стоит того, чтобы ради неё терять семью». Я тогда отшутился. А теперь… теперь я вспоминаю эти слова каждый раз, когда думаю о них.       Он одним глотком допил сакэ и поставил чашку на стол. — Вот такая семья, Шисуи-кун. Была мать, которая ворчала и заставляла мыть руки, но готова была умереть за своих детей. Был отец, который подбрасывал дочерей к потолку, а потом растворился в неизвестности, оставив после себя только вопросы. Была старшая сестра, которая спорила до хрипоты и смеялась так, что стёкла дрожали. И была маленькая Лин, которая сидела на коленях у отца и верила, что так будет всегда. И вот — ничего. Только пепел. Только память.       Он поднял на меня глаза, и в них стояла та самая горечь, которую я слишком хорошо знал. — Вот почему я так люблю эту девчонку. Потому что она прошла через ад, но не сломалась. Потому что она всё равно улыбалась. Потому что она была той самой девочкой, которая верила, что папа рядом, — а потом потеряла его, но всё равно стала сильной. И потому что ты был тем, кто сделал её счастливой. По-настоящему. Я видел это. И я благодарен тебе за это.       Я не знал, что ответить. Просто сидел и смотрел в чашку. Я подозревал, что она прошла что-то подобное, но никогда не решался спросить ее прямо.       Джирайя-сама допил сакэ и поставил чашку на стол с глухим стуком. — И ещё кое-что, Шисуи-кун, — сказал он, и его голос прозвучал ниже, тяжелее. — Я слышал, ты наведался в лабораторию Орочимару.       Я замер. Внутри всё похолодело. Айко приоткрыл глаз. — Не спрашивай, откуда я знаю, — продолжил он. — У меня свои источники. Но я знаю достаточно, чтобы понять: ты был там не случайно. Ты что-то искал. И, судя по твоему лицу, нашёл.       Я молчал. Тишина затягивалась. Я отвёл взгляд, уставился на трещину в столешнице, провёл по ней пальцем. Слова застревали в горле, как осколки стекла. Этот человек был моим товарищем три года. Мы вместе сражались, вместе прятались от погони, вместе сидели у костра и молчали о том, о чём нельзя говорить вслух. Я уважал его. И врать ему сейчас было почти физически больно. — Это долгая история, — наконец выдавил я. — А у меня есть сакэ, — он поднял чашку. — Рассказывай. Всё. С самого начала.       Я провёл рукой по лицу. Потом заговорил — глухо, отрывисто, глядя в стол: — На меня вышел человек в маске. Член Акацуки. Он знал, где Лин. Знал, что она жива. Предложил сделку: я убиваю Орочимару, а он закрывает глаза на то, что Итачи жив.       Джирайя-сама нахмурился, но не перебил. — Он дал координаты лаборатории. Сказал, что Орочимару предал Акацуки и они не могут достать его сами. А я… я был идеальным инструментом. Потому что мне было плевать на их разборки. Мне нужна была только Лин. — И ты пошёл туда один, — произнёс Джирайя-сама. В его голосе не было осуждения. Только горькая констатация факта. — Да. Взял только Айко. Я пробрался в лабораторию, но опоздал. Орочимару не было. Только его записи. И то, что от неё осталось.       Джирайя-сама долго молчал. Когда он заговорил, его голос прозвучал тихо и тяжело: — Ты понимаешь, что этот человек в маске использовал тебя? Ему нужна была голова Орочимару, и он нашёл того, кто пойдёт на всё. Ты стал пешкой в игре Акацуки. — Я знаю, — я сжал чашку так, что фарфор треснул. — Но у меня не было выбора. — Выбор есть всегда, Шисуи-кун, — он опустил голову, потёр переносицу. — Ты пошёл на сделку с международными преступниками. Ты покинул деревню без разрешения. Ты подверг опасности себя и тех, кто тебе помогал. — Он поднял глаза. — Я не буду читать тебе нотации. Ты взрослый человек и сам знаешь, что натворил. Но я разочарован. Очень.       Эти слова ударили больнее, чем любые обвинения. Я сжал зубы. Молчал. Крыть было нечем. — Что сделано, то сделано, — сказал он наконец. — Теперь надо думать, как жить дальше. Орочимару всё ещё жив. Акацуки могут вернуться. И эта тень, что охотится за тобой… Слишком много неизвестных. Ты ввязался в очень опасную игру. — Я знаю, Джирайя-сама.       Он вздохнул. — Третьему я пока ничего не скажу. Но если ситуация выйдет из-под контроля — ты немедленно сообщишь мне. Мы не можем допустить, чтобы Акацуки решили, что Коноха — удобная площадка для их игр. Особенно сейчас, когда в деревне полно генинов и гражданских. — Я понимаю. И… спасибо. — Пока не за что, — он допил сакэ и поднялся. — Я пойду. Мне нужно кое-что проверить, и, кажется, сегодня у меня будет бессонная ночь. Как и у тебя, полагаю.       На полпути к двери он остановился, обернулся, и на его лице появилась та самая кривоватая усмешка: — И, Шисуи-кун. Ты натворил глупостей. Серьёзных глупостей. Но ты всё ещё мой товарищ. И я не бросаю товарищей. Просто в следующий раз, когда решишь в одиночку штурмовать лабораторию международного преступника — позови меня. Я тоже хочу поучаствовать в этой глупости. Хотя бы ради того, чтобы потом написать об этом книгу.       Я невольно усмехнулся. — «Хроники идиота-самоубийцы», том первый. Как вам такое название? — Отличное, — он кивнул. — Но для второго тома тебе придётся выжить. Так что будь осторожен. Обещай мне. — Обещаю, Джирайя-сама.       Он вышел в ночь. Я остался в опустевшем баре, глядя на разбитую чашку. Айко потянулся на стуле, зевнул и сказал: — Ты в курсе, что теперь у тебя на хвосте охотник за убийцами Узумаки, Акацуки и легендарный саннин? И всё это одновременно. — Знаю, — я вздохнул. — Но кажется, это не самый худший расклад. По крайней мере, теперь я не один.       Айко фыркнул, но ничего не сказал. И это было лучшее, что он мог сделать. За окном над Конохой всходила луна. А где-то далеко, за пределами этой деревни, шёл человек, который хотел со мной поговорить. И я знал, что этот разговор будет самым трудным в моей жизни.

Лин. Колыбель ее души I

POV Лин

Апрельским утром, когда сакура уже начала осыпаться, а её лепестки прилипали к мокрому асфальту, я стояла перед воротами старшей школы Конохи и чувствовала, как подгибаются колени. Не от страха — от странного, щекочущего предвкушения. Новая школа, новое начало. Новая жизнь, которую я пообещала себе начать с чистого листа.       Я чуть прищурилась, разглядывая толпу учеников в одинаковых тёмно-синих пиджаках, и уголки губ сами собой изогнулись в лёгкой, чуть насмешливой улыбке. Так я смотрела на мир всегда — с легкой долей иронии, будто знала какой-то секрет, который другим не открыт. В приюте, где я выросла, говорили, что у меня «хитрый прищур». Я не спорила. Это был мой щит. Мой способ держать дистанцию.       Волосы — длинные, алые, как осенние кленовые листья — я собрала в низкий хвост, чтобы не привлекать лишнего внимания, но одна прядь все равно выбилась и щекотала щеку. Я сдула её и поправила лямку сумки на плече, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Форма сидела на мне... ну, как сидела. Широкие бедра, тонкая талия, грудь, которой было тесновато в пиджаке — я не пыталась это скрывать, но и не подчеркивала. Просто существовала в своем теле, как в единственно возможном. — Лин!       Голос раздался откуда-то справа, и через секунду Мина уже висела у меня на плече, растрепанная и запыхавшаяся. Мы познакомились вчера, когда я приходила за документами, и она, кажется, решила, что мы теперь лучшие подруги. Я была не против. — Ты все-таки пришла! Я боялась, что проспишь! — Я не просплю, даже если меня разбудить в три ночи, — я фыркнула, поправляя бант. — Дедушка с шести утра на ноги поднимает. У него пунктик насчёт дисциплины. — Ой, точно! — Мина округлила глаза. — Ты же у директора живешь! Как это вообще? Он слишком строгий?       Я задумалась, вспоминая, как вчера вечером директор Сарутоби — мой опекун и, по совместительству, единственный человек, который согласился взять меня после гибели родителей, — сидел на веранде с трубкой и рассказывал мне про школьные правила. Закончил он тем, что «главное — найти друзей и не ввязываться в драки». Это было странно. Обычно опекуны говорят «учись хорошо» и «не позорь меня». А он — «найди друзей». — Он скорее... мудрый, — сказала я наконец. — Иногда кажется, что он знает обо мне больше, чем я сама. — Жутковато, — Мина поёжилась, но тут же переключилась. — Ладно, пойдём! Утренняя церемония через десять минут, а я ещё хочу занять место у окна.       Она схватила меня за руку и потащила в здание. Я едва успевала переставлять ноги, но почему-то улыбалась. Может быть, дедушка был прав. Может быть, здесь, в этой школе, где пахнет старым деревом и влажной листвой, я смогу начать заново.

***

Актовый зал гудел, как улей. Первокурсники толпились у входа, выискивая свои места, старшеклассники сидели отдельной секцией с видом людей, которые проходят через это уже в третий раз и искренне скучают. Мы с Миной нашли места в пятом ряду, и я села, положив сумку на колени.       Церемония открытия была долгой и монотонной. Директор Сарутоби говорил о «традициях школы», о «воле огня», которая должна гореть в сердце каждого ученика, о том, что главное — не оценки, а «путь, который ты выбираешь». Я слушала вполуха, разглядывая учителей в первом ряду. Молодая женщина с мягкими чертами лица и родинкой под глазом — кажется, классный руководитель старших классов. Рядом с ней — парень с серебристыми волосами и ленивым взглядом, который читал книгу, не обращая внимания на церемонию. Я хихикнула про себя.       А потом директор произнёс моё имя. — Позвольте представить вам новую ученицу. Узумаки Лин перевелась к нам из Токио. Прошу любить и жаловать.       В зале повисла тишина. Я встала — медленно, плавно, чувствуя, как десятки взглядов скользят по мне. Софиты ударили в глаза, ослепили на секунду, но я не опустила головы. Просто стояла, чуть склонив голову набок, и улыбалась той самой улыбкой, которая не трогает глаз, но заставляет людей смотреть. — Привет всем, — сказала я просто. — Надеюсь, мы поладим.       И поклонилась. Без лишних слов, без формальных «прошу заботиться обо мне». Просто — привет. По залу прокатился одобрительный гул. Кто-то присвистнул. Я не обернулась.       Когда я возвращалась на место, мой взгляд случайно — или не совсем случайно — зацепился за секцию старшеклассников. Он сидел в последнем ряду, закинув ногу на ногу, и смотрел на меня. Чёрные кудри, небрежно падающие на лоб, тёмные глаза, глубокие, как омут. В его лице не было враждебности — скорее, странное, почти болезненное узнавание. Будто он увидел привидение. Я быстро отвернулась и села, чувствуя, как горят щёки. — Ты чего? — прошептала Мина. — Ничего, — я тряхнула головой. — Просто показалось.              Но внутри что-то дрожало, и я не знала — от страха или от чего-то другого.

***

После церемонии, когда толпа схлынула и коридоры наполнились гулом голосов, я стояла у расписания и пыталась понять, где находится кабинет математики. Мина убежала в туалет, и я осталась одна. Вокруг сновали ученики, кто-то смеялся, кто-то обсуждал новые клубы, а я просто стояла и смотрела на бумажку с номерами кабинетов, как на карту сокровищ, которую забыли подписать. — Узумаки-сан.       Голос раздался откуда-то сбоку. Низкий, с лёгкой хрипотцой. Я повернула голову — плавно, как кошка, которая слышит шорох в траве. Он стоял в двух шагах, прислонившись к стене, руки в карманах. Тот самый старшеклассник из актового зала. — Вы меня знаете? — спросила я, чуть склонив голову набок. — Завуч сказал, — он кивнул. — Меня зовут Шисуи. Учиха Шисуи. Третий год. Я твой куратор. — Куратор? — я приподняла бровь. — Ну да. У нас такая система: каждому новенькому назначают старшеклассника, чтобы помог освоиться. Показать школу, объяснить правила, ну и вообще... — он замолчал, будто забыл, что хотел сказать. Он на секунду отвёл взгляд, будто подбирая слова, а потом снова посмотрел на меня — уже спокойнее, мягче. — В общем, я должен помочь тебе освоиться. Показать, где что находится. Ответить на вопросы. Типа того. — Типа того, — повторила я, и уголки губ дрогнули в улыбке. — А ты сам-то хочешь этим заниматься? Или завуч заставил?       Он чуть заметно усмехнулся — одними глазами. — Скорее второе. Но я не против. В конце концов, когда ещё выпадет случай прогулять уроки под предлогом «помощи новенькой». — Ах, вот оно что, — я фыркнула. — Значит, я для тебя — уважительная причина для прогула? — Самая уважительная, — он кивнул на мой листок с расписанием. — Ну что, показать тебе школу? А то вид у тебя такой, будто ты сейчас пойдёшь штурмовать кабинет химии вместо математики.       Я опустила глаза на бумажку и поняла, что уже минут пять держу её вверх ногами. Щёки вспыхнули. — Да я просто... задумалась, — пробормотала я, переворачивая листок. — Здесь всё иначе, чем в Токио. В той школе корпуса были пронумерованы по-другому. — В Токио? — он чуть склонил голову, и в его взгляде мелькнул интерес. — Ты там жила? — Три года, — я повела плечом. — После того, как... — я запнулась, подбирая слова. — После того, как попала в приют.       Он не спросил, почему. Не стал допытываться, что случилось с моими родителями, почему я оказалась в приюте, что было до этого. Просто кивнул — коротко, спокойно, будто говоря: «Не хочешь — не рассказывай». И от этого молчаливого принятия у меня вдруг потеплело в груди. — Я на самом деле мало что помню, — сказала я, и слова вылетели сами собой, прежде чем я успела их остановить. — Ну, из того, что было до четырнадцати. Врачи говорят — амнезия. Как защитная реакция... психики.       Я сказала это легко, почти небрежно — но внутри всё сжалось. Сейчас он начнёт задавать вопросы. Всегда задают. «А что случилось?», «А ты пробовала вспомнить?», «А может, это пройдёт?». Я приготовилась к привычной волне любопытства, смешанного с жалостью.       Но он ничего не спросил. Только посмотрел на меня — долгим, странным взглядом, в котором было что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание. Не жалость. Понимание. — У меня тоже есть провалы, — сказал он тихо. — Не в памяти, а... в общем, я знаю, каково это — когда часть тебя отсутствует. Будто кто-то вырезал страницу из книги, а ты даже не помнишь, что на ней было написано.       Я моргнула. Откуда он знает? Как он может знать, если я сама не понимаю до конца, что чувствую? — Ладно, — сказал он, выпрямляясь и кивая в сторону коридора. — Пойдём. Покажу тебе библиотеку. Там хотя бы тихо, и можно спокойно поговорить, пока Мина не вернулась.       Я кивнула и пошла за ним, чувствуя странную лёгкость в груди. Как будто я только что сбросила рюкзак, который таскала на плечах последние два года.

***

Библиотека пахла старыми книгами, воском и чем-то ещё — может быть, временем. Высокие стеллажи уходили вверх, к потолку, теряясь в полумраке. Окна были открыты, и ветер шевелил занавески, принося с улицы запах мокрой листвы и далёкий крик вороны.       Шисуи-семпай провёл меня между стеллажами, показывая секции — японская литература, иностранная, справочники, журналы. Я шла за ним, иногда касаясь пальцами корешков книг, и чувствовала себя... как дома. Странно. Я никогда не чувствовала себя дома. Даже в приюте, где провела два года. Даже в доме дедушки, где жила последние месяцы. А здесь, среди запаха старых страниц и пыли, мне вдруг стало спокойно. — А вот это — мой любимый угол, — сказал он, останавливаясь у окна, где стоял старый деревянный стол и два стула. — Здесь обычно никто не сидит, потому что далеко от входа и сквозняк. Но вид хороший.       Я выглянула в окно. За стеклом, внизу, раскинулся школьный двор — футбольное поле, беговая дорожка, группка деревьев, где сейчас стояли какие-то ученики и смеялись. Солнце уже поднялось выше, и лужи на асфальте блестели, как зеркала. — Красиво, — сказала я, не отрываясь от окна. — Ага, — он сел на подоконник, закинув ногу на ногу, и стал смотреть куда-то вдаль.       Мы молчали. Это было странно — обычно молчание с незнакомым человеком давит, заставляет придумывать темы для разговора, заполнять пустоту словами. Но с ним было иначе. Тишина была уютной, как старый плед. Как будто мы знали друг друга давно и могли просто сидеть рядом, ничего не говоря. — Слушай, — я первой нарушила молчание, — а та девушка, на которую я похожа... расскажешь о ней?       Он не вздрогнул, не отвёл взгляд. Просто чуть заметно напрягся — я увидела, как его пальцы, лежащие на колене, сжались в кулак и снова расслабились. — Её звали... неважно, — сказал он наконец. — Мы вместе с первого класса. Она была... шумная. Вечно смеялась, таскала меня за собой на какие-то глупые мероприятия. Говорила, что я слишком серьёзный. — А ты? — спросила я тихо. — А я был слишком серьёзный, — он усмехнулся уголками губ. — Но с ней было... легко. Она как-то умела делать мир проще. Пока не исчезла.       Он замолчал. Я не торопила. Ветер шевелил занавески, и где-то вдалеке зазвенел звонок — кажется, перемена закончилась, но я не двинулась с места. — Я не знаю, что случилось, — сказал он наконец. — Просто однажды она не пришла в школу. Потом — не пришла домой. Полиция искала месяц. Ни следа. Как будто испарилась. — И ты до сих пор ищешь, — сказала я. Это был не вопрос.       Он кивнул. — Иногда мне кажется, что я вижу её в толпе. Обернусь — а там кто-то другой. Или приснится ночью, а утром я не могу вспомнить лицо. Только ощущение, что она была рядом.       Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Не ревность — нет. Скорее, странная, щемящая тоска по тому, чего я никогда не знала. По этой девчонке, которую он любил. По себе. — У тебя есть её фотография? — спросила я.       Он достал из кармана пиджака маленький снимок — потёртый, с загнутыми уголками, будто его часто доставали и рассматривали. На фотографии была девушка с длинными рыжими волосами и смеющимися глазами. Она сидела на качелях и махала рукой, будто звала кого-то.       Я взяла снимок. Мои пальцы чуть дрожали. — Она красивая, — сказала я. И это было правдой. — Ты тоже, — ответил он, и я подняла глаза, не веря своим ушам.       Он смотрел на меня — прямо, открыто, без тени смущения. И в его взгляде было что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание. Не сравнение — нет, он не сравнивал меня с ней. Он просто сказал то, что думал. И от этой простоты у меня закружилась голова. — Спасибо, — прошептала я, отводя взгляд. Мои щёки горели. — Наверное.       Он чуть улыбнулся и снова отвернулся к окну. — Пойдём, — сказал он, спрыгивая с подоконника. — Покажу тебе спортзал. И кабинет кэндо. Если хочешь, конечно. — Хочу, — я встала, поправляя юбку.       И мы пошли по пустым коридорам, где эхо наших шагов разлеталось под высокими потолками, и я думала о том, что этот странный, нелюдимый парень с грустными глазами, кажется, стал первым человеком за долгое время, с которым мне не нужно притворяться.       А ещё я думала о том, что, наверное, влюбляюсь. По-настоящему. В первый раз в жизни — или в первый раз за те два года, которые я помню. И от этой мысли было и страшно, и сладко одновременно.

***

      После библиотеки мы прошли через весь школьный двор — он показывал мне спортивные площадки, корпус для кружков и, наконец, зал для кэндо. Там пахло деревом, воском и чем-то ещё — может быть, сотнями прошедших здесь тренировок. Он снял со стены один из тренировочных мечей, взвесил в руке, и я снова заметила, как плавно он двигается — будто каждая вещь в его руках обретала смысл. Я тогда ещё не знала, что через несколько дней буду сидеть на трибуне этого самого зала и смотреть, как он выигрывает турнир, закусив губу до боли и не замечая ничего вокруг.       Через три дня Мина снова ворвалась в мою жизнь с криком: «Сегодня турнир по кэндо! Ты должна пойти!» Я хотела отказаться — сказать, что устала, что домашнее задание не сделано, что мне вообще неинтересно. Но она посмотрела на меня с таким ехидным прищуром, что я поняла: врать бесполезно. Она всё знала.       Это был мой первый школьный турнир по кэндо. Мина, которая сидела рядом и грызла яблоко, сказала, что я должна посмотреть — «ради школьного духа и всё такое». На самом деле ей просто хотелось поглазеть на старшеклассников в форме. Я согласилась, потому что... ну, мне было любопытно. Просто любопытно.       И вот он вышел.       Шисуи-семпай. В белой форме, с длинным деревянным мечом в руке. Он двигался к центру зала неторопливо, чуть опустив плечи — как человек, который точно знает, зачем он здесь. Его чёрные кудри были перехвачены спортивной повязкой-банданой, но та справлялась с ними лишь отчасти. Несколько непослушных прядей выбились из-под ткани и падали на лицо, раскачиваясь перед глазами при каждом наклоне головы. Он то и дело сдувал их в сторону — привычным, почти машинальным движением, — но через минуту они возвращались обратно, словно им было плевать на все банданы мира.       Он встал в стойку. Его противник — какой-то второкурсник, имени которого я не знала — нервно переминался с ноги на ногу. Судья махнул рукой.       И Шисуи-семпай двинулся.       Я выпрямилась — не резко, а плавно, как распрямляется пружина, которую медленно сжимали и вдруг отпустили. Мои пальцы, до этого лениво скользившие по краю юбки, замерли. Я смотрела, как его тело перетекало из одной позиции в другую — вода, которая принимает любую форму, но остаётся водой. Удар — точный, сухой, даже не сильный, но поставленный так идеально, что противник даже не успел поднять меч.       Тишина. В зале повисла та особенная тишина, когда все выдыхают одновременно. А я не выдохнула. Я задержала дыхание. Потому что что-то внутри меня — что-то, что сидело очень глубоко и очень давно — вдруг узнало это движение.       Вот так же он ушёл от куная. Вот так же — влево, с прогибом в пояснице, пропуская лезвие над плечом. Я видела это. Когда? Где?       Картинка наслоилась на картинку. Зал клуба — серый бетонный пол, деревянные мечи, гулкие крики «мен!» — вдруг стал прозрачным, как калька, и под ним проступило другое. Лес. Ночь. Холодный воздух, от которого пар идёт изо рта. И он — не в спортивной форме, а в черной форме с бронежилетом, мокрым от дождя, с кунаем в руке. И это же движение — плавное, нечеловечески красивое, — но тогда оно означало смерть. Чью-то. Или его самого — на волоске.       Я моргнула. Зал вернулся. Семпай выпрямился, встряхнул мокрыми кудрями. Улыбнулся кому-то. Кто-то зааплодировал.       А я всё ещё не дышала.       Пальцы, замёрзшие на юбке, дрогнули. Я заставила себя вдохнуть. Медленно. Через нос. Выдох — через рот. Сердце колотилось где-то в горле. И я не могла понять, что со мной. Я смотрела на Шисуи-семпая — на его улыбку, на капли пота на висках, на то, как он небрежно откидывает волосы назад, — и внутри меня что-то кричало. Не словами. Чувством.       Ты уже видела это. Это было. Это было по-настоящему. Тогда ты думала, что он умрёт. Тогда ты думала, что всё кончено.       Но что «это»? Когда? Где тот лес? Почему там был кунай, а не синай? Почему от его движения пахло не потом, а кровью? — Лин-чан? — голос подруги пробился сквозь пелену, как сквозь вату. — Ты чего застыла? Семпай победил, ты видела? — Да, — сказала я. Голос был чужим. — Видела. Красивое движение.       Я улыбнулась. Правильно. Как полагается. А внутри всё ещё дрожала та, другая я — которая стояла в лесу, под дождём, и смотрела, как он уходит от смерти. И которая знала: это не школьный клуб. Это никогда не было школьным клубом. — Мен! — выкрикнул судья.       Трибуны взорвались аплодисментами. Я не хлопала. Я сидела, чуть приоткрыв рот, и мои зрачки расширились — в этом не было ничего постыдного, ведь никто не видел. Моё сердце колотилось где-то в горле, и я чувствовала, как жар поднимается от ключиц к щекам. Я закусила губу — не от смущения, а от напряжения — и смотрела, как он кланяется, принимая победу.       Когда он выпрямился, наши взгляды встретились. Просто на секунду — он скользнул глазами по трибунам и задержался на мне. И в этот момент весь спортзал, все эти крики и аплодисменты, исчезли. Остались только я, он и это странное, щемящее чувство в груди, от которого перехватывало дыхание.       Он чуть улыбнулся — уголками губ, почти незаметно — и ушёл за кулисы. Я медленно выдохнула. Воздух, который я, кажется, не вдыхала последние полминуты, обжёг лёгкие. Провела языком по пересохшим губам и поняла, что мои пальцы, всё ещё сжимающие край юбки, дрожат. — Нравится? — прошептала Мина мне на ухо. Её голос был полон такого ехидного торжества, что я сразу поняла: она всё видела. Всё-всё. — Что? — я дёрнулась, будто меня застали за чем-то неприличным. — С чего ты взяла? — Ну, ты смотрела на него так, будто он только что спас мир, — Мина хмыкнула и откусила яблоко с таким хрустом, что я поморщилась. — К тому же ты покраснела. Как помидор. — Это от духоты! — я резко дёрнула плечом, отворачиваясь. Мои щёки горели, и я знала, что они выдают меня с головой. — Просто... просто красиво двигается. Ничего такого. — Ага-ага, — Мина кивнула с видом человека, который не верит ни единому слову. — «Красиво двигается». Запомни эту фразу, Лин. Будешь внукам рассказывать. — Заткнись, — буркнула я, но в голосе не было злости. Только смущение, которое я пыталась спрятать за привычной усмешкой.       Я снова уставилась на сцену, где уже выступала другая пара, но мысли мои были далеко. Точнее, недалеко. Там, за кулисами, куда ушёл он. Шисуи-сенпай. Который двигался как вода. Который улыбнулся мне — или мне показалось? — и от этой улыбки у меня до сих пор дрожали колени. Боже. Что со мной?

***

После турнира мы с Миной вышли в коридор, и я всё ещё не могла прийти в себя. В груди что-то щемило — не боль, а скорее странное, почти забытое чувство, которое я не испытывала с детства. Как перед первым свиданием, которого у меня никогда не было. Как перед прыжком в воду, когда ты стоишь на краю и не знаешь, холодная она или тёплая. — О, смотри! — Мина пихнула меня локтем в бок. Я подняла глаза.       Он стоял у дверей спортзала. Уже без формы — в обычной школьной рубашке, с влажными после душа волосами. Его чёлка прилипла ко лбу, и он то и дело откидывал её рукой. Рядом с ним толпились девушки из фан-клуба — кажется, они существовали даже у такого нелюдимого парня, как он. Протягивали ему полотенца, бутылки с водой, что-то щебетали. Он кивал, принимал, но глаза его были пустыми. А потом он заметил меня.       Его взгляд изменился мгновенно. Будто кто-то включил свет в тёмной комнате. Он перестал быть тем вежливо-отстранённым парнем, который только что выиграл турнир — он стал тем, кто смотрел на меня в актовом зале. С тем же странным, почти болезненным узнаванием. Он что-то сказал девушкам — я не услышала, но они расступились — и направился к нам. Ко мне. Я почувствовала, как мои ладони вспотели, а сердце забилось быстрее. — Узумаки-сан, — сказал он, останавливаясь в двух шагах. Его голос был низким, с хрипотцой. — Ты пришла посмотреть.       Это был не вопрос — утверждение. Я чуть прищурилась и склонила голову набок. — Просто интересно было, из-за чего столько шума, — ответила я, и в моём голосе скользнула привычная насмешливая нотка. Щит. Мой привычный щит. — Мина сказала, что капитан кэндо — звезда школы. Вот, решила проверить. — И как? — он чуть улыбнулся, и от этой улыбки у меня что-то перевернулось внутри. — Оправдал ожидания? — Ну... — я сделала вид, что задумалась, постукивая пальцем по подбородку, — двигаешься ты и правда неплохо. Но я не эксперт. — А кто эксперт? — Не ты, — я фыркнула, и это вышло так по-детски, что я сама удивилась. — Слушай, мне пора. Уроки. — Конечно, — он чуть склонил голову, и в его голосе прорезалась та самая хрипотца, от которой у меня подогнулись колени. — Беги, Узумаки. Я весь твой. В следующий раз.       Его голос ударил мне не в уши — в солнечное сплетение.       И мир раздвоился.       Это было мгновенное наложение — как когда смотришь сквозь прозрачную плёнку и вдруг видишь под ней совсем другую картинку. Школьный коридор всё ещё был здесь: серые стены, доска объявлений, Мина у окна. Но под ним, сквозь него, проступала моя спальня. Ночь. Лунный свет. И он — не в спортивной форме, — а разбитый, уставший, лежащий головой на моих коленях. Его мокрые кудри разметались по моим бёдрам. Я чувствовала их тепло. Чувствовала его дыхание. И его голос — низкий, хрипловатый, — говорил мне те же самые слова. «Я весь твой».       Тогда.       Здесь.       Одновременно.       Дежавю накрыло с головой, как волна. Сердце пропустило удар, потом ещё один, а потом забилось где-то в горле — быстро, горячо. Я знала, что это уже было. Я чувствовала тяжесть его головы одновременно и на школьной юбке, и на домашнем халате. Мои пальцы сами собой сжались, будто до сих пор путались в его кудрях. Кожа вспомнила, какими мягкими они были, когда он засыпал. Мои бёдра вспомнили тепло его щеки. Мои уши — эту интонацию. И моё тело отреагировало раньше меня: жар в груди, слабость в коленях, тягучая истома внизу живота. — Лин? Лин-чан! — голос Мины прорвался сквозь пелену, как сквозь толщу воды. — Ты зависла! Что с тобой?       Я моргнула. Наложение исчезло. Спальня растаяла. Остался только школьный коридор, и он — Шисуи-семпай, — всё ещё стоял передо мной, глядя с лёгким недоумением. Но я больше не могла смотреть ему в глаза. Потому что он сказал это. Те самые слова. Тем самым голосом. И моё тело помнило всё. — Я в порядке, — выдавила я. Щёки горели. Голос сел. — Просто... дежавю. Пойдём, Мина.       Я схватила её за руку и потащила к лестнице, чувствуя на спине его взгляд. И всю дорогу до класса мои пальцы машинально гладили край юбки — там, где только что лежала его голова. — Лин! — Мина догнала меня, запыхавшись, и схватила за рукав. — Ты чего? Он с тобой разговаривал! Сам! По своей воле! — И что? — я повела плечом, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Подумаешь. Просто поболтали. — «Просто поболтали»! — передразнила она. — Ты покраснела, как рак. Ты вообще себя видела?       Я не ответила. Только ускорила шаг, пряча улыбку за воротником пиджака. Внутри всё дрожало — но теперь это была не тревога. Это было что-то другое. Что-то, отчего хотелось смеяться без причины и кружиться по коридору, как дура. Что-то, отчего я, сама того не замечая, начала напевать под нос мелодию, которую слышала утром по радио. — Ты влюбилась, — констатировала Мина с видом врача, который ставит диагноз. — Я его третий день знаю, — отрезала я. — И что? Для любви время не нужно. Вот моя мама говорит, что влюбилась в отца, когда он споткнулся о порог и упал лицом в торт. А это было на их первой встрече. — Очень романтично. — Зато правда, — Мина хмыкнула. — А ты, Лин, смотрела на него так, будто он не просто красиво двигается, а вообще единственный парень во всей вселенной. — Это тебе показалось, — я тряхнула головой, и волосы рассыпались по плечам. — Просто он... ну... интересный. Как персонаж книги, которую ты читаешь и не можешь понять, кто он — герой или злодей. — Персонаж книги, — повторила Мина с таким лицом, будто я сморозила величайшую глупость в истории. — Ты точно влюбилась.       Я не ответила. За окном, в лучах заходящего солнца, кружились лепестки сакуры. И я подумала — может, она права. Может, это и есть то, о чём пишут в книгах. То, из-за чего люди теряют голову и совершают глупости. То, что начинается с одного взгляда и заканчивается... а как оно заканчивается, я пока не знала.       После турнира я не стала его больше искать. Побоялась. Или просто не хотела разрушать то странное, хрупкое чувство, которое поселилось в груди и теперь грело меня изнутри. Мина убежала в клуб собаководов, а я пошла домой одна — по аллее, усыпанной лепестками сакуры, под вечерним небом, которое из голубого становилось сиреневым.

***

Вечер опустился на Коноху незаметно. Я стояла перед зеркалом в своей комнате, медленно расстёгивая пуговицы школьной формы. Длинные алые волосы, распущенные сейчас, падали на плечи, доходя почти до талии. Я провела рукой по ним — от корней до кончиков, плавно, как всегда делала перед сном. В зеркале отражалась девушка с золотистыми глазами, которые смотрели на мир с лёгким прищуром, даже когда вокруг никого не было. Я повела плечом, и тень на стене повторила движение — грациозно, почти зверино.       Дедушка уже спал. Из его комнаты доносилось мерное дыхание, тихое и успокаивающее, как шум далёкого моря. Он всегда засыпал рано — сказывался возраст и многолетняя привычка вставать с первыми лучами солнца. В доме было тихо, только половицы поскрипывали под моими босыми ногами, когда я прошла от зеркала к столу.       Я села, включила настольную лампу и достала из ящика чистый лист бумаги. Карандаш лежал рядом — старый, с обкусанным кончиком, ещё с токийских времён. Я взяла его и уставилась на белое пространство перед собой.       В голове всё ещё крутились события дня. Школа. Актовый зал. Новые лица. Мина с её взлохмаченными волосами и звонким смехом. И он — Шисуи, стоящий в последнем ряду и смотрящий на меня так, будто я была привидением. Или воспоминанием. Я не могла выбросить этот взгляд из головы.       Карандаш коснулся бумаги. Я не думала о том, что рисую. Просто позволила руке двигаться, как позволяла ей это много раз до того — когда слова были не нужны, а нужны были только линии, тени, образы. Сначала проступили очертания комнаты. Не моей — другой. Тёплой, залитой солнечным светом, с деревянными балками под потолком и кружевными занавесками на окнах. Кухня. Я рисовала её медленно, тщательно — плиту с чугунной сковородой, пучки сушёных трав, свисающие с потолка, старый деревянный стол, на котором лежала раскатанная скалка. В углу — маленький алтарь с фотографией мужчины, которого я не знала.       В центре кухни стояли две фигуры. Одну я рисовала особенно долго — женщину с длинными алыми волосами, собранными в свободный пучок на затылке. У неё были острые скулы, тонкий нос и строгие, но красивые черты лица. Она держала в руке деревянную ложку и что-то помешивала в кастрюле, и в её позе было что-то властное, не терпящее возражений. Но глаза — глаза у неё были добрыми. Я нарисовала их особенно тщательно: золотистые, как у меня, с лёгкими морщинками в уголках.       Рядом с ней стояла девушка. Молодая, лет восемнадцати, высокая и стройная. Её алые волосы были собраны в высокий хвост, перевязанный белой лентой. Она была одета в простую майку и тренировочные штаны, на запястье блестели часы. Она опиралась бедром о кухонный стол и что-то говорила женщине — я не знала что, но по её жесту, по тому, как она размахивала руками, можно было понять: спор. Или, может быть, просто разговор. В её глазах горел огонь — тот самый, который я иногда видела в своих собственных, когда злилась.       В углу кухни, на полу, сидела маленькая девочка. Ей было, наверное, лет пять. У неё были короткие алые волосы, торчащие в разные стороны, и огромные золотистые глаза, которые смотрели на двух женщин с обожанием. Она сжимала в руках плюшевого лиса и улыбалась — широко, счастливо.       Эта девочка была словно мной. Я отложила карандаш. Рука дрожала, и линии на рисунке расплывались перед глазами — но не от страха. От чего-то другого. От тоски. От глухой, ноющей боли, которая возникла где-то глубоко в груди и теперь поднималась к горлу. Я не помнила этих женщин. Не помнила этой кухни, этого дома, этого плюшевого лиса. Но моя рука знала. Моя рука нарисовала их с такой точностью, с такой любовью, будто я провела там целую жизнь. И теперь, глядя на рисунок, я чувствовала, что потеряла что-то бесконечно важное. Что-то, что нельзя вернуть.       Кто они? Почему я не могу вспомнить их имён? Почему от этого рисунка у меня щиплет в носу, а перед глазами встают смутные образы — запах подгоревшей яичницы, звон разбитой посуды, крик? Почему, когда я смотрю на эту строгую женщину с ложкой, я чувствую одновременно страх и бесконечную, всепоглощающую нежность?       Я прижала ладонь ко рту. За окном шелестели листья клена. Дедушка все так же мерно дышал в своей комнате. Я была одна.       Я спрятала рисунок в ящик стола, под стопку старых тетрадей, и легла в кровать. Сон не шел. Я лежала, свернувшись клубком, и слушала, как ветер играет с ветвями за окном. И где-то на границе между явью и забытьём мне послышались голоса — женский, строгий: «Лин, не смей трогать сковороду, упадёшь!», и другой, моложе, со смехом: «Мама, да она уже взрослая, пусть учится!».       Я не помнила этих голосов. Но скучала по ним так, будто потеряла их только вчера.