Часть 2

Суета, смех, высокие голоса детей, скользящие взгляды Малфоя, несмешные шутки Рона, поджатые губы Гермионы, возбуждённая Лили, жмущийся ко мне Альбус, мелькнувшая в толпе кислотно-фиолетовая шевелюра крестника. Я не теряюсь в этой привычной суете, хотя испытываю слишком много разнонаправленных чувств. Чуть раньше миссис Уизли призналась мне, что они записались к психотерапевту. Пропасть между продавцом из магазина приколов и без пяти минут министром Магии ширится с каждым днём. Они оба классные, мои друзья, но почему они вместе, я до сих пор не понимаю. Слишком уж разные. Впрочем, мне грех жаловаться, будь они порознь, было бы хуже для меня. Я люблю их обоих, и найди они себе партнёров на стороне, пришлось бы принимать в семью их половинки. Кажется, с возрастом я стал эгоистичен. Лили канючит — ей хочется ехать в школу сегодня. Прямо сейчас. Немедленно! Она топает ногой, щёки у неё пылают, рыжие волосы пламенеют, ореховые глаза смотрят с непоколебимой уверенностью, что стоит лишь проявить чуть больше настойчивости, и взрослые немного подсуетятся, делая так, как она хочет. Упорству моей дочери в достижении цели можно позавидовать. Неужели я был таким же? Джинни слушает маленькую мисс терпеливо, с улыбкой на губах. Я иногда поражаюсь, откуда в ней столько терпения. Джейми треплется с Тедди, хохочет громко, искренне, откидывая голову. После склоняется к Люпину, что-то шепчет на ухо. Тедди прыскает и поводит шеей. На бледной коже багровеет засос. Он удивительным образом идёт к его фиолетовым волосам. Я с изумлением осознаю, что и Тедди, и Джейми, уже выросли. И мои воспоминания о розовых пяточках, испачканных пюре из брокколи щеках и крошечных ладошках невыносимо устарели. Первый гудок алого локомотива вырывает меня из задумчивого состояния, и я невольно фокусирую взгляд на Альбусе. Его одинокий напряжённый силуэт в клубах пара, тоненький, взъерошенный, какой-то трогательно-беззащитный, буквально опрокидывает меня в прошлое. Пар густой, тёплый, пахнет углём и жжёным сахаром. Он обволакивает платформу, я моргаю — и вижу не Аля, а себя — мальчика одиннадцати лет, худого, в разбитых очках и со слишком большим чемоданом. Он стоит в том же месте. С тем же выражением на лице. Тоже не знает, что будет дальше. Тоже боится сделать первый шаг. Тоже переживает в душе целую бурю. — Пап, — голос Аля возвращает меня обратно в настоящее. Он, оставив чемодан, подходит ко мне, берёт меня за руку, его ладонь чуть влажная от волнения. И вскидывает на меня огромные зелёные глаза. Я смотрю в него, как в волшебное зеркало, что возвращает нас в прошлое. — А если меня распределят в Слизерин? Я приседаю так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, кладу руки на острые плечи, чуть сжимаю. Я не признаюсь в этом даже под пытками, но я люблю Альбуса Северуса больше Тедди, Джейми и Лили... — Тогда Слизерин получит самого храброго волшебника, которого я знаю. — Ну, папа! — На мой взгляд процедура распределения — переоцененная вещь, ведь школа-то одна. И учить вас будут по одной программе одни и те же учителя. Альбус — голос разума в нашей семейной пустыне безумия. Он ценит язык обоснованных аргументов. — Но дядя Рон... Взгляд Аля на миг поднимается за моё плечо, туда, откуда раздаются раскаты низкого голоса. "Дядя Рон" у меня получит после того, как мы отправим детей в школу. Его неуместные шутки про то, что на Слизерин поступают только те дети, которые планируют после вернуться в приют, вредоносны. — Для меня это не важно. Я всё равно буду гордиться тобой. Всегда. Для мамы, поверь, тоже. Напряжённые плечи сына чуть расслабляются. Но только чуть. — А если я вообще не поступлю? — Аль проговаривает пугающую его вещь настолько тихо, что я скорее читаю его вопрос по губам, чем слышу. Я фыркаю. На миг прижимаю его к себе, ерошу волосы. Аль пытается улыбнуться, но губы дрожат. И я понимаю его лучше, чем он может себе представить — потому что я тоже стоял здесь однажды, глядя на этот поезд и думая: «А вдруг я не подойду?» — Тогда я, наконец-то, возьму отпуск, и мы с тобой напросимся к дяде Биллу и тёте Флёр, в коттедж "Ракушка", и проведём там всю осень. Вдвоём! — Вдвоём? — ахает Аль. — Ага! Как ты и хотел. Только ты и я! Зелёные глаза сына вспыхивают изнутри незамутнённым счастьем, которое мы испытываем лишь будучи совсем неискушёнными. Я замираю, глядя на волшебство, для которого даже магия не нужна. Довольно только любви. Поезд дёргается с металлическим лязгом. Аль резко оборачивается, наверное, боится, что поезд уедет без него. Момент разрушается, я вновь проваливаюсь в прошлое. Сквозь пар я вижу мелькание вагонов, и мне на миг кажется, что я оказался на призрачном вокзале. Однажды я не сел в отходящий поезд, не пошёл дальше, вернулся. И не жалею об этом. Единственное, о чём я жалею, это о тех, кто в поезд всё же сел... — Пап! — Да, солнышко. — Мне пора! Я прижимаю Аля к себе на миг так крепко, что он пищит, а после решительно встаю. Пора прощаться. Подошедший попрощаться Джеймс ловко избегает объятий уже третий год, поэтому я жму ему руку. Он смотрит на меня карими глазами моего отца. Стоящему рядом Тедди независимость не застит глаза, я могу обнять крестника не посягая на его образ крутого парня. Отстранившись, Люпин хлопает меня по плечу, и улыбается. Я вижу в его желтоватых глазах Ремуса, а в тонких чертах лица — Тонкс. Они здесь, мои потерянные друзья, совсем рядом. Когда‑то каждый из нас сел в поезд, держа в кармане билет в новую жизнь. Каждый ехал в неизвестность. Но не каждый достиг сегодня, оставшись во вчера. Мои дети едут в будущее, которое мы смогли для них создать. Надеюсь, оно не будет к ним жестоко. Двери хлопают, и мои дети исчезают в поезде, состав дёргается, медленно трогаясь. Пар снова окутывает платформу густой завесой, и на мгновение мне кажется, что я остаюсь один. Это неуютное чувство. В этой белой мгле роторы металлически лязгают, поезд набирает ход, в его грохоте я слышу сразу два сердца: своё теперешнее и то, детское, которое когда‑то стучало в груди на этой самой платформе. Я засовываю руки в карманы и сжимаю их в кулаки. Мне тревожно. Мягкая ладонь Джинни ложится на моё плечо, разрывая моё одиночество. — Как ты? — Не очень. Я буду скучать по нему... По ним, — исправляюсь я, но жена замечает мою оговорку. — Да ладно, я давно знаю, что Аль твой любимчик. Я помню, как ты смотрел на него в госпитале Святого Мунго, когда впервые взял на руки. — Как? — Словно он драгоценность, а не ребёнок. Чёрт... Я скашиваю глаза и вижу, что Лили что-то очень увлечённо втолковывает присевшей около неё Гермионе и совершенно точно нас не слышит. — Это так очевидно? — выдыхаю я. — Мне — да. Детям — нет. Ты хорошо держишь лицо, мистер главный аврор. В тоне жены я слышу улыбку и гордость. Я склоняю голову и прижимаюсь щекой к её руке. Мы с Джинни давно вместе, и это кажется судьбой, предопределённостью. И естественным ходом моей и её истории. А то, что я оказался не совсем тем, кого она заслуживает, я, надеюсь, скрываю лучше, чем предпочтение одного ребёнка остальным своим отпрыскам. Однажды я спрошу её, смогла ли она рядом со мной стать счастливой. Но это будет не сейчас, не скоро. Не раньше момента, когда она начнёт красить волосы, скрывая седину, и разбавлять огневиски соком, чтобы не пьянеть слишком быстро. Рядом раздаётся странный треск, шипение и вспышка. Я резко разворачиваюсь. автоматически задвигая Джинни за спину, роняя в ладонь палочку, спрятанную в наручи на предплечье. — Гарри, это всего лишь фонарь! — смеётся она, но мне не смешно. — Мигает... Газовые фонари, освещающие платформу, начинают шипеть, мигать и гаснуть, один за другим, издавая серию коротких хлопающих взрывов. Зачем вообще здесь утром горят фонари? Резко сгущаются сумерки, вокзал пустеет, со стороны ушедшего поезда надвигается серебристый светящийся туман. Нет.... Нет. Нет! Голова взрывается ужасной болью, я хватаюсь за неё обеими руками и падаю на колени. Джинни склоняется надо мной, что-то кричит, но я лишь вижу, как беззвучно двигаются её яркие мягкие губы. А после меня уносит в темноту.

***

Я вдыхаю резко, словно выныриваю из глубины. Воздух прохладный, пахнет чистотой и чем‑то аптечным. Веки тяжёлые, но я упорно держу их открытыми. Когда зрение фокусируется, я вижу над собой очертания смутно знакомого высокого худого силуэта. Солнце светит человеку в спину и я всё никак не могу разглядеть его. — Гарри, — голос мягкий, но я помню, что в нём может звенеть сталь. Да неужели... — Гарри... Я так рад, что ты вернулся! И по дрогнувшему на последней фразе голосу я узнаю того, кого давным-давно потерял. Дамблдор.