Глава 9. Добро пожаловать домой.

16 августа 1991 года, площадь Гриммо, Лондон, Англия Вальбурга узнала детали утром. Не потому что мы рассказали – потому что Кричер рассказал. Не из предательства – из принципа: хозяйка должна знать всё, что происходит в её доме. Никакие детские договорённости этого не меняли. Мы сидели за завтраком, когда она вошла. Поставила чашку. Села. Посмотрела. - Маггл, – сказала она. - Живой человек. В шкатулке. В кармане. – Пауза. – Это вы называете «планом»? – Это работает, – сказала я. – Это безумие. – Это тоже не исключает первого. Драко рядом чуть заметно напрягся. Он знал этот мой тон – и знал, что останавливать не стоит. Вальбурга смотрела на меня. В её взгляде было три вещи одновременно – и все три я чувствовала. Тревога: план был опаснее, чем она думала, когда соглашалась на Гриммо. Оскорбление: её снова обошли, дали согласие на одно, а сделали другое. И что-то третье – то, что она не называла вслух. Надежда. Что это сработает. Что Антонин наконец выйдет. – Почему не сказали мне про маггла сразу? – спросила она. Я положила руки на стол. Выпрямилась – так, как она учила. – Потому что вы бы начали искать другой способ, – сказала я. – А другого способа нет. Мы проверили. – Пауза. – Вы сами сказали в той комнате: дом знает, как прятать тех, кого нужно прятать. Это означало доверие. Мы приняли его. Вместе с ответственностью. Тишина. Драко всё ещё не дышал. Вальбурга смотрела на меня долго. Искала слабое место. Не находила – потому что его не было. – Если что-то пойдёт не так с магглом, – сказала она наконец, – Министерство не остановится на Антонине. – Знаю, – ответила я. – Поэтому Мельда выбирала его три дня. У него история. Если найдут – найдут человека, которого давно должны были найти по другим причинам. Вальбурга подняла бровь. – Мельда, – повторила она. – Вы уверены, что она не доложит Сивому? Я помолчала секунду. Осенью девяностого Мельда опоздала на смену – полнолуние, она не успела выйти из оборота вовремя. Люциус спросил, где была машина утром. Драко не моргнув ответил, что мы сами попросили изменить время – хотели зайти в библиотеку до школы. Я подтвердила. Мельда стояла в двух шагах и слышала каждое слово. Когда мы сели в машину, она не сказала ничего. Только через минуту, не поворачиваясь: «Я помню». И больше к этому не возвращалась. Она работает на результат и не оставляет следов – это её стиль, не наша удача. Сивый получает итог. Детали его не интересуют. Люциус знает ещё меньше. – Уверена, – сказала я. Вальбурга молчала ещё секунду. Потом взяла чашку. – Люциусу не скажу, – произнесла она. – Пока Антонин сам не решит. – Пауза. – Ешьте. Вам нужны силы. 17--18 августа 1991 года, площадь Гриммо, Лондон, Англия Маггла нашла Мельда за сутки. Она связалась через камин – коротко, без предисловий, как всегда: – Есть подходящий. Три жертвы, два дела, ни одного приговора. Адвокаты. – Пауза. – Не пожалеете. Я записала адрес. На следующее утро мы с Драко стояли в маггловском кафе напротив неприметного офисного здания в Сити и смотрели, как он выходит на обеденный перерыв. Средних лет, дорогой костюм, самодовольная походка человека, привыкшего, что ему всё сходит с рук. Драко смотрел на него секунду. – Подходит, – сказал он. – Да, – согласилась я. Мы не стали обсуждать дальше. Некоторые вещи лучше делать, не проговаривая вслух. Добби появился рядом бесшумно. – Добби готов, – прошептал он. Голос был тихим, но твёрдым. За полтора года он повидал достаточно, чтобы не задавать лишних вопросов. Схема была отработана заранее. Добби отвлёк – случайно упавшая папка, маггл остановился. Драко кастанул усыпляющее в толпе – незаметно, точно, без следов. Я подхватила, пока тот не упал. Добби переправил нас в переулок за углом. Трансфигурация заняла четыре минуты. Маггл стал предметом – плотным, тяжёлым, без магического следа. Кричер ждал с шкатулкой. Шкатулка была экранирована так, что даже прощупывающие заклинания Азкабана не должны были ничего почувствовать. Кричер проверил её трижды, пока мы готовились, и молчал с видом домовика, у которого есть мнение, но который решил его при себе оставить. – Готово, – сказал Драко. – Разрешение получим завтра, – сказала я. – Министерство открывается в девять. – Палочку для Долохова я уже выбрал, – сказал Драко. – Из запасов Блэков. Ольха, двенадцать дюймов. Нейтральная, без истории. – Хорошо. Добби посмотрел на шкатулку. Потом на нас. – Добби спросит, – сказал он осторожно. – Этот человек... он плохой? – Да, Добби, – ответила я. Эльф помолчал секунду. Потом кивнул. – Тогда Добби не будет переживать, – сказал он. И больше к этому не возвращался. 19 августа 1991 года, Министерство магии – Азкабан Министерство дало разрешение без вопросов. Клерк на стойке посмотрел на документы – внучка навещает деда, стандартный запрос – поставил печать и вернул бумаги, не подняв взгляда. Я взяла их, поблагодарила и вышла. Драко шёл рядом с таким видом, будто мы только что купили билеты в театр. – Это было подозрительно легко, – сказал он в коридоре. – Азкабан не ожидает, что кто-то захочет туда попасть добровольно, – ответила я. – Это и есть их защита. Кордоны прошли без происшествий. Шкатулка в кармане мантии не вызвала ни одного вопроса. Чем дальше мы шли, тем тяжелее становился воздух – дементоры держались в тенях, не приближались, но присутствовали. Я чувствовала, как они тянут краями сознания – не воспоминания ещё, но что-то близкое. Руквуд ждал нас у поворота к камерам – не в форме стражника, а в обычной мантии с каким-то официальным значком. Он был невысоким, сухим, с видом человека, которому давно не бывает скучно именно потому, что он умеет развлекаться в любых обстоятельствах. Увидел нас – и оживился. – Пунктуальны, – сказал он с явным одобрением. – Антонин говорил, что вы толковые. Я не был уверен, но теперь склонен поверить. – Он двинулся вперёд, жестом приглашая следовать. – Идите рядом, как будто я провожу экскурсию. Здесь никто не удивится. – Почему вас вообще пускают ходить по этажам? – спросил Драко. – Диссертация, – сказал Руквуд с лёгкой гордостью. – «Поведенческие паттерны дементоров в условиях длительного заключения». Карроу – заместитель начальника – мой соавтор. Мы вместе публиковались в «Тёмных артефактах и их стражах», том третий. Он пускает меня когда угодно. – Пауза. – Прекрасный человек, кстати. Только с ловушкой Морганы у него проблемы. – С чем? – спросила я. – Каждый год на Йоль они собираются разгадывать ловушку Морганы. Старинный ритуал, очень сложный. Карроу четвёртый год пытается. – Руквуд сделал паузу для эффекта. – Без бровей он уже дважды ходил. Без руки пока не был, но год ещё не кончился. Из-за двери в конце коридора донёсся голос Долохова – насмешливый, почти довольный: – Руквуд, перестань пугать детей. – Пауза. – Хотя Карроу действительно тайнюк. Каждый год одно и то же, каждый год сюрприз. Руквуд хмыкнул и открыл дверь. Долохов сидел на каменном стуле – прямо, с тем хищным спокойствием человека, которому в этих стенах почти удобно. На столе перед ним лежала книга – судя по переплёту, из тех, что Вальбурга передавала через третьи руки. – Принесли, – сказал он, глядя на шкатулку. – Принесли, – подтвердила я. Он взял шкатулку. Открыл. Посмотрел на содержимое без всякого выражения – как смотрят на инструмент. Потом сделал то, что должен был сделать – быстро, точно, без лишних движений. Мы с Драко не отвернулись. Долохов заметил это. Закрыл шкатулку, вернул мне. Посмотрел на нас – по-другому, чем раньше. Не оценивал. Что-то в его взгляде потеплело на один градус. – Интересные дети, – произнёс он. – Вы уже говорили это, – сказала я. – Теперь говорю с основанием, – ответил он. Руквуд стоял у двери с видом человека, пересматривающего оценку. – Антонин не преувеличивал, – сказал он наконец. Драко уже двигался. Отмычка – маггловская, модифицированная рунами – вошла в замок кандалов без звука. Щелчок. Второй. Кандалы упали на камень, и Долохов медленно поднял руки – первый раз за несколько лет. Он смотрел на свои запястья секунду. Потом опустил руки. – Продолжайте, – сказал он. Я открыла шкатулку снова. Вытащила флакон с оборотным зельем – Долохов молча вытянул волос и подал мне. Я добавила его в зелье, влила в трансфигурированного маггла. Подождала. Трансфигурация держалась ещё тридцать секунд. Потом – медленно, с тем неприятным звуком, который всегда сопровождает оборотное зелье – маггл принял чужой облик. Долохов смотрел на своё отражение без всякого выражения. – Худой, – заметил он. – Азкабан, – сказал Руквуд философски. Долохов взял палочку. Повернулся к магглу. Кончик палочки вспыхнул – коротко, точно, без лишнего. Маггл упал. – Хорошая палочка, – сказал Долохов. – Хорошая. – Я рад, – сказал Драко. Руквуд уже работал – достал флакон с чем-то тёмным и густым, залил в труп. – Что это? – спросила я. – Объясню потом, – сказал он. – Сейчас не время. Я записала в голове: спросить потом. Обязательно. Долохов снял с запястья браслет – кожаный, с рунной вязью. Надел его. Руны вспыхнули слабым светом, и он начал уменьшаться – медленно, контролируемо, без паники. Через полминуты на полу камеры стоял очень маленький, очень сердитый человек ростом с ладонь. – В шкатулке всё слышно, – сказал он снизу вверх. Голос остался прежним – только чуть выше. – Это я к тому, что вы вели себя правильно. Без театра. – Мы знаем, – сказал Драко. Он опустился на корточки. Долохов посмотрел на протянутую руку – потом, без возражений, шагнул на ладонь. Драко аккуратно поместил его в шкатулку. – Удобно? – спросил он. – Нет, – ответил Долохов из шкатулки. – Но терпимо. Руквуд кашлянул – сигнал. Мы вышли. 19 августа 1991 года, Азкабан, коридор второго этажа Мы шли к выходу. Руквуд впереди, мы с Драко чуть сзади. Шкатулка в кармане была тяжёлой – и не только физически. Дементоры держались в тенях. Коридор был пуст. Всё шло по плану. Потом из-за решётки в конце коридора что-то зашевелилось. Я не сразу поняла. Сначала подумала – крыса, мало ли. Потом увидела размер. Большой чёрный пёс прижимался к прутьям с той стороны. Тощий, с шерстью, слипшейся от сырости, с глазами, в которых было что-то неправильное – слишком осознанное для собаки. Он смотрел на нас. Потом потянул носом. И всё изменилось. Пёс протиснулся через прутья – с трудом, с тихим скулящим звуком – и оказался в коридоре. Я смотрела на него. На рёбра, видные даже под слипшейся шерстью. На глаза – и вот здесь я остановилась. Потому что глаза у него были неправильными. Не собачьими. В них было слишком много – слишком много боли, слишком много времени, слишком много того, что десять лет дементоров делают с человеком, который умеет превращаться в собаку, но не умеет забыть, что он человек. Я знала эти глаза. В моём времени – в том, из которого мы прыгнули – я видела их живыми. Сириус Блэк, тридцать шесть лет, только что вышедший из Азкабана. Худой, взлохмаченный, с этой же болью в глазах – но живой, смеющийся, настоящий. Я знала его три года. Видела, как он смотрит на Гарри. Слышала, как он смеётся над собственными шутками раньше, чем успевает их закончить. Здесь он провёл десять лет. Но дементоры не считают. – Мерлин, – прошептала я. Драко посмотрел на меня. Потом на пса. – Ты его знаешь, – сказал он тихо. Не вопрос. – Это Сириус, – ответила я. – Не знаю как. Но это он. Пёс смотрел на нас. Потом потянул носом – и что-то в нём сдвинулось. Резко, почти судорожно. Он учуял Гарри – запах, который знал из другого времени, из другой жизни, которая для него ещё не случилась или уже случилась. Крестник. Живой. Этого было достаточно. Он шагнул к нам. Стражник в конце коридора обернулся на звук. У меня было три секунды. – Драко! – крикнула я на весь коридор – и упала. Не по-настоящему – каждое движение было под контролем, Йохан учил именно этому – но со стороны выглядело убедительно. Колени, потом бок, потом полная неподвижность. Стражник побежал к нам. Руквуд обернулся с видом искреннего изумления. – Дементоры! – крикнул Драко. – Она потеряла сознание, сделайте что-нибудь! Голос у него дрожал ровно настолько, сколько нужно. Пока стражник наклонялся ко мне, пока Руквуд говорил о протоколах первой помощи, пока в коридоре нарастал тот особый шум, который возникает при любом ЧП в закрытом учреждении – Драко опустился на корточки рядом со мной. Левой рукой держал мою за запястье – убедительно, для зрителей. Правой – тихо, быстро, матерясь едва слышно сквозь зубы – открыл шкатулку. И одновременно, почти не глядя, накинул на пса небольшой артефакт – плоский, на цепочке, который носил во внутреннем кармане с самого начала. Про запас. На всякий случай. Он потом скажет, что просто был запасливым. Я не стала спорить, потому что это спасло нас всех. Пёс замер, почувствовав артефакт. Посмотрел на Драко. В глазах всё ещё плескалось – надежда и паника одновременно. – Прости, – прошептал Драко. – Потом объясним. Обещаю. И аккуратно, но быстро сунул его в шкатулку к Долохову. Из шкатулки немедленно донеслось – тихо, но отчётливо: – Это что такое? И почти одновременно – низкое предупреждающее рычание. – Тихо оба, – прошептал Драко, закрывая крышку. Я открыла глаза. – Всё хорошо, – сказала я стражнику. – Просто дементоры. Я не привыкла ещё. – Нужно выйти, – сказал стражник. – Да, – согласилась я. – Немедленно. Драко помог мне подняться – аккуратно, с правильным количеством тревоги. Руквуд шёл рядом. – Импровизация? – спросил он тихо. – Да, – сказал Драко. – Неплохо. – Я знаю. Из кармана донёсся очень тихий звук – то ли рычание, то ли бормотание. Или и то, и другое. Я шла к выходу и думала о том, что в шкатулке сейчас находятся двое. Один из которых был на светлой стороне, а второй – на тёмной. Это будет очень интересный разговор. У причала Руквуд остановился. – Дальше сами, – сказал он. – Мне нужно вернуться. Карроу заметит, если я задержусь. – Когда следующий контакт? – спросила я. – Через Чернуху. – Он посмотрел на нас секунду – не тепло, не холодно, просто внимательно. – Вы справились лучше, чем я ожидал. Антонин был прав. Он повернулся и пошёл обратно. Мы смотрели ему вслед, пока фигура не скрылась за воротами. Лодка качалась у причала. Добби ждал внутри – маленький, напряжённый, с ушами, прижатыми от беспокойства. – Всё получилось? – спросил он. – Почти, – сказал Драко. – Почти? – Садись, Добби. Отплываем. Я смотрела на шкатулку в кармане и думала о том, что «почти» – это очень точное слово. Ещё пять секунд в коридоре – и стражник увидел бы пса. Ещё одно движение не туда – и всё. Три секунды и запасливость Драко, который носил артефакт «на всякий случай» с самого утра. Иногда план держится на таких вещах. 19 августа 1991 года, площадь Гриммо, Лондон, Англия Дом встретил нас тишиной. Вальбурга сидела в гостиной – прямая, с газетой на коленях, которую явно не читала. Кричер стоял у двери с видом существа, которое знает всё, но ждёт. Я поставила шкатулку на стол. – Всё в порядке, – сказала я. – Вижу, – сказала Вальбурга. – Вы живые. Это уже хорошо. Пауза. – И? – И у нас небольшое осложнение, – сказал Драко. – Какого рода? Я открыла шкатулку. Из неё вышел Долохов – маленький, размером с ладонь, но с тем же выражением лица, что и в камере. Потом – пёс. Большой чёрный пёс, который немедленно уставился на Вальбургу с тем самым взглядом, который я уже видела в Азкабане – слишком осознанным для животного. Вальбурга опустила газету. Посмотрела на пса. Пёс посмотрел на неё. – Нет, – сказала она тихо. Не нам. Себе. – Нет, это невозможно. – Бабушка, – начала я. – Это мой сын, – сказала она. Голос был ровным – слишком ровным, с той особой ровностью, которая бывает перед чем-то большим. – Да, – подтвердила я. – Он в Азкабане с восемьдесят первого года. – Да. – И вы его оттуда вытащили. – Пауза. – Случайно. – Не совсем случайно, – сказал Драко. – Он сам вышел из камеры. Мы просто... – Засунули его в шкатулку к Антонину, – закончила Вальбурга. – Да. Тишина. Из шкатулки, которая всё ещё стояла открытой на столе, донёсся голос Долохова – маленький, но отчётливый: – Вальбурга, не убивай детей. Они спасли нас обоих. Порядок действий можно обсудить потом. Вальбурга посмотрела на шкатулку. Потом на пса. Потом на нас. – Антонин, – сказала она. – Ты три секунды как на свободе и уже командуешь в моём доме. – Старая привычка, – ответил Долохов. – Убирайся из шкатулки. Кричер, принеси браслет. Кричер исчез и вернулся мгновенно. Долохов вырос – медленно, с тем же неприятным звуком оборотного зелья в обратную сторону – и оказался в полный рост посреди гостиной. Тощий, в лохмотьях тюремной одежды, с палочкой в руке. Он огляделся. Посмотрел на портреты, на гобелен, на высокие потолки. – Хорошо, – сказал он. – Я скучал по нормальным потолкам. Вальбурга смотрела на них обоих – долго, с тем выражением, которое я не умела читать до конца. Потом повернулась к нам. – Вы понимаете, – сказала она, – что его будут искать. Что сюда придут с проверкой. Что вы поставили под угрозу всё, что мы строили полтора года. – Понимаем, – сказала я. – И? – И мы не могли его там оставить. Если бы стражники его заметили – всё равно провалились бы. Это было единственное решение в три секунды. Вальбурга молчала. – Три секунды, – повторила она. – Да. Она посмотрела на Долохова. Потом на пса. Потом снова на нас. – Кричер, – сказала она наконец. – Приготовь две комнаты. И ужин. Для пятерых. Кричер кивнул и исчез. Долохов посмотрел на Вальбургу. – Спасибо, – сказал он. – Не благодари. Ещё не решила, прощать ли детей за самодеятельность. – Они вытащили нас обоих за один визит, – сказал Долохов. – Я бы простил. – Ты всегда был мягким, Антонин. – Ты всегда преувеличивала, Вальбурга. Пёс сидел у стены и смотрел на портрет молодого Сириуса – с дерзкой улыбкой – который висел в дальнем конце гостиной. Смотрел и не двигался. Я подошла и опустилась рядом на корточки. – Тут безопасно, – сказала я тихо. – Обещаю. Пёс посмотрел на меня. В глазах всё ещё было слишком много всего. Потом – медленно – лёг и положил голову на лапы. Кричер принёс воды. Поставил миску рядом – аккуратно, без слов. Пёс не пошевелился, но уши чуть приподнялись. Кричер постоял секунду и ушёл – тихо, без обычного шарканья, будто боялся спугнуть что-то хрупкое. Долохов тем временем осматривал гостиную – методично, как человек, который давно не видел нормальных комнат. Провёл пальцем по корешку книги на полке. – Вальбурга, – сказал он. – Ты сохранила мой подарок. Она не ответила. Но уголок рта чуть дрогнул. Мы с Драко разошлись по углам – негласно, инстинктивно. Это была не наша сцена. Я смотрела в окно. За стеклом была ночь – тихая, лондонская, с размытыми фонарями. Нормальная ночь. Как будто ничего не произошло. Драко подошёл и встал рядом. – Ты в порядке? – спросил он. – Да. Ты? – Не знаю ещё. Кричер появился с подносом – чашки, чайник. Расставил молча. Долохов взял чашку, понюхал, сделал глоток и закрыл глаза с таким видом, будто это был лучший чай в его жизни. Возможно, так и было. Вальбурга смотрела на пса. Никто не говорил. Дом Блэков дышал вокруг нас – привычно, тяжело, как что-то очень старое, которое видело многое и умеет ждать. Поздно вечером пёс встал. Я подняла взгляд. Он стоял посреди гостиной и смотрел на всех по очереди – медленно. Потом на свои лапы. На Вальбургу. На Долохова. Потом начал меняться. Это было не как оборотное зелье – плавно, без звука, как будто форма просто вспоминала, какой она должна быть. Секунда. Две. Три. На полу у стены стоял человек. Тощий – страшно тощий, с выступающими ключицами под лохмотьями того, что когда-то было мантией. Длинные спутанные волосы, серые от Азкабана, хотя должны были быть чёрными. Руки, которые он рассматривал так, будто не был уверен, что они его. Потом поднял взгляд. Серые глаза. Те самые. Вальбурга опустила книгу. Долохов открыл глаза. Мы с Драко не двигались. Сириус смотрел на мать – долго, с выражением человека, который репетировал этот момент десять лет и теперь не помнит ни одного из приготовленных слов. Потом перевёл взгляд на нас. Остановился на мне. – Вы слишком маленькие, – сказал он наконец. Голос был хриплым. – Гермиона. Я помню тебя взрослее. Тишина. Потом Вальбурга медленно встала. Она смотрела на него. На его руки, на его лицо, на то, каким он стал за десять лет. Что-то в ней происходило – я видела это, хотя она не двигалась. Потом её колени подогнулись. Драко подхватил её раньше, чем она упала. – Бабушка. Всё хорошо. – Кричер, – позвала я. Кричер появился мгновенно – с таким выражением, будто ждал именно этого. Долохов уже стоял. Смотрел на Вальбургу – и на его лице было что-то, что я редко там видела. Что-то настоящее. Сириус не двигался. Смотрел на мать – на то, как Кричер помогает ей в кресло, как Драко держит её за руку – и лицо у него было такое, что я отвела взгляд. Некоторые вещи не для чужих глаз. Я выстукивала ритм по колену. Думала о том, что он сказал. Я помню тебя взрослее. Но откуда? В этой реальности мы никогда не встречались. Он сидел в Азкабане с восемьдесят первого. Если он помнит меня более взрослой – это значит что? Арка бросила его сюда вместе с памятью о будущем, которое ещё не случилось? О будущем, в котором я существовала? О нас? Это означало, что он знает больше, чем должен. И что объяснять придётся в обе стороны. Долохов бросил на меня короткий взгляд – внимательный, собирающий. Он слышал. И сам заварил эту кашу с временными парадоксами. Драко встал рядом. – Это проблема, – сказал он тихо. – Знаю. – Объяснять придётся. – Знаю. – Не сегодня. – Нет, – согласилась я. – Не сегодня. – Сириус, – сказала наконец Вальбурга из кресла. Голос у неё был ровным – с трудом, но ровным. – Мама, – ответил он. Больше они ничего не сказали. Пока. 20 августа 1991 года, площадь Гриммо, Лондон, Англия — ночь Сириус начал говорить поздно ночью – когда Вальбурга вернулась в гостиную и села напротив него. Не требовала, не спрашивала. Просто смотрела. Этого оказалось достаточно. Слова шли неровно – как всё, что долго сдерживали. Он говорил о том, что думал в ту ночь в ноябре восемьдесят первого. О том, что бежал не подумав. О том, что потом было уже поздно. Не оправдывался – скорее раскладывал перед ней, как раскладывают карты, которые уже не изменить. – Я должен был вернуться, – сказал он наконец. – Не к тебе. Просто – не бежать. Остаться и объяснить. Вальбурга молчала долго. – Ты никогда не умел объяснять, – сказала она наконец. – Ты всегда сначала делал, потом думал. – Да. – Это ты от отца. Пауза. – Вероятно, – сказал он. Это было не примирение. Это было что-то меньше и одновременно больше – признание того, что было, без попытки переписать. Они оба это понимали. Я сидела в углу и делала вид, что читаю. Драко делал вид, что дремлет. Долохов не делал вид ничего – просто смотрел в камин с видом человека, которому можно. Потом Вальбурга сказала: – Тебя будут искать. – Знаю, – сказал Сириус. – Последнее место, где тебя видели – Азкабан. Придут с проверкой. Сюда. – Знаю, – повторил он. – Я не должен здесь оставаться. – Ты останешься, – сказала Вальбурга. Тоном, который не предполагал возражений. – Но это нужно решить быстро. Она посмотрела на нас. Мы с Драко перестали притворяться. – Сколько у нас времени? – спросила она. Не у нас – у себя. Просто вслух. – Если тело обнаружат завтра утром – проверка начнётся к вечеру, – сказала я. – Сюда придут через день, максимум два. – Значит, Руквуд должен попасть к нам сегодня. – Да. Она встала. Подошла к маленькому столику у окна, где стоял старый бронзовый колокольчик. Позвонила один раз. Кричер появился мгновенно. – Чернуху, – сказала она. – Срочно. Кричер исчез. Долохов наблюдал за всем этим из кресла с видом человека, который давно не видел слаженной работы и находит это приятным. – Вальбурга, – сказал он. – Ты не изменилась. – Ты постарел, – ответила она. – Азкабан. – Я знаю, – сказала она тихо. – Я знаю, Антонин. Это было не обвинение и не жалость. Просто факт – произнесённый так, как произносят вещи, которые долго не говорили вслух. Сириус смотрел на мать. Он открыл рот. – Мама, – сказал он. – Потом, – сказала она. – Сначала дело. Руквуд появился сам через два часа. Не через Чернуху – лично. С саквояжем и с видом человека, который уже всё решил. Я подумала об Абраксасе. О Вальбурге, которая позвала Кричера и сказала «срочно» без единого лишнего слова. Она знала, кого звать. А знала – потому что кто-то ей уже сказал достаточно. Не всё. Достаточно. Как всегда. – Я уже всё придумал, – сказал он без предисловий. Поставил саквояж на стол. – У меня была заначка. На такой случай. – Какой такой случай? – спросила я. – На случай, если что-то пойдёт не по плану, – ответил он. – Что-то всегда идёт не по плану. Он открыл саквояж. Достал флакон с тёмным густым содержимым. – Грибок, – сказал он. – Редкий. Лечат только в Отделе тайн. Если заразить второе тело на этаже – объявят карантин. Этаж закроют. Следствие решит, что просто случайная смерть. Я вспомнила флакон в камере. «Объясню потом» – и вот оно, потом. Грибок, который начинается с сырости – обычной, подвальной – но рядом с дементорами мутирует во что-то другое. Магическое. То, что Министерство не распознаёт как насильственную смерть. Об этом знали двое. Те, кто пока ещё только писал об этом диссертацию. – А вы? – спросил Драко. – Меня поднимут на верхний уровень, придётся реже выбираться. К остальным пожирателям. Всё официально, по протоколу карантинного перемещения. – Руквуд посмотрел на Сириуса. Долго. – Мне нужны ваши волосы. Сириус посмотрел на Вальбургу. Она кивнула. Руквуд и срезал прядь волос с головы Сириуса – быстро, профессионально – и убрал в отдельный флакон. – Через два дня придёт официальное извещение, – сказал он. – Приготовьтесь. Вальбурга смотрела на него. – Август, – сказала она. – Ты уверен? – Я всегда уверен, – ответил он. – Иначе не берусь. – Пауза. – Абраксас следил. Я следил. Без этого они бы не справились. – Мы слышали, – сухо сказала я. – Тогда знаете, что это правда, – ответил Руквуд без тени извинения. Он закрыл саквояж. – Хорошая компания для одной гостиной, – сказал он, оглядев нас всех. И исчез так же тихо, как появился. В камине потрескивал огонь. Из угла донёсся голос Абраксаса – портрет в гостиной был небольшим, боковым, и я в очередной раз забыла, что он там висит. – Если бы мы с Августом не следили, – сказал он, – вы бы уже сидели рядом с Антонином. Все трое. Тишина. Мы с Драко молчали. Потому что он был прав. Долохов хмыкнул. – Абраксас, – сказал он, – ты стал занудой. – Ты провёл почти десять лет в Азкабане, – ответил портрет. – Это меняет перспективу. – Это меняет аппетит. Перспектива та же. Я проснулась около двух от голосов. Не громких – тихих, из гостиной. Два голоса. Я встала, дошла до лестницы и остановилась. Не потому что хотела подслушать. Просто – остановилась. – Ты знал, что они придут, – говорил Долохов. Не вопрос. – Нет, – ответил Сириус. – Я знал только, что они существуют. Что это случится. Детали – нет. – Арка. – Да. – Пауза. – Я упал туда в девяносто шестом. Там было много всего – отголоски, образы, что-то вроде памяти, только не моей. Я видел, что будет. Не всё – кусками, неровно. Но достаточно. – Пауза. – А потом оказался в восемьдесят девятом. В своём теле. В Азкабане. Долохов молчал секунду. – И ты решил, что сошёл с ума. – Я был в этом уверен, – сказал Сириус. Почти спокойно – тем особым спокойствием, которое бывает у людей, которые уже переработали что-то страшное и вышли с другой стороны. – Азкабан, дементоры, потом эти видения из Арки. Я решил, что это просто ещё один слой. Ещё одна форма безумия. – До сегодняшнего дня? – До сегодняшнего дня. Долохов помолчал. Я слышала, как он переставил чашку на блюдце. – И что ты видел? – спросил он наконец. Голос был ровным – деловым, почти академическим. – Конкретно. – Достаточно, – сказал Сириус. – Девяносто шестой. Орден. Гарри. – Пауза. – И её. – Кого? – Гермиону. – Голос у него стал чуть другим. Не мягче – точнее. – Я видел её взрослой. Очень взрослой для своего возраста. Она тогда уже была такой. В жизни бы не подумал, что она мне родня. – Пауза. – И тебе тоже. Долохов тихо хмыкнул. – Мир тесен, – сказал он. – Мир странен, – поправил Сириус. – Это разные вещи. Молчание. – Она сильный человек, – сказал Сириус. – Очень сильный. Я видел её в такие моменты, когда большинство людей ломается. Она не ломалась. – Пауза. – Просто выстукивала что-то пальцами и продолжала. Долохов помолчал секунду дольше обычного. – Да, – сказал он наконец. Тихо. – Это она умеет. – И мальчик? – спросил Долохов. – Малфой. – Его я видел меньше, – сказал Сириус. – Но то, что видел – достаточно. Он не тот, кем казался. – Короткая пауза. – Они оба не те, кем кажутся. – Это я уже понял, – сказал Долохов. – Сегодня. Пауза была долгой. Потом Долохов сказал: – Ты изменился. – Азкабан, – ответил Сириус. – Нет. Не только. – Нет, – согласился Сириус. – Не только. – Помолчал. – Когда видишь, что будет – труднее злиться на то, что есть. Это не мудрость. Просто – перспектива. – Полезная штука, перспектива, – сказал Долохов. – Я столько лет пытался её сохранить. – И как? – Терпимо, – ответил Долохов. – Это не то же самое, что хорошо. Но достаточно. Они замолчали. Я слышала, как потрескивает огонь в камине – почти догоревший, уже на углях. Потом Сириус сказал – тихо, почти для себя: – Я думал, что схожу с ума. Два года. Каждый день думал. – Пауза. – А потом они вошли в коридор. И я учуял Сохатика. – И понял. – И понял, – подтвердил Сириус. – Что не схожу. Что это всё – настоящее. – Пауза. – Это было, наверное, самое странное облегчение в моей жизни. Долохов негромко засмеялся. Тихо, почти про себя. Но по-настоящему. – Добро пожаловать, – сказал он. – В компанию людей, которые знают слишком много и не могут никому об этом сказать. – Я в хорошей компании? – Терпимой, – ответил Долохов. – Это не то же самое, что хорошей. Но достаточно. Я стояла на лестнице и думала о том, что дед говорит о внучке, не зная, что та слышит. Это было странное ощущение – не тёплое и не холодное. Просто – настоящее. Долохов не знал меня. Вальбурга знала ровно столько, сколько успела – и всё равно учила держать спину, и выпрямлялась сама, когда ей было больно. Мы с Драко были против всех. Это не изменилось. Но «все» почему-то всё время оказывались рядом. Я выстукивала ритм по перилам. Медленно. Потом тихо вернулась в комнату. Легла. Смотрела в потолок. Я не знала, что именно Сириус видел в Арке. Не знала, сколько именно – и не была уверена, что хочу знать. Но одно было ясно: он видел нас. И остался. Этого было достаточно. 21 августа 1991 года, площадь Гриммо, Лондон, Англия Решение о Гарри мы приняли за завтраком. Не объявляя вслух – просто посмотрели друг на друга через стол, и всё стало понятно. Кричер поставил между нами чайник и деликатно исчез. Из гостиной доносились голоса – Долохов что-то говорил Вальбурге, она отвечала коротко и без интонации, что означало: она слушает внимательнее, чем показывает. – В Хогвартсе скажем, – сказал Драко. – Не сразу. – Нет. Когда придёт время. Я кивнула. Гарри заслуживал знать – всё, включая Сириуса, включая Долохова, включая то, что дом, который он считал своим вторым домом, теперь населён людьми с официально подтверждёнными смертями. Он заслуживал знать. Но не в поезде. Не в первую неделю. Не пока он ещё не понял, где Слизерин и где Гриффиндор. – Он догадается, что мы что-то скрываем, – сказала я. – Он всегда догадывается, – согласился Драко. – Но он умеет ждать объяснений. – Пауза. – Мы его этому научили. Я подумала о том, как Гарри сидел в библиотеке с пергаментом в руках – тем самым, с временной шкалой и именами – и читал. Не убегал. Не требовал немедленных ответов. Просто сложил пергамент, положил обратно и спросил про Метку смерти. Он умел ждать. Мы просто дали этому качеству другое применение. – Он будет злиться, – сказала я. – Когда узнает. – Да, – согласился Драко. – Будет. – Он помолчал. – Но он поймёт. Он всегда понимает, когда мы объясняем. Из гостиной донёсся голос Долохова – что-то короткое, с той особой интонацией, которая означала иронию. Потом – звук, похожий на смех Сириуса. Тихий, осторожный, будто он ещё не до конца уверен, что ему можно. Думала о том, что Гарри сейчас, вероятно, сидит на в доме тетки и читает что-нибудь из списка Хогвартса. Он не знал всего того безумия, что тут творится. И это было правильно. Пока. – Клятва держит, – сказала я наконец. Не вопрос – просто вслух. – Держит, – подтвердил Драко. Мы помолчали ещё немного. Потом Драко взял чашку. – Знаешь, что меня беспокоит? – спросил он. – Многое. – Конкретно сейчас. – Что? – То, что Сириус видел нас в будущем, – сказал Драко. – Это значит, что то будущее существовало. Что мы там были. Я перестала выстукивать. – И? – И это значит, что мы справились, – сказал он. – Или хотя бы выжили. – Пауза. – Это должно быть успокоительно. Но почему-то не очень. – Потому что мы не знаем, какой ценой, – сказала я наконец. – Да, – согласился он. – Именно поэтому. Из гостиной снова донёсся голос Сириуса – чуть громче, чем раньше. Потом шарканье Кричера. И запах – что-то горячее, сытное. – Кричер готовит второй завтрак, – сказал Драко. – Он откармливает их, – сказала я. – В его понимании это первая помощь. Я встала. – Десять дней до Хогвартса, – сказала я. – Десять дней, – подтвердил Драко. – Успеем? Он посмотрел на меня с тем выражением, которое означало: мы уже сделали вещи куда более невозможные. – Успеем, – сказал он. Нарцисса ушла из дома одна. Не через парадный вход – через боковой, которым пользовалась, когда не хотела объяснять Люциусу, куда и зачем. Она появилась в гостиной Гриммо во второй половине дня с небольшим саквояжем и видом женщины, которая уже всё решила. – Драко мне написал, – сказала она. Без предисловий. Я посмотрела на Драко. – Вчера ночью, – сказал он. Без извинений. – Им нужна помощь. Нарцисса огляделась. Посмотрела на Долохова – тощего, с синяками под глазами, с тем особым видом человека, которого долго не кормили нормально. Потом на Сириуса – ещё хуже. Разница была видна сразу – в том, как они держали спину, как двигались, как смотрели. Долохов держался прямо и с иронией. Сириус – прямо и осторожно, как человек, который ещё не до конца уверен, что пространство вокруг него настоящее. Её лицо осталось ровным. Но что-то в нём сдвинулось. – Люциус не знает, – сказала она. – Люциус не знает, – подтвердила я. – Хорошо. – Она поставила саквояж на стол. – Мне нужен час с каждым. И тишина. Долохов смотрел на неё с лёгким удивлением. – Нарцисса Малфой, – сказал он. – Ты выросла. – Антонин, – ответила она, открывая саквояж. – Раздевайся до пояса. Драко немедленно нашёл повод уйти в библиотеку. Я пошла следом. Мы сидели там молча – он с книгой, которую явно не читал, я с гримуаром, в который явно не писала. Из гостиной не доносилось почти ничего – только иногда короткие реплики Нарциссы, ровные и деловые, и один раз – резкий вздох Долохова, который она, судя по всему, проигнорировала. Через час она вышла в коридор – аккуратная, с чуть покрасневшими от усилия руками. – Никаких необратимых повреждений, – сказала она. – Ни у кого. Это уже хорошо, учитывая обстоятельства. – Пауза. – Долохов – истощение, дефицит питания, несколько застарелых переломов, которые неправильно срослись. Это лечится. – Она достала из саквояжа несколько флаконов, расставила на подоконнике. – Зелья три раза в день. Строго. – Он будет жаловаться, – сказал Драко. – Пусть жалуется. – Она взяла саквояж. – Теперь второй. – Нарцисса, – сказал Драко. – Там... – Я знаю, кто там, – сказала она. – Я узнала его с первого взгляда. – Пауза. – Иди в библиотеку, Драко. Он пошёл. Я снова пошла следом. На этот раз мы ждали дольше. Почти полтора часа. Я успела написать три страницы в гримуаре – бессмысленные заметки, просто чтобы руки были заняты. Драко перелистал книгу дважды и поставил её обратно на полку. Когда Нарцисса вышла второй раз, она остановилась у двери и несколько секунд просто стояла. Потом выпрямилась. – Сириус сложнее, – сказала она. – Десять лет. Дементоры делают вещи, которые не всегда видны снаружи. – Она помолчала. – Физически – поправимо. Всё остальное – время. – Пауза. – Много времени. Она достала ещё флаконы. Отдельная стопка, больше первой. – Это тоже от Северуса? – спросил Драко с тем выражением, которое появлялось у него при одном упоминании зелий крестного. – Да, – сказала Нарцисса. Драко скривился – коротко, почти незаметно. Я знала это выражение. Он был убеждён, что зелья Снейпа на вкус как осознанное наказание – и что это не случайность, а принцип. Что-то вроде трудотерапии, только в жидком виде. Человек должен страдать достаточно, чтобы не хотеть болеть снова. – Они эффективны, – сказала Нарцисса. Тоном, который означал: она прекрасно знает, что он думает, и ей это неинтересно. – Я знаю, – сказал Драко. – Именно поэтому он их и делает такими. – Три раза в день, – повторила она. – Строго. Пропуски недопустимы. Она закрыла саквояж. Посмотрела на флаконы, потом на нас. – Люциус, – начала я. – Не узнает, – сказала она. – Я сама разберусь с тем, что ему говорить. – Пауза. – Это не ваша забота. Она говорила это спокойно – без надрыва, без лишней многозначительности. Просто констатация. – Мама, – сказал Драко тихо. – Спасибо. Она посмотрела на него – долго, с тем выражением, которое я не умела читать до конца. – Ты написал мне, – сказала она наконец. – Это правильно. – Пауза. – Всегда пиши, когда нужна помощь. Я приду. Она ушла боковым входом – тихо, как пришла. Мы слышали, как закрылась дверь. Дверь закрылась тихо. Я смотрела на два ряда флаконов на подоконнике и думала о том, что Нарцисса не спросила ничего лишнего. Ни про время, ни про то, каким именно образом её сын оказался здесь взрослым человеком, который помнит то, чего с ним ещё не случилось. Она просто пришла. Потому что он написал. Я подумала о Регулусе и Алекс. О том, смогли бы они так. Мы с Драко стояли в коридоре. На подоконнике стояли два ряда флаконов – один для Долохова, один для Сириуса. Тёмные, с аккуратными пробками. Снейповские. – Они никогда их не выпьют добровольно, – сказал Драко. – Выпьют, – сказала я. – Вальбурга проследит. Он подумал секунду. – Да, – согласился он. – Выпьют. Из гостиной донёсся голос Долохова – что-то короткое, с иронией. Потом Сириус ответил. Потом – голос Вальбурги, ровный и непреклонный. Потом тишина. – Она никогда не спрашивает лишнего, – сказал Драко. Тихо. С тем выражением, которое бывает, когда видишь человека с неожиданной стороны. – Она Блэк по крови, – ответила я. – Да, – согласился он. – Это объясняет многое. 21 августа 1991 года, площадь Гриммо, Лондон, Англия Извещение пришло на следующий день. Кричер принёс его на подносе – как будто официальный пергамент со штампом Министерства можно было подать как завтрак. Вальбурга взяла его. Развернула. Прочитала. Сириус Блэк. Азкабан. Карантинный протокол 7-Б. Смерть подтверждена. Тело утилизировано согласно процедуре. Она держала его долго. Мы все молчали – даже Долохов, что само по себе было красноречиво. Потом она подняла взгляд. Сириус сидел в кресле напротив – живой, тощий, с серыми глазами – и смотрел на неё с выражением человека, которому нечего сказать, но который понимает, что молчать тоже нельзя. – Мама, – начал он. – Молчи, – сказала она. Она встала. Медленно. Взяла трость. Посмотрела на пергамент ещё раз. Потом посмотрела на нас всех – на Сириуса, на Долохова, на меня, на Драко. – Вы, – сказала она голосом, в котором было столько всего, что я не взялась бы это перечислять, – все вы – совершенно невозможные люди. И метнула в нас заклинание. Не боевое – что-то громкое и слепящее, что заставило нас всех инстинктивно пригнуться. Когда я открыла глаза, со стола слетело несколько книг, Кричер исчез с воплем, Драко сидел за перевёрнутым креслом, а Долохов хохотал. По-настоящему хохотал – откинувшись назад, с тем смехом, который бывает у людей, когда что-то наконец отпускает после очень долгого времени. – Вальбурга, – выдавил он между смехом, – ты совершенно не изменилась. – Антонин, – ответила она с достоинством, – ещё одно слово – и следующее попадёт в тебя. – Попробуй. Мне не страшно. Сириус смотрел на мать. На Долохова. Снова на мать. Потом – осторожно, почти незаметно – уголок его рта дрогнул. Вальбурга увидела это. Посмотрела на сына долго. Потом опустилась обратно в кресло с видом человека, который принял решение ничего больше не делать – по крайней мере сегодня. – Кричер, – сказала она. – Принеси чай. На всех. Из-за двери донеслось обиженное бормотание. Потом шарканье. Я выстукивала ритм по колену и думала о том, что завтра начнётся совсем другая история. Сириус в доме Блэков. Долохов на свободе. Хогвартс через десять дней. И всё это нужно как-то удержать вместе. Но сегодня – чай.