Глава 8. Крутимся, вертимся.

1 марта 1991 года, Малфой-Мэнор, Уилтшир, Англия Абраксас появился без предупреждения. Просто вошли в кабинет — он уже был в раме. Смотрел на нас без обычной насмешки. — Садитесь, — сказал он. — Вы хотели знать о Томе. Я готов. Драко сел первым. Я осталась стоять секунду дольше, потом тоже опустилась в кресло. Пальцы нашли край подлокотника. — С начала, — сказала я. Абраксас помолчал — не для эффекта, а по-настоящему. — Том появился в Хогвартсе, когда мне было тринадцать, — начал он. — Слизерин. Полукровка, что мы узнали позже. Держался так, что никому бы в голову не пришло об этом говорить. Не потому что давил — потому что умел слушать. Смотрел так, будто ты единственный человек в комнате. — Пауза. — Это был гений, дети. Настоящий, редкий. Не тот, который быстро считает или много читает. Тот, который видит то, чего другие не замечают. — И при этом сошёл с ума, — сказал Драко без интонации. — Не сразу. И не сам по себе. — Абраксас скрестил руки. — Вот что вам нужно понять. Он не выбирал безумие. Он в него упал. Я перестала отбивать ритм. — Ещё в Хогвартсе он сделал первый крестраж, — продолжал Абраксас. — Ему было шестнадцать. Он считал это исследованием — теорией о природе смерти и магии. Том всегда думал категориями эксперимента. Смерть как задача. Душа как переменная. — Он помолчал. — Я не знал тогда, что это было. Понял позже. — А потом? — спросила я. — Потом он начал копать глубже. — Абраксас говорил медленно, будто выбирал слова. — Том нашёл материалы. Не знаю точно — где, как, через кого. Но он нашёл следы работ, которые Гриндевальд вёл до ареста. И не только Гриндевальд — Дамблдор тоже был там, в начале. Они работали вместе, пока не разошлись. И кое-что из этих работ не было уничтожено. Я почувствовала, как у меня холодеет под кожей. Драко выпрямился. — Что за работы? — спросил он. — Эксперименты с магической природой человека, — ответил Абраксас. — С границами между жизнью и смертью. С тем, что находится по другую сторону этой границы. — Пауза. — Гриндевальд хотел силы. Дамблдор хотел знания. Они зашли достаточно далеко, чтобы что-то сломать в себе, а потом остановились — каждый по своей причине. Но следы остались. И Том в эти следы влез. С той же аккуратностью, с которой он делал всё остальное. Я думала о Дамблдоре — его руке, почерневшей от проклятия кольца. Думала о том, что он никогда не объяснял, откуда у него такие знания о крестражах. Думала о том, что некоторые вещи узнаются только изнутри. — Он что-то сломал в себе, — сказала я. — Да. — Абраксас кивнул. — Не сразу. Постепенно. Сначала это были просто… странности. Перепады. Моменты, когда он был не совсем собой. Он сам это заметил — Том был достаточно умён, чтобы заметить. И тогда начались крестражи. — Как попытка исправить, — медленно произнёс Драко. — Как попытка зафиксировать, — поправил Абраксас. — Если часть души спрятана в надёжном месте — она не меняется. Не разрушается. Он думал, что это якорь. Что пока есть крестражи, есть и он сам — настоящий, каким был. — Он сделал паузу. — На какое-то время это работало. Он держался. Я видел его в середине пятидесятых — он был собой. Резким, холодным, опасным, но собой. А потом… — Потом перестало хватать, — сказала я. — Перестало. Каждый следующий крестраж требовал убийства. Убийство рвёт душу. Рваная душа держится хуже. Он создавал крестражи, чтобы остановить распад — и каждый крестраж ускорял его. Замкнутый круг. — Абраксас посмотрел на нас. — К концу он уже не понимал, что происходит. Не полностью. Он всё ещё был гением — но гением, который смотрит на мир сквозь треснувшее стекло и не знает, что оно треснуто. Тишина. Дождь за окном — мелкий, монотонный. — Значит, — сказала я наконец, — если собрать крестражи обратно… — Это не лечение, — предупредил Абраксас. — Собрать душу — значит вернуть ему себя. Но то, что он сделал с собой в этих экспериментах — это осталось. Это не исчезнет. Он будет умнее, вменяемее, способнее думать на несколько шагов вперёд. Но не тем двадцатилетним Томом, каким я его знал. — Нам не нужен тот Том, — сказал Драко тихо. — Нам нужен Том, который может держать клятву. Абраксас посмотрел на него долго. — Да, — согласился он наконец. — Этот — сможет. — Пауза. — Если правильно подать. Не как ограничение. Как возвращение к себе. Исключительность без разрушения. Величие без распада. — Он чуть наклонил голову. — Ты уже поняла это, девочка. Поэтому молчишь. Я молчала. Потому что он был прав. План работал. И это пугало сильнее, чем если бы он был провальным. — Он сам убедит себя, что согласился по своей воле? — спросила я. — Том всегда был лучшим своим агитатором, — ответил Абраксас. И впервые за весь разговор в его голосе мелькнула та самая насмешка — тихая, почти грустная. — Это его лучшее и худшее качество одновременно. Середина марта 1991 года, Малфой-Мэнор, Уилтшир, Англия Мы застали его случайно. Точнее — Добби застал. Он пришёл в кабинет Абраксаса раньше нас, чтобы протереть полки, и вернулся с таким выражением лица, которое у домовиков означает «я видел что-то, о чём не знаю, говорить или нет». — Добби, — сказала я. — Что случилось? — Там старая нен, — сообщил он шёпотом. — С артефактом. Говорит с портретом. — Какая нен? — Очень старая. Очень морщинистая. Говорит, что служила мастеру Абраксасу ещё до его смерти. Пришла сама. Никто не звал. Мы с Драко переглянулись. Пошли тихо. Дверь в кабинет была приоткрыта — ровно настолько, чтобы слышать всё, что происходит внутри. Я остановилась. Драко встал рядом. За дверью стоял маленький сморщенный домовик — совсем старый, с ушами, которые уже немного обвисли от возраста, и с артефактом в руках: что-то вроде небольшого зеркала, только вместо отражения в нём клубился слабый серебристый туман. Портрет Абраксаса был оживлён и наклонился вперёд с видом человека, который ведёт важный разговор. Из тумана — неразборчиво, но узнаваемо — звучал голос. Не Долохова. Другой. Сухой, немного насмешливый, с академическими интонациями. — …терпение не бесконечно, Абраксас. Антонин ждёт от них конкретики. Не общих слов — конкретики. Если до сентября ничего не будет… — Будет, — лениво ответил Абраксас. — Дети работают. Просто медленнее, чем Антонин привык требовать от людей. Смешок из тумана. — Антонин от всех требует быстро. Это его единственный недостаток. — Один из, — поправил Абраксас. — Но мы его любим. Смех. Оба. Одновременно — негромкий, расслабленный, как у людей, которые знают друг друга очень давно. Я почувствовала, как у меня что-то холодеет внутри. Драко уже толкнул дверь. Старый домовик взвизгнул и выронил артефакт — туман тут же рассеялся. Абраксас медленно выпрямился в раме. Посмотрел на нас. Ничего в его лице не изменилось — только в глазах мелькнуло что-то, похожее на лёгкое веселье. — А, — сказал он. — Рано. — Кто это был? — спросил Драко. Голос у него был очень ровным. Это было хуже, чем если бы он кричал. Абраксас не торопился с ответом. Посмотрел на домовика — тот стоял, прижав уши, явно не зная, бежать или остаться. — Это Чернуха, — сказал Абраксас. — Она служила мне до смерти. Осталась при доме. — Пауза. — Артефакт мой. Ещё довоенный. Работает через старую магию, Министерство о нём не знает. — Это не ответ на мой вопрос, — сказал Драко. — Руквуд, — ответил Абраксас. — Август Руквуд. Он пишет диссертацию о дементорах по заданию Отдела тайн. Периодически бывает на свободе. Периодически передаёт кое-что Антонину. И периодически говорит со мной. Я почувствовала, как у меня начинают отбивать ритм пальцы — быстрее, чем обычно. — Руквуд, — повторила я. — Август Руквуд. Пожиратель смерти, который работал на Отдел тайн и передавал информацию Волдеморту. Этот Руквуд? — Это сложнее, чем звучит, — сказал Абраксас. — Тогда объясните проще, — сказала я. Он откинулся в кресле на портрете. Сложил руки. Посмотрел на нас с выражением профессора, которого попросили объяснить очевидное. — Август работает на обе стороны. По согласованию. — Он поднял руку, останавливая мой вопрос. — Не сам по себе. Есть договор — старый, ещё с времён первой войны. Отдел тайн закрывал глаза на определённые вещи, Август передавал им информацию о тёмной стороне. Обе стороны знали, обе были довольны. — Пауза. — Дамблдор, разумеется, тоже знал. У него везде были свои люди. Август работал на три стороны одновременно и умудрялся не запутаться. Это, если честно, впечатляет. — Он в Азкабане, — сказал Драко. — Да. Потому что когда Том пал, баланс сломался. Без Тома договор потерял смысл, Отдел тайн от Августа отрёкся, Дамблдор своих людей прикрыл — а чужих нет. — Абраксас пожал плечами. — Без возвращения Тома Август не выйдет. Слишком много знает, слишком многим мешает. Но это не значит, что нельзя договориться о мелких поблажках. Книги. Медикаменты. Информация. Чернуха носит. Молчание. Потом Драко сказал — тихо, очень тихо: — Значит, вы с самого начала знали, что Руквуд может передавать Долохову информацию. И Долохов знал про нас не только из артефакта. Вы ему помогали. — Я помогал ситуации развиваться в нужном направлении, — поправил Абраксас. — Это одно и то же! — я почувствовала, что голос всё-таки повышается, и не стала сдерживать. — Вы снова нас использовали! Мы думали, что ведём переговоры с Долоховым сами, а вы всё время стояли за спиной и дёргали за верёвочки! — Да, — согласился Абраксас. — И вам не стыдно?! — Нет. — Мы что, в отпуске, по-вашему?! — Драко уже не сдерживался. — Мы варим зелья, крадём крестражи, уговариваем Кричера, учим Поттера, ведём переписку с заключёнными Азкабана — и при этом вы с Долоховым там сидите и смеётесь?! — Мы не смеялись над вами, — сказал Абраксас. — Мы слышали смех! — Мы смеялись над Антонином. Он сделал удачную шутку про дементоров. — Короткая пауза. — Она была действительно удачная. Я закрыла лицо руками. — Мерлин, — пробормотала я. — Послушайте, — сказал Абраксас, и его тон стал чуть менее ленивым — не серьёзным, но ближе к нему. — Руквуд — это ресурс. Он в Азкабане, он скучает, он умный и он мотивирован. Через него Антонин получал то, что вы ему обещали — знак, что вы работаете, что вы реальны. Без этого он не стал бы ждать. Долохов не умеет ждать абстрактных обещаний. Ему нужны доказательства. — Пауза. — Я дал ему доказательства. Вашими словами, вашими действиями — но через канал, которому он доверяет. Это не предательство. Это логистика. — Это было бы логистикой, если бы вы нас предупредили, — сказал Драко. — Если бы я вас предупредил, вы бы начали контролировать, что говорить. А Антонин чувствует, когда информацию фильтруют. Я убрала руки от лица. Посмотрела на Абраксаса. — Значит, Долохов с самого начала знал о нас больше, чем мы думали. — Да. — И Руквуд знает о нас. — В общих чертах. — И вы считаете это нормальным. — Я считаю это необходимым, — ответил Абраксас. — Нормальность — понятие относительное, когда речь идёт о крестражах и побегах из Азкабана. Тишина. Чернуха в углу тихонько подняла артефакт с пола и прижала к груди. Старый домовик смотрел на нас с видом существа, которое давно привыкло к тому, что люди кричат, и научилось это переживать. — И что теперь? — спросила я наконец. — Теперь? — Абраксас посмотрел на нас с тем выражением, которое у него означало удовлетворение, тщательно замаскированное под равнодушие. — Теперь вы знаете про Руквуда. Это удобно — меньше объяснять, когда он понадобится. — Когда он понадобится?! — Драко снова повысил голос. — Для побега. Кто, по-вашему, откроет камеру изнутри? Молчание было долгим. Потом Драко сел в кресло — тяжело, как человек, у которого кончились слова — и уставился в потолок. — Я зачарую тебя в открытку, — сказал он наконец. — Маленькую. С котятами. Абраксас улыбнулся. — Попробуй, — сказал он. — Мне интересно, получится ли. Я смотрела на портрет. Думала о Руквуде, о Долохове, о том, сколько ещё слоёв в этой истории, которые мы ещё не видим. — Абраксас, — сказала я медленно. — Ещё что-то есть? Что мы не знаем? Он помолчал секунду дольше, чем нужно. — Всегда есть, — ответил он. — Но на сегодня достаточно. Апрель 1991 года, площадь Гриммо и Литтл-Уингинг После скандала с Абраксасом и Чернухой мы с Драко негласно договорились: пока молчим. Не потому что сказать нечего — а потому что если начать, не остановишься. Абраксас это понял и не появлялся. Мудро, учитывая, что Драко в тот вечер всерьёз изучал заклинания блокировки портретов. Вместо скандала мы насели на Йохана. Это было его идеей — или нашей реакцией на его идею, сложно сказать. Он пришёл в начале апреля и сказал, что до отъезда осталось меньше пяти месяцев и что мы тратим время неэффективно. Он, кажется, не ожидал такого энтузиазма. Пришёл в первый вторник апреля с обычным планом на неделю — и обнаружил двух людей, которые хотят заниматься больше, быстрее и по возможности без перерывов. Он немного помолчал, оглядел нас и сказал: — Злитесь на кого-то. — На многих, — ответил Драко. — Хорошо, — сказал Йохан. — Злость — хорошее топливо. Только не забывайте есть. Тренировки стали ежедневными. С утра — физические, после обеда — магические, вечером — разборы ошибок, которые Йохан проводил с той же интонацией, с которой, вероятно, разбирал операции в Легионе. Гарри шёл в штатном режиме — приходил, учился, уходил. Мы с Драко крутились в этом ритме, как в колесе, и почти перестали думать об Азкабане, о Долохове, о Руквуде и о том, что Абраксас снова что-то знает, чего не говорит. Почти. В конце апреля Вальбурга зашла в гостиную, где мы сидели над тактическими схемами Йохана, и остановилась у двери. — Я говорила с одним старым знакомым, — сказала она. Тоном, каким сообщают о погоде. — Он передал, что следит за вашими успехами. — Пауза. — С интересом. Мы с Драко переглянулись. — Какой знакомый? — спросила я осторожно. — Старый, — повторила она, и в её голосе была та особая тяжесть, которая означала — не спрашивай дальше. — Он желает вам удачи. Я сочла нужным передать. Она ушла. Мы смотрели ей вслед. — Абраксас, — сказал Драко негромко. — Или Долохов через Абраксаса. Или оба. — Или кто-то ещё, о ком мы ещё не знаем, — добавила я. Драко посмотрел на схему перед собой. Потом отодвинул её. — Знаешь что, — сказал он. — Давай просто потренируемся. У меня кончились силы злиться на мёртвых. Я выстукивала ритм по столу медленно, думая о том, что «старый знакомый» — это слишком расплывчато для Вальбурги, которая умеет быть точной, когда хочет. Значит, не хочет. Значит, мы это выясним позже. — Хорошо, — сказала я. — Давай потренируемся. Май 1991 года, Литтл-Уингинг — площадь Гриммо Идея оставить Гарри ночевать на выходные принадлежала Драко. Формально — чтобы успеть отработать защитные чары без спешки. На практике — потому что Драко заметил, как Гарри смотрит на накрытый стол, и промолчал об этом, но сделал выводы. Гарри согласился с такой скоростью, которая сама по себе говорила о многом. Вальбурга узнала об этом вечером, когда Кричер поставил лишний прибор. Она посмотрела на Гарри. Гарри посмотрел на неё. Между ними произошёл молчаливый разговор, в котором Вальбурга, судя по всему, победила. На следующее утро за завтраком она велела ему съесть яичницу, тост и кашу. — Я обычно не ем кашу, — осторожно сказал Гарри. — Теперь ешь, — ответила Вальбурга, не поднимая взгляда от газеты. Гарри съел кашу. За ужином она велела ему съесть суп. — Я не очень люблю суп с… — Ешь. Гарри съел суп. К концу выходных он перестал возражать. Просто садился, брал ложку и ел то, что поставили. Кричер, наблюдавший за этим из угла, приобрёл выражение домовика, которому наконец объяснили смысл жизни. — Она его усыновила, — тихо сказал мне Драко в воскресенье вечером. — Она его откармливает, — поправила я. — В её понимании это одно и то же. Когда Гарри уходил, Вальбурга дала ему с собой свёрток — молча, без объяснений, с таким видом, будто это было совершенно обычным делом. Гарри развернул его дома и обнаружил там четыре бутерброда, два яблока и записку: «Ешь нормально». Почерк был острым, как у человека, который привык отдавать приказы в письменной форме. Он позвонил через амулет, чтобы сказать спасибо. Я не рассказала ему, что Вальбурга потом спросила у Кричера, достаточно ли было бутербродов. Это казалось важным оставить при себе. Через неделю после этого начался лагерь. Назывался «Юный исследователь» — для мальчиков, с программой по естественным наукам и командным играм, сорок минут от Лондона. Официально Гарри выиграл путёвку в школьной лотерее. Мельда позаботилась об этом заранее — нужный конверт, нужный человек, нужное время. Всё выглядело случайным. Петунья отправила его без особых возражений: бесплатно, на две недели, подальше от дома. Неофициально в лагерь вместо Гарри отправился маленький оборотень под оборотным зельем. Мы видели его один раз, перед отъездом — он стоял в коридоре с чемоданом и с таким видом, будто уже мысленно проигрывал первую сцену. Второй оборотень, который должен был подстраховывать снаружи, смотрел на него с нескрываемой завистью. — Они счастливы, — заметила я. — Они профессионалы, — ответил Драко с уважением. Позже Мельда рассказала, что в первый же день лагеря неподалёку видели Артура Уизли и Дедалуса Дингла — они сидели в маггловском кафе напротив и делали вид, что читают газеты. Я Дингла знала: член Ордена Феникса, маленький, круглый, в неизменном цилиндре, который совершенно не вязался с образом случайного прохожего. Орден пас Гарри. Маленькие оборотни это заметили, переглянулись и на следующее утро разыграли сцену «мальчик потерял ботинок у реки» с таким натуральным детским отчаянием, что Артур Уизли, по словам Мельды, чуть не полез помогать. Дингл сделал пометку в блокноте. Что именно он написал — можно только догадываться. Оба оборотня менялись ролями через день, вытягивая спички с утра. Проигравший вздыхал, поправлял одежду и до завтрака отрабатывал нужную мимику. Работали с таким удовольствием, что Мельда сказала: лучшее задание за два года. Мы получили две недели. Добби переправлял нас между Гриммо и Мэнором без лишних вопросов. В конце второй недели, приехали Люциус с Нарциссой — не по плану, по делам с Вальбургой. Гарри как раз был у нас: зашёл после школы, сидел в библиотеке с книгой. Он не был знаком с родителями Драко. Знал о них — мы рассказывали, немного, осторожно. Но видел впервые. Люциус вошёл первым, бросил взгляд на Гарри — читающего, с пометками на полях, с тем сосредоточенным видом, который бывает у людей, которым действительно интересно — и ничего не сказал. Просто посмотрел. Потом посмотрел на нас. Потом снова на Гарри. — Поттер, — произнёс он наконец. Гарри поднял голову. Увидел Люциуса. Не вскочил, не рассыпался. Просто кивнул — спокойно, как человек, которого предупредили. — Мистер Малфой. Люциус молчал секунду. — Что читаешь? — Историю магических традиций Британии. Главу про друидов. Там интересно про места силы. Ещё одна пауза. Люциус взял книгу со стола — посмотрел на закладки, на пометки, на то, какая страница открыта. — Ты делаешь заметки на полях. — Я запоминаю лучше, когда пишу. Люциус положил книгу обратно. Повернулся к нам с Драко. — Хорошая работа, — сказал он. Не нам конкретно, не Гарри — просто в пространство. Но в его голосе не было обычной дистанции. Драко смотрел на отца. Люциус смотрел на Драко. — Зайди ко мне сегодня вечером. Поговорим. Это было всё. Он ушёл к Вальбурге и Нарциссе. Гарри посмотрел на Драко. — Это хорошо или плохо? — Хорошо, — ответил Драко, и я услышала в его голосе что-то, чего там давно не было — что-то, похожее на выдох после долгого задержанного дыхания. Вечером они говорили два часа. Драко вернулся молчаливым — не тем молчанием, которое означает проблему, а тем, которое бывает после разговора, сказавшего слишком много для одного вечера. Я не спрашивала. Он сам сказал, уже перед сном, коротко: — Он сказал, что я вырос. — Ты вырос, — подтвердила я. Он хмыкнул, но не возразил. Июнь 1991 года, площадь Гриммо, Лондон, Англия Июнь начался тихо — и мы с Драко восприняли это как предупреждение. После марта с его скандалами, апреля с его муштрой и мая с лагерем и Люциусом тишина ощущалась подозрительно. Абраксас не появлялся. Пергамент с Долоховым молчал. Йохан приходил, тренировал, уходил. Гарри осваивал Знаки тьмы и периодически произносил что-то настолько точное и сухое, что мы с Драко переглядывались с тем выражением, которое означало: мы создали нечто, чего не вполне ожидали. Вальбурга смотрела на него с одобрением. Это само по себе было немного пугающим. А потом ударила жара. Жара в июне была неприличной даже по меркам Лондона. Три дня подряд тридцать градусов, духота, и ни малейшего намёка на ветер. Дом Блэков, при всей своей магии, был спроектирован людьми, которые думали о величии раньше, чем о вентиляции. — Я сварю охлаждающее зелье, — сказала я. — Это хорошая идея, — согласился Гарри. — Звучит как начало катастрофы, — сказал Драко. Он был прав. Зелье по всем параметрам должно было работать. Я проверила ингредиенты дважды. Я следовала инструкции. Я даже засекала время по песочным часам, потому что в прошлый раз с зельями именно это стало проблемой. Что именно пошло не так — я до сих пор не могу объяснить. Но когда котёл начал издавать звук, похожий на вздох очень холодного существа, я поняла: что-то идёт не по плану. Иней пошёл по стенам снизу вверх. Медленно, аккуратно, почти красиво. Потом покрыл полки. Потом — дверной проём. Добби, стоявший в коридоре, некоторое время смотрел на это, а потом исчез и вернулся с шарфом. Гарри уже успел поднять воротник. Драко стоял, сложив руки, с видом человека, который ничего не делал, но хочет это подчеркнуть. Кричер появился в дверях, оглядел подвал, оглядел нас и с достоинством удалился. Через минуту вернулся — тоже в шарфе. — Кричер, — начала я. — Маленькая хозяйка варит, — произнёс он тоном нейтрального летописца. — Кричер подождёт. Потом пришла Вальбурга. Она остановилась в дверях. Посмотрела на иней. Посмотрела на нас. Посмотрела на Кричера в шарфе. Молча ушла. Вернулась с шалью, которую накинула на плечи с таким видом, будто именно это и планировала. — К завтрашнему утру исправьте, — сказала она и ушла обратно. Исправили к утру. Почти. Гарри потом три дня рассказывал об этом с таким удовольствием, что я перестала злиться. В середине июня Кричер появился у меня в комнате с пустой корзиной и видом существа, выполняющего поручение, о котором не спрашивают. — Маленькая хозяйка поможет собрать? — сказал он. — Что собрать? — Хозяйка скажет. Я спустилась. Вальбурга стояла в гостиной у стола, на котором лежало несколько аккуратных стопок: шерстяные носки, свитер, небольшая аптечка с пузырьками, завёрнутая в льняную тряпицу. Всё это она складывала методично, без спешки, как человек, который делает это не впервые. Я не сразу поняла. — Это в Азкабан? — спросила я осторожно. — Через третьи руки, — ответила она, не поднимая взгляда. — Есть люди, которые берутся. Дорого, но берутся. Она взяла пузырёк, посмотрела на просвет, положила обратно. — Это постоянно теперь? — спросила я. — Да. Я помолчала. — Там… Сириус тоже? Вальбурга не ответила сразу. Закрыла аптечку. Завязала тряпицу. — Ему носки не нужны, — сказала она наконец. — Он всегда ненавидел шерсть. — Пауза. — Но я кладу. Она передала мне корзину. Я держала её, пока она складывала последнее — маленький конверт без подписи, заклеенный, плотный. — Не спрашивай, что внутри, — сказала она. Я не спросила. Кричер забрал корзину и исчез. Вальбурга села в своё кресло у камина — хотя никакого огня в жару не было — и взяла газету. Вид у неё был такой, будто ничего не произошло. Я вышла тихо. В коридоре стоял Драко. Судя по лицу — слышал. Мы не стали это обсуждать. Просто пошли наверх. Июль 1991 года, Литтл-Уингинг, Суррей, Англия Письма начали приходить в первую неделю июля. Мы с Драко знали, что они придут — но одно дело знать, и другое — наблюдать, как Вернон Дурсль постепенно теряет рассудок. Первое письмо он спрятал в ящик стола. Второе — сжёг. После пятого заколотил почтовый ящик. После двадцатого — переехал. Мы следили через Добби, который периодически появлялся рядом с нами с выражением эльфа, которому происходящее доставляет тихую радость. — Они уехали в какой-то отель, — сообщил он на третий день. — Уже? — удивился Драко. — Быстрее, чем я ожидал. — Хозяин очень нервничал, — уточнил Добби. — Очень-очень. Гарри позвонил через амулет поздно вечером. Судя по голосу — говорил из-под одеяла. — Нас куда-то везут, — сказал он. — Дядя говорит, что это письма от «ненормальных». Он очень злой. — Мы знаем, — сказала я. — Вы это подстроили? — Нет. Это само. Пауза. — Само? — Само. Хогвартс очень настойчивый. Молчание секунды на три. — Ладно, — сказал Гарри. — Это даже страшнее, чем если бы вы подстроили. По крайней мере, вас можно было бы в этом обвинить. Я посмотрела на Драко. Он смотрел на амулет с выражением человека, который только что осознал что-то важное. — Гарри, — сказал он медленно. — Ты сейчас сказал именно то, что сказал бы Блэк. — Я и есть Блэк, — ответил Гарри. — Отдалённо. Ты сам говорил. Драко посмотрел на меня. Я посмотрела на Драко. — Он полгода провёл в доме Блэков, — сказал Драко тихо. — С Вальбургой. С тобой. С этими книгами. — Знаю. — Гермиона. Он умный. И теперь у него блэковский юмор. — Знаю. — Это Хогвартс. Через два месяца. Подумай об этом. Я подумала. Картина получалась яркой. Гарри, который читает на три курса вперёд, задаёт вопросы, от которых преподаватели запинаются, и отвечает на замечания с той тихой точностью, которую дом Блэков вырабатывает у людей помимо их воли. — Дракс, — сказала я наконец. — Что? — Мы сами виноваты. Из амулета донёсся голос Гарри: — Вы ещё здесь? — Да, — сказал Драко. — Переживаем. — Из-за писем? — Из-за тебя. Короткая пауза. — Это комплимент? — Это диагноз, — ответил Драко. Гарри помолчал секунду. — Хорошо, — сказал он. — Спокойной ночи. Амулет замолчал. Мы с Драко ещё некоторое время смотрели на него. — Слизерин, — сказал наконец Драко. — Я настаиваю. — Он сам выберет, — ответила я. — Именно поэтому я настаиваю. 31 июля 1991 года, маяк у побережья Добби появился рядом со мной без звука — просто возник, как всегда, с тихим хлопком, который никто, кроме нас, не слышал. Мы с Драко стояли у скалы под маяком, накрытые чарами невидимости, и ждали. — Он едёт, — прошептал Добби. — На лодке. Очень большой. — Хагрид, — сказала я. — Очень-очень большой, — уточнил Добби на всякий случай. Я посмотрела на Драко. Он смотрел на маяк с таким выражением, будто уже предвкушал что-то нехорошее. Или хорошее — в зависимости от точки зрения. Хагрид добрался до маяка и вынес дверь. Мы слышали всё — скала отражала звук хорошо. Крики Дурслей. Голос Хагрида — громкий, добродушный, непоколебимый. Потом — тишина, и в этой тишине голос Гарри: — Я — волшебник? Пауза. — Конечно, волшебник, — сказал Хагрид. — И неплохой, готов поспорить, стоит тебе только обучиться. — Хм, — сказал Гарри. Это «хм» я знала. Это было блэковское «хм» — то, которое означало: я уже знаю ответ, но посмотрю, что ты скажешь дальше. Драко медленно повернулся ко мне. — Он не скажет ничего лишнего? — прошептал он. — Не должен, — прошептала я. — Но это Гарри. — Именно поэтому я спрашиваю. Хагрид продолжал говорить — о Хогвартсе, о волшебниках, о том, что Гарри знаменит в магическом мире. Мы слышали каждое слово. — Знаменит? — переспросил Гарри. — За что? — За то, что выжил, — сказал Хагрид. — Когда тебе был год, Тёмный Лорд… И он рассказал. Всё. Про Волдеморта, про родителей, про шрам. Молчание. Потом Гарри сказал — медленно, задумчиво: — Значит, мои родители не погибли в автомобильной аварии. — Нет, — сказал Хагрид. — Конечно нет. — И они не были безработными пьяницами. — Что?! — Хагрид, судя по звуку, привстал. — Кто тебе такое сказал?! — Дядя Вернон, — сказал Гарри тоном человека, констатирующего факт. — Он говорил это примерно раз в неделю. Для профилактики. У Хагрида, судя по звуку, перехватило дыхание. — Твой отец Джеймс Поттер был одним из лучших учеников Хогвартса, — произнёс он с такой интонацией, что скала, кажется, вздрогнула. — Твоя мать Лили была… была замечательной волшебницей. Они оба… Он замолчал на секунду. — Они были хорошими людьми, Гарри. Пауза. Долгая. — Я верю, — сказал Гарри тихо. Я почувствовала, как что-то сжимается в груди. Драко рядом не шевелился. Гарри знал. Не от Хагрида — от нас. Мы не соврали ему ни разу — просто показали фотографию, сказали несколько фраз, дали время самому сложить картину. Мы не настраивали его против Дамблдора — мы просто не торопились. Он дошёл сам. Это была принципиальная разница, которую мы объяснили себе ещё в феврале и в которую продолжали верить. — Значит, этот директор — Дамблдор — он решил, где мне жить? — спросил Гарри. — Ну… он принял решение ради твоей же защиты, — осторожно сказал Хагрид. — Понятно, — сказал Гарри. — А я мог бы жить с другими родственниками? — Технически… но Дамблдор посчитал… — С магическими родственниками? Хагрид помолчал чуть дольше, чем нужно. — Дамблдор очень мудрый человек, Гарри. — Конечно, — согласился Гарри. — Я просто спрашиваю. Я посмотрела на Драко. Он смотрел на маяк с выражением человека, который не знает — смеяться или молиться. — Он его троллит, — прошептал Драко. — Он не троллит, — прошептала я. — Он уточняет. — Гермиона. Он уточняет с интонацией Вальбурги. Я промолчала, потому что он был прав. Снизу донеслось шуршание — Хагрид доставал что-то. Потом — голос: — У меня есть торт. С днём рождения, Гарри. — Спасибо, — сказал Гарри. Пауза. — Хагрид, а у вас есть сова? — Есть. Зачем? — Я читал, что в Хогвартс нужно отправить подтверждение о зачислении. — Откуда ты… — В интернете, — сказал Гарри. Тишина. — В чём? — спросил Хагрид. — Неважно, — сказал Гарри. — Можно я возьму вашу сову? Драко опустился на скалу и закрыл лицо руками. Плечи у него тряслись. Добби рядом прижимал уши, явно не решаясь издать ни звука. Я стояла, смотрела на маяк и думала о том, что через два месяца этот человек сядет в поезд до Хогвартса. Будет отсортирован. Пойдёт на уроки. И на каждом уроке будет смотреть на преподавателя именно с таким выражением — вежливым, внимательным, абсолютно непроницаемым. — Дракс, — прошептала я. — Что, — сказал он из-за рук. — Снейп будет заставлять нас мыть котлы до окончания школы. Он помолчал. — Крестный, — сказал он наконец, — искренне верит в трудотерапию. Он мне говорил это лично. Несколько раз. С примерами. — Думаешь, он применит её к нам? — Я думаю, — сказал Драко, поднимая голову, — что он применит её к нам за Гарри, к Гарри за нас, и к нам всем троим за то, что мы вообще решили пойти в Хогвартс одновременно. Из маяка донёсся голос Гарри: — Хагрид, а вы всегда такой большой были? Добби пискнул и зажал рот руками. Я смотрела на Драко. Драко смотрел в небо. — Котлы, — сказал он обречённо. — Много котлов. 1 августа 1991 года, Косой переулок, Лондон, Англия План был простым. Мы с Драко входим в Косой переулок отдельно, якобы по своим делам. Хагрид ведёт Гарри. В какой-то момент мы «случайно» оказываемся рядом. Гарри делает вид, что видит нас впервые. Мы делаем вид, что видим его впервые. Все довольны. На практике всё пошло не так с первой минуты. Хагрид и Гарри появились у входа в переулок ровно тогда, когда мы с Драко стояли у витрины «Флориш и Блоттс» и изучали список учебников. Я увидела их краем глаза и толкнула Драко локтем. — Они здесь, — прошептала я. — Вижу, — прошептал он. — Смотри в витрину. Не оборачивайся. Мы старательно смотрели в витрину. Добби, стоявший чуть сзади под чарами невидимости, на всякий случай отодвинулся ещё дальше. Со стороны Хагрида и Гарри доносились голоса — Хагрид объяснял что-то про совиную лавку, Гарри слушал. Потом что-то изменилось в интонации — пауза, потом звук клетки, потом голос Гарри, в котором я узнала тот самый тихий блэковский азарт: — А если её выпустить — она вернётся? — Ну, совы обычно… — Я проверю. Щёлк. Я медленно обернулась. Белая сова взлетела вертикально вверх с видом существа, которое наконец получило то, чего хотело. Гарри смотрел на неё снизу вверх с выражением человека, который только что понял, что эксперимент пошёл не совсем по плану. Хагрид стоял с открытой клеткой в руках. — Гарри, — сказал он. — Она вернётся, — уверенно сказал Гарри. — Гарри. — Наверное. Сова покружила над переулком, выбрала витрину с зельями наискосок от нас и уселась на карниз. Потом — судя по всему решив, что этого мало — спланировала прямо на прилавок перед лавкой, сбив по дороге несколько флаконов с ингредиентами, выставленных для рекламы. Что-то зелёное и густое накрыло Хагрида с ног до головы. Что-то синее облаком поднялось в воздух и медленно осело на ближайшие три метра переулка, включая нас с Драко. Я посмотрела на Драко. Драко посмотрел на меня. — Это не по плану, — сказал он. — Нет, — согласилась я. Хагрид стоял посреди улицы, покрытый зелёным, и смотрел на сову, которая уже перебралась на вывеску «Гринготтс» и оттуда обозревала окрестности с видом полного удовлетворения. Гарри двинулся за ней — и немедленно поскользнулся на том, что вытекло из разбитых флаконов. Я успела шагнуть вперёд раньше, чем успела об этом подумать, и поймала его за рукав. — Осторожно. Гарри выпрямился. Посмотрел на меня. На секунду его лицо было совершенно обычным — удивлённым, как у любого одиннадцатилетнего, которому помогла незнакомая девочка. Потом в глазах мелькнуло что-то другое. Он узнал меня. Конечно узнал — мы договорились заранее. Но он сделал всё правильно: кивнул, отступил на шаг, посмотрел с вежливым любопытством. — Спасибо, — сказал он. — Пожалуйста, — ответила я. — Гермиона Блэк. — Гарри, — сказал он. — Просто Гарри. В этот момент из-за угла появился Драко — с такой безупречной случайностью, которая давалась только людям, которые репетировали её заранее. Он шёл, смотрел в список чего-то, и когда «заметил» нас, остановился с видом лёгкого удивления. — О, — сказал он. — Гермиона. Не знал, что ты здесь. — Я тоже не знала, что ты здесь, — ответила я. — Какое совпадение. — Да. Хагрид, которого Драко ещё не заметил, медленно повернулся. На его лице — поверх зелёного — было то выражение, которое бывает у людей, когда они встречают кого-то, к кому давно готовились встретиться с неодобрением. — Малфой, — произнёс он. Драко посмотрел на него. Потом на зелёное. Потом обратно на него. — Хагрид, — ответил он с вежливостью человека, который искренне не понимает, почему на него так смотрят, и при этом не имеет никакого отношения к тому, что произошло. — Драко Малфой, — добавил он, обернувшись к Гарри. — Для полноты картины. — Видел, — сказал Гарри. — Хорошо. Они пожали руки с тем видом, с которым пожимают руки люди, которые познакомились только что и совершенно не знают друг друга. Пока Хагрид отряхивался с помощью платка размером со скатерть, Драко кивнул на вывеску «Гринготтс». — Сова твоя? — В некотором смысле, — сказал Гарри. — Я могу попробовать. — Она не пойдёт к незнакомому. — Совы идут к тому, кто держится уверенно. — Пауза. — Это не про тебя сказано, просто факт. Гарри посмотрел на него секунду. — Хорошо, — сказал он. — Попробуй. Драко попробовал. Букля посмотрела на него. Наклонила голову. Не прилетела, но явно рассматривала предложение. — Видишь? — сказал Драко. — Прогресс. — Она всё ещё там, — заметил Гарри. — Это другой вид прогресса. Хагрид закончил с платком, повернулся и посмотрел на нас троих. Долго. С тем выражением на лице, которое бывает, когда что-то складывается в голове само — без разрешения и без предупреждения. Светловолосый мальчик рядом с Гарри. Девочка, которая поймала его прежде, чем он упал. Сова по имени Букля — он слышал, как Гарри её назвал. — Ты Блэк? — спросил он наконец, глядя на меня. — Гермиона Блэк, — подтвердила я. Он смотрел долго. Потом сказал тихо, почти для себя: — Ты вылитый Сири. Даже стоишь как он. Я не знала, что ответить. Гарри рядом молчал — правильно, не встревал. — Он мой дядя, — сказала я наконец. Хагрид кивнул. Медленно, как человек, которому нужно время, чтобы это осело. — Он… — начал он и замолчал. В голосе его была та боль, которая бывает, когда человек говорит о ком-то, кого считает предателем, и одновременно помнит, каким тот был раньше. — Жаль, что так вышло. Я промолчала. Это было правильнее всего. Именно в этот момент из «Флориш и Блоттс» с грохотом вылетели двое — рыжих, высоких, с книгами под мышками и выражением людей, которым везде весело. Близнецы Уизли, определила я мгновенно, ещё до того, как они открыли рот. Первый из них, огибая толпу, налетел прямо на Драко. Книги полетели в разные стороны. Одна попала Гарри по плечу. Другая — Хагриду по колену, что для Хагрида было как комариный укус, но он всё равно покосился вниз с удивлением. — Ой, — сказал близнец без малейшего раскаяния. — Извини. — Смотри, куда идёшь, — ответил Драко. — Обязательно, — сказал близнец. — Как только придумаю, зачем. Второй близнец подобрал книгу, которая попала Гарри, протянул ему и заодно окинул взглядом всю компанию — Гарри, нас с Драко, Хагрида в зелёном. — Хагрид, — сказал он радостно. — Вы зелёный. — Знаю, — сказал Хагрид. — Вам идёт. — Фред, — сказал Хагрид с интонацией человека, у которого кончается терпение. — Джордж, — поправил второй близнец. — Неважно, — сказал Хагрид. — Нам важно, — сказал первый. Пока это происходило, Букля с вывески «Гринготтс» видимо решила, что происходящее заслуживает более пристального внимания. Она спланировала вниз — не к Гарри, а прямо между близнецами — и уставилась на первого из них с таким видом, будто проводила оценку. Первый близнец уставился на неё в ответ. — Это твоя сова? — спросил он у Гарри. — В некотором смысле, — сказал Гарри. — Она меня оценивает. — Она всех оценивает. — И? — Пока непонятно. Второй близнец потянулся погладить Буклю. Букля уклонилась с достоинством и наконец перелетела к Гарри, усевшись ему на плечо с видом существа, которое приняло окончательное решение о лояльности. — Хагрид, — сказал первый близнец, — а почему эта девочка стоит как Сириус Блэк? — Фред, — сказал Хагрид. — Джордж. — Хватит. — Нет, серьёзно, она буквально… — Я сказал хватит, — произнёс Хагрид голосом, который означал конец разговора. Потом посмотрел на нас троих — на меня, Драко, Гарри — и добавил тише, почти для себя: — Мародёры. Всё равно что мародёры. Я посмотрела на Драко. Драко посмотрел на Хагрида. — Мародёры? — спросил он с таким искренним любопытством, что я едва удержалась. — Неважно, — сказал Хагрид. — Пойдём в «Олливандер». Мы пошли. Близнецы двинулись было следом — не потому что их звали, а потому что им было интересно — и тут первый из них, размахивая руками в разговоре, случайно смахнул с прилавка соседней лавки целую стопку коробок с фейерверками. Коробки упали. Несколько из них открылись. Следующие две минуты Косой переулок был освещён разноцветными вспышками, пахло дымом и чем-то сладким, а народ разбегался в разные стороны. Хагрид стоял в центре этого хаоса с видом человека, который сегодня уже слишком много пережил. — Бежим, — прошептал Драко. — Нельзя бросить Хагрида, — прошептала я. — Гермиона. Он в пять раз больше нас и умеет колдовать. Он справится. — Логично, — вмешался Гарри. — Бежим. Мы побежали. Добби нагнал нас у поворота — невидимый, но я слышала его тихое пыхтение рядом. В «Олливандере» было тихо и пахло деревом и магией. Хагрид добрался туда через десять минут — слегка обожжённый по краям мантии, но в целом невредимый. Близнецы где-то потерялись, что было облегчением для всех. Олливандер смотрел на Хагрида. — Что-то случилось? — спросил он. — Фейерверки, — сказал Хагрид. — Понятно, — сказал Олливандер тоном человека, которому объяснять не нужно. Он переключился на Гарри. Первая палочка не подошла. Вторая — тоже. Третья чуть не разнесла полку. К седьмой попытке Хагрид начал переступать с ноги на ногу с видом человека, которому этот день уже стоил нескольких лет жизни. Наконец Гарри поднял палочку — остролист и перо феникса, одиннадцать дюймов — и по лавке прокатилась тёплая волна. — Любопытно, — сказал Олливандер. — Очень любопытно. Потом он посмотрел на нас с Драко с тем выражением, которое я уже заметила раньше. — Малфой, — сказал он. — И Блэк. Вы ведь уже выбирали. — Да, — сказали мы одновременно. — Хорошо сидит? — Отлично, — ответил Драко. — Терпимо, — ответила я честнее. Олливандер посмотрел на меня с интересом. — Терпимо — это не то же самое, что хорошо. — Он скрылся в глубине лавки и вернулся с двумя коробками. — Попробуйте. Моя новая палочка оказалась из тиса с сердечной жилой дракона. Двенадцать дюймов, жёсткая. Когда я её взяла, по руке прошло что-то тёмное и тихое — не угрожающее, а скорее узнающее. Как будто что-то спросило и получило ответ. — Тис редко выбирает, — сказал Олливандер. — Но если выбирает — накрепко. Драко получил палочку из ивы с волосом единорога. Тринадцать дюймов, гибкая. Он взял её осторожно — почти так, как берут что-то хрупкое — и кончик палочки ответил мягким золотистым светом без всяких искр. — Ива выбирает тех, у кого больше внутри, чем снаружи, — сказал Олливандер и посмотрел на Драко с любопытством. — Целительская жилка есть? — Немного, — сказал Драко. — Не немного, — ответил Олливандер. Хагрид смотрел на это с видом человека, которого уже ничто не может удивить. На улице Букля по-прежнему сидела на плече у Гарри — она никуда не улетала всё это время, просто ждала. Хагрид посмотрел на неё с облегчением. — Хоть что-то, — пробормотал он. Мы шли к выходу из переулка. Гарри с совой впереди, мы с Драко чуть сзади. — Мародёры, — пробормотал Драко тихо. — Не говори это слово, — ответила я. — Я просто… — Дракс. — Котлы, — сказал он. — До окончания школы. — До окончания школы. Добби из-за угла спросил через амулет одно слово: «Уходим?» Я ответила: «Идём за ними». «Добби идёт», — согласился он. У выхода Хагрид остановился и посмотрел на нас троих последний раз — Гарри с совой на плече, Драко с видом человека, который сделал всё правильно и устал это доказывать, я рядом. — Хорошо, что познакомились, — сказал он. — Хорошо. — Случайно, — сказал Гарри. — Бывают хорошие случайности. Я пожала плечами. — Генетика, — сказала я. Драко закашлялся. 1 августа 1991 года, Литтл-Уингинг, Суррей, Англия Хагрид доставил Гарри на Тисовую улицу к вечеру — замотанный, слегка обожжённый, с пятнами зелёного, которые не до конца отмылись, и с клеткой без совы, потому что Букля в итоге улетела сама и обещала найтись позже. Петунья открыла дверь, посмотрела на Хагрида, посмотрела на Гарри, захлопнула дверь и открыла снова — уже тише. — Он живой? — спросила она. — Живой, — сказал Хагрид. — Хорошо, — сказала она и втянула Гарри внутрь. Гарри лёг в половине десятого. Подождал, пока дом затихнет. Потом достал амулет. «Добби». Хлопок — тихий, почти неслышный. — Добби здесь, — прошептал эльф из темноты. — Гриммо, — сказал Гарри. Добби взял его за руку, и комната исчезла. 1 августа 1991 года, площадь Гриммо, Лондон, Англия На Гриммо пахло старым деревом и немного — пирогом, который Кричер испёк заранее и поставил на стол с видом домовика, который ничего специально не делал, просто так получилось. Гермиона и Драко сидели в гостиной. На столе было то, что положено на день рождения, если его отмечают люди, которые умеют готовить, но не любят это признавать. — С днём рождения, — сказала Гермиона. — Одиннадцать лет, — сказал Драко. — Ты теперь ужасно взрослый. — Ужасно, — согласился Гарри и сел. Они просидели до часа ночи. Говорили о Хогвартсе, о факультетах, о том, что Хагрид сегодня пережил больше, чем заслуживал. Гарри смеялся — по-настоящему, не вежливо, не осторожно. Когда Добби переправил его обратно, Гарри лёг и смотрел в потолок своей каморки. Они не говорили ему всего. Это было очевидно — он понимал это уже несколько месяцев. Слишком много пауз, слишком аккуратные ответы, слишком точные знания о вещах, которые знать было неоткуда. Но они не соврали ему ни разу. И клятва — настоящая, магическая, которую он чувствовал как тёплый узел где-то в груди — держала. Мы с тобой. Не потому что нужен. Потому что выбрали. Этого было достаточно. Пока. Букля влетела в окно в половине второго и уселась на спинку стула с видом существа, которое нашлось само и ни перед кем не намерено за это извиняться. — Привет, — сказал Гарри. Она наклонила голову. Он закрыл глаза. 15 августа 1991 года, площадь Гриммо, Лондон, Англия Йохан пришёл в последний раз без предупреждения — как всегда. Мы с Драко уже привыкли к тому, что его уроки начинались когда угодно и заканчивались тогда, когда он решал, что достаточно. В этот раз он вошёл, посмотрел на нас и сказал: — Последнее задание. Мы переглянулись. — Какое? — спросил Драко. — Никакого. — Йохан сел на стул у окна — не за стол, не напротив нас, а сбоку, будто случайно. — Просто сидите. Помолчите. Посмотрите, каково это — не делать ничего и не умереть от этого. Я открыла рот и закрыла. Драко хмыкнул, но тоже промолчал. Мы сидели минут десять. За окном шёл дождь — мелкий, летний, почти тёплый. Дом Блэков дышал вокруг нас привычно. Потом Йохан встал. — Вы научились достаточно, — сказал он. — Не всему. Достаточно. — Он взял куртку с вешалки. — В Легионе говорили: хороший солдат знает, когда остановиться. Плохой продолжает, потому что не умеет иначе. — Вы уходите сейчас? — спросила я. — Да. Он надел куртку. Застегнул пуговицу. Посмотрел на нас — коротко, без сентиментальности. — Долг закрыт, — сказал он. — Удачи. Дверь закрылась. Мы слышали его шаги по лестнице, потом — входную дверь, потом ничего. Драко смотрел в окно. — Всё, — сказал он после паузы. — Всё, — согласилась я. Дождь продолжался. Мы сидели ещё немного — не потому что нужно было, а потому что Йохан был прав: иногда важно просто посидеть и не умереть от этого. Потом я достала из кармана пергамент и развернула его на столе. — Дракс. — Знаю, — сказал он, не оборачиваясь. — Первое сентября через две недели. — Знаю. — Если мы не вытащим Долохова до отъезда в Хогвартс — он останется там ещё на год. Минимум. В Азкабане не ждут. Драко наконец обернулся. Посмотрел на пергамент. На меня. — Что у нас есть? — спросил он тихо. Я положила руки на стол. — Пока — ничего конкретного. Идея. Схема. Долохов, который ждёт. И Абраксас, с которым мы ещё не говорили по-настоящему — не после той истории с Чернухой. — Я помолчала. — Нам нужен маггл под оборотным зельем. Нужно официальное разрешение на посещение. Нужно, чтобы Руквуд знал дату и был готов изнутри. И нам нужно зелье, которое я ещё не варила в этом теле под этим давлением. — Две недели, — сказал Драко. — Две недели. Он смотрел на пергамент долго. За окном дождь усиливался. — Нам нужен Абраксас, — сказал он наконец. — Как бы мы на него ни злились. — Знаю. — Сегодня? Я встала. — Сейчас, — сказала я. 15 августа 1991 года, Малфой-Мэнор, Уилтшир, Англия Добби переправил нас в Мэнор без лишних слов — почувствовал, что сейчас не время для вопросов. Кабинет Абраксаса встретил нас запахом старого пергамента и воска. Портрет над камином был пуст. Драко сел в кресло напротив рамы. Я встала рядом. — Дед, — сказал он. Тишина. Потом — медленно, будто нехотя — фигура в раме проявилась. Абраксас смотрел на нас с тем выражением, которое я уже научилась читать: он знал, зачем мы пришли, ещё до того, как мы открыли рот. — Наконец-то, — сказал он. — Я ждал, когда вы соберётесь. — Две недели, — сказал Драко без предисловий. — Первое сентября — Хогвартс. Если не сделаем до отъезда, Долохов остаётся ещё на год. — Я умею считать, внук. — Тогда помогите считать вместе с нами. Абраксас помолчал секунду. Потом кивнул — едва заметно, но это был настоящий кивок, без насмешки. — Хорошо. Что у вас есть? Я разложила на столе листы — схема, которую мы набросали ещё в апреле и несколько раз переделывали с тех пор. Абраксас смотрел молча, пока я объясняла. — Маггл под трансфигурацией входит вместо Долохова, — начала я. — Не под оборотным — Кричер нашёл экранированную шкатулку из запасов Блэков. Маггл в трансфигурированном виде помещается в карман, проходит все кордоны как предмет. Руквуд открывает камеру изнутри — он знает систему. — Я остановилась. — Официальное разрешение на посещение через Министерство, как родственники. Это закрывает вопрос входа. — А выход Долохова? — спросил Абраксас. — Та же схема в обратную сторону, — сказал Драко. — Трансфигурация. — Он помолчал секунду. — Я изучал рунную цепочку, когда думал, что отца могут не выпустить обычным путём. Антимагические кандалы вскрывать мы научились, они работают как у магглов, веке в 19-том. Абраксас смотрел на него молча. Что-то в его лице изменилось — не сильно, но я заметила. — Оборотное зелье из запасов Блэков есть? — спросил он наконец. — Есть, — ответила я. — Нашли ещё в мае. Его не нужно варить с нуля. — Тогда это закрывает три из пяти вопросов, — сказал Абраксас. — Остаётся два. — Дата и место, — сказала я. — Место, — поправил он. — Дату Руквуд согласует сам. — Пауза. — Куда вы спрячете Антонина после побега? Он не может появиться нигде, где его знают. И не может оставаться на улице. Мы с Драко переглянулись. Это был именно тот вопрос, на который у нас не было ответа. В этот момент в кабинете что-то изменилось — тихо, почти незаметно. Воздух сдвинулся. И из этого сдвига появились двое: Вальбурга — прямая, в тёмном платье, с тростью — и Кричер рядом, держащий в руках мантию невидимки, которую они только что сняли. Мы с Драко замерли. — Мы слушали с коридора, — сказала Вальбурга тоном человека, которому не требуется оправдание. — С самого начала. — Бабушка, — начал Драко. — Молчи. — Она прошла к столу, посмотрела на наш список. Потом подняла взгляд. — Место — Гриммо. Долохов останется там, пока не придумаете следующий шаг. Дом знает, как прятать тех, кого нужно прятать. Кричер рядом кивнул с видом домовика, который давно всё решил, но ждал правильного момента. — Вы знали, — сказала я. — Я знала с тех пор, как вы начали искать оборотное зелье, — ответила Вальбурга. — Кричер доложил. — Она посмотрела на меня долго. — Антонин — сложный человек. Опасный. Но это твой дед, и все же мой друг. И я не позволю ему сгнить в Азкабане, пока у меня есть дом с достаточно толстыми стенами. Тишина. Абраксас на портрете смотрел на Вальбургу с выражением, которое я не смогла прочитать до конца. Что-то старое, что-то, у чего не было простого названия. — Значит, решено, — сказал он наконец. — Решено, — подтвердила Вальбурга и повернулась к двери. — Кричер подготовит комнату. — Пауза. — И поешьте что-нибудь. Вы оба серые. Она вышла. Кричер семенил следом, всё ещё держа мантию — аккуратно, как что-то ценное. Мы с Драко стояли молча. — Она всё знала, — сказал он наконец. — Она всегда всё знает, — ответила я. — И не сказала. — Ждала, пока мы сами дойдём. Драко посмотрел на список. Двенадцать пунктов. Теперь напротив последнего стояло: Гриммо. — Две недели, — сказал он. — Две недели, — подтвердила я.