Часть 3. Ювелирное попадание.

Дом Вала был похож на аквариум для хищных рыб — стекло, хром, мягкий золотистый свет, приглушённая музыка и лёгкий аромат яда в воздухе. Каждая поверхность — слишком блестящая, чтобы к ней хотелось прикасаться, а каждое лицо в зале — слишком натянуто улыбающееся. Энджел был сегодня «не артист, а обслуживающий персонал». На нём — чёрный жилет на голое тело, блестящие лакированные брюки, из которых было видно больше, чем прилично, и тяжёлый поднос с бокалами шампанского. Он ловил на себе взгляды мужчин и женщин, знал, что именно этого от него хотят — быть картинкой, фоновой деталью, но всё равно непрошено напрягался. Валентино сидел в центре зала, раскинувшись в кресле как хозяин мира. Рядом с ним — Вокс, облокотившийся на подлокотник, как будто они и правда были парой, и их взаимная неприязнь — лишь кокетство. Они обменивались колкими фразами, но оба улыбались, оба выглядели слишком довольными. Энджел, проходя мимо, уловил их разговор. — Вижу, ты всё ещё таскаешь с собой своих... любимцев, — лениво сказал Вокс, скользнув взглядом по Энджелу. — Ну, знаешь, хорошие вещи не выбрасывают, — отозвался Вал, даже не глядя в его сторону, но ладонь, лежавшая на подлокотнике, чуть дёрнулась, как если бы он хотел щёлкнуть пальцами и позвать. Паучок поставил поднос с напитками на столик рядом и выпрямился. Вал без слов взял его за запястье и слегка притянул к себе, будто проверяя, кто в зале заметит, что «официант» стоит слишком близко к хозяину. — Обслужи мистера Вокса, — сказал он тихо, но с той ленивой угрозой, которая всегда заставляла Энджела чувствовать холод под кожей. Вокс принял бокал, но не спешил отпустить руку Энджела. Большой палец легко скользнул по внутренней стороне его запястья — почти ласка, но с холодным подтекстом. — Спасибо, крошка. Вал, у тебя всегда отличный вкус... в аксессуарах. Мотылёк только хмыкнул, затянувшись сигаретой, и выпустил в сторону Энджела струю густого, едкого дыма. Глаза у него в этот момент блеснули тем самым обещанием, которое Энджел уже знал — сегодня ночью он снова получит дозу. Но пока что приходилось работать. С улыбкой, которая была слишком ровной, чтобы быть настоящей, Энджел разносил закуски, ловил на себе десятки взглядов и старался не думать, что каждая минута в этом доме — как затянувшаяся игра на выживание. Энджел сливался с атмосферой вечера, будто был не человеком, а частью её декораций. Мягкий шаг по мрамору, звон хрусталя на подносе, лёгкий изгиб талии, когда он проходил между креслами, — всё выглядело безупречно выверенным. Ни язв, ни закатывания глаз, ни привычных колкостей, что раньше летели в адрес клиентов. Только точность, плавность, подчинённый ритм. Почти смирение. Вокс заметил это первым — раньше, чем понял, почему вообще обратил внимание. Он лениво следил, как один из подвыпивших гостей шлёпнул Энджела по заднице. Паук замер на секунду, мягко улыбнулся и — будто нарочно — задержался под прицелом взгляда мужчины, прежде чем двинуться дальше. Не дерзко, не вызывающе. Слишком спокойно. Слишком выучено. — Ты это видишь? — Вокс чуть подался вперёд, голос его прозвучал лениво, но с едва заметным интересом. — Он сегодня какой-то… не свой. Ни искры, ни яда. Валентино не ответил сразу. Он затянулся сигарой, медленно выпустил дым, следя, как тот рассеивается, словно туман в лучах прожектора. Взгляд его скользнул за Энджелом — и на лице появилась та хищная полуулыбка, что всегда предвещала либо похвалу, либо наказание. — Замечаю, — протянул он лениво. — Мой паучок сегодня слишком тих. Может, он просто устал играть в дерзость. Или, может, понял, что иногда выгоднее быть послушным. — Или хочет, чтобы ты это заметил, — заметил Вокс, чуть прищурив глаза. Он говорил небрежно, но взгляд цеплялся за Энджела, когда тот проходил мимо — словно за сценой разворачивалось нечто куда более личное, чем просто вечер приёма. Вал коротко усмехнулся, отпивая из бокала: — Он всегда хочет, чтобы я заметил. Это его способ выживать. — Он откинулся в кресле, не сводя глаз с Энджела. — Иногда молчание громче крика. Энджел, будто чувствуя на себе их взгляды, плавно развернулся, чтобы взять новый поднос. Его движения были такими точными, что в них не осталось ни грана прежней живости — только идеально выстроенная роль. Он выглядел безупречно. И от этого — невыносимо чужим. Энджел, едва ступив на кухню, ощутил, как влажный жар зала — с запахом пота, вина и духов — сменяется прохладой металла и едким ароматом цитрусового моющего средства. Здесь было почти тихо. Только звон льда в шейкере да глухой рокот вентиляции. — Ну что, красотка, отдышался? — голос Черри донёсся сбоку. Через секунду она уже стояла рядом, опершись бедром о стол. В одной руке — дымящийся самокрут, в другой — бокал с густо-алым коктейлем. — На, глотни. Я мешала сама. Чтобы не грохнулся прямо на плиту. Энджел хмыкнул, взял бокал, упершись рукой в столешницу. — Да я норм, просто... жарко там, будто в аду. — Милашка, ты в аду, — ухмыльнулась Черри, выдыхая струйку дыма. — Так что расслабься, привычайся. — Она чуть склонила голову, прищурившись. — Хотя ты сегодня странный. Слишком тихий. Вал опять выжимает из тебя соки? Он хотел ответить — что-то в духе «всё под контролем», — но взгляд сам скользнул через приоткрытую дверь в зал. Свет. Мягкие тени. И среди них — женский силуэт. Плавное движение головы, отблеск света на длинных волосах, блеск розовых платформ. Он замер. Грета. Сердце пропустило удар. Потом — ещё. Мир будто сузился до одной точки. Она шла к выходу, и, словно почувствовав его взгляд, обернулась. На миг — их глаза встретились. Какого хуя?! Только миг. Но этого хватило, чтобы все звуки в кухне растворились. Хруст стекла. Он не сразу понял, что это его собственные пальцы разжались, и бокал срывается, разбиваясь о кафель. Красная жидкость расползлась по полу, как кровь. — Эй! — Черри вздрогнула, едва не уронив сигарету. — Ты чего, мать твою, делаешь?! Энджел не ответил. Глаза всё ещё были прикованы к двери — туда, где секунду назад стояла она. В груди что-то сжалось, дыхание оборвалось. Всё в нём кричало. Нет, нет, нет, только не сюда, сучка. Ты не посмеешь вторгнуться в мою идеальную жизнь. Осколки бокала разлетелись по полу, сверкнув в свете ламп. Липкая лужица напитка растекалась, пахла пряно и сладко, словно насмешка над тем, как внезапно мир пошёл трещинами. Бармен, чертыхаясь, метнулся за тряпкой, но Энджел стоял, будто вкопанный, одной рукой сжимая поднос, другой — край своей блузки, так крепко, что побелели суставы. — Эй, паук, у тебя чё, лапы из ж… — начал бармен, но Черри, глянув на его лицо, резко оборвала: — Заткнись. Он сейчас реально слетит с катушек. Энджел не слышал. Его взгляд был прикован к двери — туда, где секунду назад стояла она. Грета. Твою мать, что ей тут понадобилось?! Она что сталкерит меня, вот зараза... Сердце сжалось, в висках гулко стучала кровь, мир сузился до узкой линии света за дверью. Он даже не сразу понял, что дрожит. Пальцы, плечи, дыхание — всё. — Эндж, — Черри осторожно коснулась его плеча. — Эй, слышишь? Что с тобой? Он повернулся к ней резко, глаза блестели — растерянность, страх, что-то почти детское в этом взгляде. — Это… была она, — выдохнул он, будто слово само вырвалось. — Кто? — нахмурилась Черри. — Грета, — прошептал он. — Я видел её. Он знал, что должен вернуться в зал, улыбнуться, как ни в чём не бывало, что Валентино не прощает таких срывов. Но ноги уже сами несли его прочь из кухни, в сторону выхода. Черри с прищуром смотрела, как Энджел, так и не вернув себе дыхание, продолжает коситься в сторону выхода. — Эндж… — её голос стал ниже, почти дружеским. — Кто эта Грета? Ты выглядел так, будто тебя током ударило. Он выдохнул, отвёл взгляд, ловко пригладил одну из своих прядей, как будто хотел скрыть дрожь пальцев. — Никто, — слишком быстро, слишком ровно, будто заготовленная реплика. Чертова паскудина, которая рушит сука мою жизнь! — Ага, «никто»… — Черри опёрлась на стол, скрестив руки. — Ты от слова «никто» бокалы роняешь и чуть не вываливаешься из кухни, да? Энджел усмехнулся, но усмешка вышла пустой, фальшивой. — Может, я просто устал. Работы сегодня до жопы. — Нет, — Черри качнула головой. — Это личное. Я же тебя знаю, блин. Что между вами? — Между нами? — он вскинул брови, чуть наклонив голову. — Ты чё, сериалов насмотрелась? Не всё в этой жизни — твоя грёбаная драма. Черри ухмыльнулась краешком губ, но в глазах мелькнуло сомнение. Она всё ещё ждала ответ, а он в этот момент чувствовал, как сжимается в животе тяжёлый, ледяной ком. Он не собирался рассказывать. Ни про ту ночь, когда всё пошло под откос. Ни про то, как она сказала, что ждёт ребёнка. Ни про липкий страх и ненависть к себе, которые он тщательно запер где-то глубоко, под маской циничного блеска. — Забей, Черри, — тихо сказал он, отворачиваясь и шагая к стойке с едой. Она выдохнула сквозь зубы, но промолчала. Только проводила его взглядом — колючим, внимательным, тем самым, от которого не спрятаться. Энджел подхватил новый поднос, глухо выдохнул и поспешно шагнул обратно в зал. Свет и музыка ударили в глаза, но будто сквозь вату — всё стало размытым, приглушённым. Он двигался на автомате, улыбался гостям, наливая шампанское, но мысли упрямо тянулись куда-то за пределы этого вечера. Грета. Имя стукнуло внутри, как спущенная пружина. Он вспомнил — не лицо даже, а ощущение. Её глаза, фиалковые, с хищным блеском, смотрели снизу вверх — не с нежностью, а с жадным интересом, почти голодом. Кожа — чуть смуглая, гладкая, но на запястьях пробивались переливы зелени, тонкая чешуя, будто лист насекомьего панциря. Её пальцы… нет, клешни — не настоящие, деформация, два вытянутых сустава с изломом, кончики тёплые, цепкие. Они сжимали его, когда она двигалась. И тогда — он понял, кем она была. Богомол. Он знал запах — сладковато-металлический, едва уловимый, но не спутаешь. Когда-то, будучи ещё человеком, он читал о них: самки, которые откусывают головы своим самцам после спаривания. Символ чистого, биологического ужаса. А теперь он сам был частью этой абсурдной биологии Ада — паук и богомол. Какая-то мерзкая, адская ирония. Поднос в его руках дрогнул. — Господин, шампанское? — спросил он автоматически, даже не слыша свой голос. Как, чёрт возьми, он тогда позволил себе забыть о защите? Что его толкнуло? Пьяный азарт? Ложное ощущение, что он управляет ситуацией? Или желание быть желанным — хоть кем-то, хоть чем-то? Он сглотнул, чувствуя, как горло сжимается. Может, именно тогда в нём что-то треснуло. А теперь она снова здесь. Пока он ходил между столами, кланяясь, улыбаясь, разливая шампанское, память подсовывала ему куски прошлого — резкие, как вспышки фотоаппарата. Смех в полумраке номера, запах дешёвого парфюма, чьи-то руки, сжимающие слишком сильно, губы, которые звали, и голоса, смешанные с хрипами. Всё это сливалось в один бесконечный поток — одинаковые лица, одинаковые стоны, одинаковые обещания, что вот-вот заплатят чуть больше, если он будет “помягче”, “поглубже”, “поскромнее”. Он помнил всех и никого. Каждый клиент — как новая тень. Иногда мужчины, иногда женщины, иногда то и другое сразу. Сначала это казалось властью — он мог вызывать желание, управлять, продавать себя как продукт. А потом стало похоже на ритуал, где тело движется само, а сознание прячется куда-то вглубь, под кожу. Он всегда шутил, что его любовь — это контракт на час и щедрые чаевые. Но сейчас, вспоминая всё это, чувствовал лишь вязкое, серое отвращение. И вдруг — Грета. Не как остальные. Не клиентка. Не акт. Не сделка. Что-то другое, слишком живое, слишком близкое. Она не просила, не платила — просто взяла. И он позволил. Может, именно поэтому всё пошло к черту. Он поймал себя на мысли — почему вообще тогда?.. Со всеми — всегда, до последнего, без исключений. Резинки, таблетки, шприцы — всё по списку. Валентино не прощал ошибок, особенно тех, что оставляют следы. А с ней — нет. Он напрягся, будто холодный ком проскользнул под рёбра. Разве можно было что-то понять тогда, в пьяном угаре, когда в голове гудело и всё вокруг расплывалось, как в тумане? Он помнил только, что она что-то говорила — тихо, с улыбкой, не глядя прямо в глаза. Что-то вроде: «Я… раньше не делала этого. Никогда.» Целка. Точно мать твою. Гребанная девственница. Он даже хмыкнул тогда, не поверив сразу, а потом — не подумал вовсе. Просто решил, что с первого секса всё равно не забеременеет. Что презерватив только всё испортит. Он, блин, знал лучше. Знал все правила безопасных актов, всю дрянь, что передаётся от клиента к клиенту, видел, как коллеги загибались из-за неосторожности. И всё равно — сорвался, дурак, потому что на секунду поверил, что всё под контролем. Смешно. Контроль — последнее, что у него когда-либо было. Он расставлял на столике тарелки с мини-бургерами, бокалы, салфетки — всё в идеальной симметрии, почти машинально. Руки двигались быстро и точно, но мысли в это время были где-то далеко, будто на автопилоте. Ну приветик, папочка… — мелькнуло в голове с той же издёвкой, с какой он когда-то шутил на сцене. Поздравляю, ты сделал просто ювелирное попадание. Без прицела, без мозгов, без защиты — зато точно в цель. Он тихо усмехнулся, хотя усмешка получилась нервной. — Браво, Энджел, — пробормотал себе под нос, поправляя тарелку, чтобы идеально совпадали края скатерти и блюд. — Мировой чемпион по идиотизму. Он наклонился, переставляя бокалы, и на секунду его отражение в полированной поверхности стола — блёклое, с усталыми глазами и едва заметными блёстками на скулах — показалось ему чужим. Как, чёрт возьми, тебя угораздило так? Ответа не было. Только звон бокалов, смех гостей и тихое эхо где-то внутри — как глухой стук в груди, напоминающий, что всё, от чего он бежал, снова настигло.