Часть 4. Надрыв.

Иногда все мысли о тебе.

Ты огонь в ночи, в этой промозглой мгле.

Взгляд отвести я не могу.

Стой же, прошу, тебя прошу

Её комната находилась на втором этаже особняка — большого, дорогого дома, стоявшего на окраине Пинтраграмм Сити, в престижном районе Кармиллы, где неоновые вывески отражались в лакированных витринах бутиков, а воздух по вечерам был пропитан ароматом кофе, сигар и притворного спокойствия. Здесь жили демоны, для которых ад давно стал удобным местом обитания, а не наказанием. Всё вокруг дышало контролем, статусом и тонкой, почти стерильной роскошью. Гектор Лоран, отец Греты, сдержанный и требовательный отец, руководил целой сетью роскошных ресторанов в Имб - Сити. Каждый его день был расписан по часам: проверка финансовых отчётов, переговоры с поставщиками, контроль качества блюд и обслуживание элитных клиентов. Он не просто управлял — он властвовал, поддерживая репутацию семьи на высочайшем уровне. Хилари, его жена, при этом была не менее важной фигурой: она занималась разработкой меню, тщательно отбирая ингредиенты, продумывая каждый рецепт и сочетания вкусов. В её руках кухня становилась искусством, а блюда — маленькими произведениями гастрономии. Она следила, чтобы всё соответствовало стандартам и ожиданиям самой требовательной публики. Для расширения бизнеса Лоранов были вынуждены заключать сделки с оверлордами — могущественными инвесторами и покровителями, чьи ресурсы и влияние открывали доступ к элитным локациям в Имб Сити. Благодаря этим соглашениям семья могла приобрести ключевые участки под новые рестораны и обеспечивать их процветание, даже в самых конкурентных районах города. Так, помимо строгости и семейной дисциплины в особняке, жила ещё и бизнес-империя, от которой зависела жизнь многих сотрудников и поставщиков. Грета росла в этом окружении: с детства наблюдала за деловой хваткой родителей, за их постоянными сделками, переговорами и умением держать лицо в любой ситуации. Она понимала, что за блеском и роскошью стоят годы труда, ответственности и компромиссов с могущественными оверлордами, что делало её взрослой намного раньше времени. Особняк Лоранов возвышался над улицей, как молчаливое напоминание о том, что богатство может быть холодным. Белые стены, прямые линии архитектуры, ровно подстриженные кусты у ворот — всё будто говорило: здесь живут те, кто привык держать себя в руках. Внутри — мраморные полы, картины с демоническими мотивами, дорогая техника и ни одной детали, сделанной без вкуса. Но уюту в этом месте не было места. Грета часто чувствовала, как стены особняка давят на неё — холодом, порядком, безупречностью. Каждый вечер, возвращаясь домой, она ловила себя на мысли, что этот дом слишком большой для семьи, где никто по-настоящему не разговаривает. Гектор Лоран сидел в кабинете за дубовым столом, как в троне. Светлые, почти молочные глаза с вертикальными зрачками мелькали в отблеске монитора. Его кожа была бледнее, чем у жены, с лёгким оливковым оттенком, а на скулах виднелся зеленоватый перелив, будто под поверхностью кожи шевелилось нечто тонкое и живое. В нём было что-то от богомола — хладнокровная выверенность каждого жеста, неторопливое, угрожающее спокойствие. Хилари стояла на кухне — высокая, с глубоким смуглым тоном кожи, напоминающим карамель с лёгким блеском. Её черты были идеальны, но не по-человечески: слишком длинная шея, слишком тонкие запястья, лёгкий изгиб щёк, словно вырезанных из стекла. Когда она нарезала зелень, движение ножа было столь точным, что казалось, будто лезвие само подчиняется её мыслям. На миг в полумраке блеснули узкие, переливающиеся крылья за спиной — полупрозрачные, как у насекомого, — прежде чем исчезли. Джейсон — шестнадцатилетний, светлокожий, с едва заметным зелёным оттенком на веках и блестящими зрачками. Он сидел за столом, погружённый в учебник, и даже не шевельнулся, когда в дверях появилась сестра. Грета вошла, как вспышка. Смуглая кожа, контрастирующая с белизной стен, блестела мягко, словно под ней дышало золото. Тёмные кудри были собраны наспех, а в глазах отражалось то же пламя, что в её картинах. Она сбросила куртку на стул, прошла мимо матери и склонилась к вазе с розами. Провела пальцем по шипам, оставив тонкую царапину. Грета отличалась. Её кожа была теплее — тёмно-карамельная, волосы густые, темно-сиреневые с зелёным отливом на концах, а глаза — фиалковые, чуть раскосые, словно отражали её внутреннюю породу. Она унаследовала хищную грацию богомолов от матери, но в ней жила и другая, человеческая часть — более уязвимая, эмоциональная, неспособная жить под этой идеальной маской. — Ты опять была в городе? — спросил Гектор, не поднимая взгляда. — Ага, — коротко ответила она. — Искала вдохновение. — Надеюсь, не там же, где в прошлый раз, — холодно добавила Хилари, даже не взглянув. Грета усмехнулась, но промолчала. На втором этаже, за широкой дверью с медной ручкой, прятался её собственный мир. Комната, полная зелени — цветы, лианы, мох на стенах, террариумы с крошечными насекомыми, которых она выращивала. На полках стояли краски, банки с растворителями, холсты с мазками изумрудного, золота и фиолета. Повсюду царил живой, творческий хаос, будто сама комната дышала иначе, чем весь дом. На прикроватной тумбе лежал браслет — VIP PASS, тонкий, блестящий, с выгравированным кодом. Она не выбрасывала его, хоть и знала, что должна была. Именно с этим браслетом она вошла тогда в «Pink Velvet» — клуб, где выступал Энджел. Грета помнила, как впервые увидела его — ещё не вживую, а на старой кассете, которую достала через знакомого. Тогда ей было едва семнадцать, и она тайком включала видео поздно ночью, сидя в тени огромного шкафа, чтобы родители не заметили света экрана. На записи он сиял — дерзкий, хищный, красивый. Его движения были точными, гибкими, как у хищника, но с какой-то почти человеческой болью в глазах, которую она уловила сразу. Позже, уже в АдГрамме, она подписалась на него. Смотрела все его посты, сторис, даже нелепые шутки. Иногда ей казалось, что она знает его. Что за всей этой позой и глянцем скрывается кто-то настоящий. И однажды, собравшись, она купила тот самый VIP-браслет, чтобы попасть к нему. Чтобы увидеть не экранную маску, а живого Энджела. Она тогда не знала, чем всё закончится. Она просто хотела прикоснуться к мечте. Теперь браслет лежал на тумбе, тускло поблёскивая в свете лампы. Грета провела пальцем по гравировке, чувствуя, как холод металла будто оживает под её кожей. В памяти вспыхнули короткие, обрывочные кадры: огни сцены, его голос, его руки, тепло и то мгновение, после которого жизнь разделилась на до и после. Она сжала браслет в ладони. Он был её напоминанием и её виной. Она всё ещё не знала — проклинает ли его или всё ещё любит. Он был для неё чем-то вроде мечты — грязной, запретной, но настоящей. И уж точно она никогда не думала, что порно-звезда, которого она когда-то видела только на экране, оставит в ней не просто воспоминание, а след, от которого теперь не избавиться ни молитвами, ни временем. Пальцы Греты сжали край толстовки, и ладонь почти машинально легла на плоский живот. Движение вышло осторожным, почти нежным — таким, каким она раньше прикасалась к своим комнатным растениям, проверяя, не пересохла ли почва. Но вместо тепла и умиротворения под пальцами отозвалась лёгкая, мерзкая тошнота. Она знала, как это скрывать. Мягкая, чуть надменная улыбка, которую она включала на семейных ужинах, когда мать отпускала колкие комментарии, а отец, скользнув на ней взглядом, уже делал мысленные выводы. Только сейчас мысль о родителях обожгла острее обычного. Беременность. От демона, который… Да если бы они узнали, её бы просто вычеркнули из семьи, не подбирая слов. С тихим, раздражённым выдохом она рухнула в кресло-мешок, будто пыталась провалиться в него и исчезнуть. Потянулась за телефоном, экран тут же озарил её лицо холодным светом. Пальцы пролистали список чатов, пока взгляд не зацепился за имя, выделяющееся на фоне остальных. Паукан. Блондинистый, наглый, с тем самым ухмыльчатым взглядом, который до сих пор выводил её из себя. Он был единственным, кто коснулся этой тайны. Единственным, кто… в каком-то странном смысле принадлежал к этому будущему так же, как и она. Грета провела пальцем по экрану, открывая чат, и несколько секунд просто смотрела на пустую строку ввода. Её губы сжались, словно она готовилась к прыжку с высоты. Первое слово родилось в голове — простое, но тяжёлое, как камень. «Привет, Энтони...» Одно слово. Маленькое, незначительное — но оно будто застряло в пальцах, не давая нажать «отправить». Грета смотрела на него, как на мину, которую сама и поставила. В висках гулко отдавало, где-то под грудиной неприятно шевелилось чувство — смесь злости, страха и странного, почти нежелательного ожидания. Она отложила телефон, но не смогла отвести взгляд от экрана. Белый прямоугольник чата манил. На секунду ей показалось, что она видит его лицо — то самое, из клуба. Розовые глаза, уставшие, но всё ещё насмешливые. Он тогда пах алкоголем, сигаретами и чем-то сладким, приторным, будто грех растворили в сахарной пудре. «Какого чёрта я вообще думаю о нём?» — мысленно выругалась она, закрыв глаза. Но воспоминания уже рвались наружу. Тот вечер. Музыка, от которой вибрировал пол. Свет прожекторов, падающий на его кожу, заставлявший её мерцать, как атлас. Он двигался с той животной пластикой, что заставляла сердца замирать — опасно, слишком уверенно, с тем самым хищным шармом, который был неотделим от Энджела Даста. Тогда Грета ещё не знала, что за этим обаянием живёт что-то изломанное. Она просто смотрела, зачарованная, не в силах отвести глаз. А потом — закулисье, запах дешёвого шампуня и дыма. Его смех, его рука, лениво касающаяся её бедра. Тогда всё казалось сценой, как будто они оба играли, и никто не вспомнит реплики утром. Но теперь — она не могла не вспоминать. Короткий миг безумия, оставивший после себя не просто шрам, а новую жизнь. Она закрыла глаза. Под веками — розовые глаза паука. И голос, шепчущий ей когда-то в темноте: «Расслабься, детка. Я аккуратно.» Она снова взглянула на телефон. Курсор мигал внизу экрана, подталкивая к решению. Грета стиснула зубы, большим пальцем быстро набрала: «Нам нужно поговорить.» Палец завис над кнопкой. Если она отправит — пути назад не будет. В груди что-то щёлкнуло. Со звуком уведомления сообщение ушло. Тишина в комнате стала звенящей. Где-то за стеной, на кухне, мать смеялась — хрипло, почти хищно, над очередным как обычно глупым анекдотом отца. Грета опустила голову, сжимая телефон в ладонях. Свет софитов всё ещё жёг глаза, даже когда камеры давно выключили. Комната вокруг дышала перегретым воздухом — тяжёлым, насыщенным потом, пудрой и остатками сладковатого дыма. Энджел стоял в центре, ещё не успевший выйти из роли. На коже — блестки, на губах — привкус мятного блеска, а на языке — усталость. Он сбросил с плеч блестящий пиджак, который ассистент сунул ему в руки, и, обессиленно выдохнув, опустился в кресло. В зеркале напротив отражался не демон, а тень — размазанная красками усталости. Под глазами легли тёмные круги, а на шее проступил лёгкий след от микрофонного крепления. За дверью гримёрки шумели голоса — стилисты смеялись, кто-то ругался на помощника за испорченный реквизит, кто-то снимал сторис для “АдГрамма”. Всё это казалось где-то далеко, словно за стеной из стекла. Энджел прикрыл глаза, позволив себе пару секунд просто… не быть. Телефон на столике завибрировал. Один раз, потом второй. Он машинально потянулся к нему — рефлекс. Обычно там уведомления от агента, предложения по съёмкам, рекламные контракты. Иногда от Черри — короткие, грубые, но тёплые сообщения. Но когда он увидел имя в списке, плечи напряглись. Грета. Он уставился на экран, будто пытаясь убедить себя, что это ошибка, рассылка, спам, что угодно, только не она. Сообщение было коротким, но ударило, как по нерву: "Привет, Энтони..." Он долго сидел, не двигаясь. Сердце отозвалось лёгким, но ощутимым толчком. Память, предательски живая, рванулась из глубин — запах её кожи, то, как она смеялась, как смотрела снизу вверх с тем самым взглядом, в котором было и любопытство, и страх, и... что-то ещё. Он откинул голову на спинку кресла, прикрыл глаза и громко выдохнул, будто пытался выдуть из себя мысли. — Блять, опять ты… — пробормотал он сквозь зубы, даже не замечая, как в голосе дрогнула усталость. Он хотел бы рассмеяться, отшутиться, стереть всё и сделать вид, что не видел. Но пальцы почему-то не слушались. Он набрал первое слово — «чего?» — и тут же стёр. Потом написал «не помню», снова удалил. Экран отражал его лицо, искажённое холодным светом — лицо демона, который пытался играть равнодушие, но не мог. Внутри что-то ползло — неприятное, липкое чувство, будто кто-то снова вытащил наружу ту часть его, о которой он старательно молчал. Он заблокировал телефон и кинул его на стол, не выдержав. Секунда — тишина. Потом снова вибрация. Ещё одно сообщение. «Нам нужно поговорить.» Энджел сжал челюсть, чувствуя, как внутри поднимается раздражение — и не на неё, а на себя. Он знал этот сценарий. Он видел его сотни раз — клиенты, бывшие, фанаты, все они хотели кусочек внимания, крупицу славы, каплю близости. Но с ней всё было… не так. Слишком не так. Он поднялся, прошёл к зеркалу. В отражении — идеально выстроенный образ. Макияж. Улыбка. Всё под контролем. — Ну что, — усмехнулся он самому себе, — снова откопала своего демона, а, детка? Он на секунду закрыл глаза, и перед внутренним взором вспыхнула сцена — комната, приглушённый свет, запах пота и духов, её фиалковые глаза, когда она впервые произнесла его имя. Тогда он не думал, не рассчитывал, просто плыл по течению. Теперь же волна, которую он сам пустил, возвращалась. Съёмки выжали из него всё до последней капли энергии. Плотный грим, сверкающий под софитами, как будто сам свет пытался прожечь кожу, влажный пот, липнущий к сценическому костюму, десятки одинаковых поз, повторяемых снова и снова — всё это оставило в мышцах тяжесть, будто каменные гири, а в голове — тягучее, почти наркотическое безразличие ко всему, кроме горячего душа и тихого уединения. Он оперся спиной о холодную стену спальни, позволяя телу немного расслабиться, и зажёг сигарету. Тяжёлый дым обжигал горло, но в нём была какая-то странная утешительная привычность. Пальцы машинально потянулись к телефону — старый ритуал: пролистывать ленту, проверять, жив ли мир без него, хотя в глубине понимал, что это лишь пустая трата времени. Сотни всплывающих иконок, сообщений от агентов, подписчиков, партнёров… и среди них одно имя снова зацепило взгляд, будто магнит: Грета. Он тяжело выдохнул, раздражение сразу вспыхнуло огнём: она — эта чертовски настырная, своевольная, непредсказуемая — всегда умела появляться в момент, когда его защита была слабейшей, когда усталость съедала всё рассудительное мышление. И даже сейчас, когда он был уставший, истощённый, каждое слово, которое она могла написать, казалось внутри него как маленький взрыв. Он не хотел думать о ней, но мысли сами выпрыгивали из уголков сознания. Телефон, словно обладая собственной волей, раскрыл чат. На экране — короткая фраза, простая, почти невинная, но достаточно острая, чтобы пробудить старую дрожь внутри: "Нам надо поговорить" Энджел моргнул. Звуки спальни, тихий скрип мебели, лёгкий ветер от открытого окна — всё растворилось, как будто существовал только экран и это сообщение. Он медленно набрал ответ, каждое слово давалось с усилием, словно метил тяжёлым камнем в пустоту: "Тебе что нужно?" Секунда. Другая. Экран мигнул — новое уведомление. Он поймал себя на том, что не может отвести взгляд, будто ждёт, что она скажет что-то большее, что выведет его из равновесия окончательно. Сердце слегка ускорилось, грудь сжалась, а в голове прокручивались воспоминания: запах её кожи, лёгкая дрожь рук, что он чувствовал в тот раз, её фиалковые глаза, которые смотрели на него с такой интенсивностью, что всё остальное — мир, его работа, усталость — переставало существовать. Энджел закрыл глаза, потянулся плечами, пытаясь сбросить с себя этот внутренний зуд, но мысли не отпускали. Она умела оставлять след там, где его никто не видел. Она была как вирус, который не лечится временем, не вычёркивается блокировкой. Грета сидела, сжавшись на мягком краю кресла-мешка, и ощущала, как каждое дыхание отдаётся тяжёлым эхом в груди. Пальцы машинально гладили плоский живот под толстовкой, словно проверяя, что это действительно она, и что внутри действительно что-то есть — маленькая жизнь, связанная с ним. Лёгкая тошнота покалывала в желудке, и холодок страха скользил по позвоночнику, но она умела маскировать это под привычную натянутую улыбку, ту самую, что помогала выживать среди родительских придирок и ожиданий. Воспоминания о той ночи всплыли сами собой — ночь, когда их тела говорили больше слов, когда всё было честно и открыто. Его руки оставили не только след на коже, но и отметку на душе, глубокую и неизгладимую. Грета знала, что ребёнок, который теперь рос под её сердцем, — не случайность. Он был частью их обоих, символом чего-то большего, чем просто физическая близость. Страх переплетался с надеждой. Её родители — демоны-богомолы, каждый с собственным характером и манерой видеть мир. Они не поймут. Но Грета знала, что нужно что-то предпринять, завериться чеьй-то поддержкой. Пальцы дрожали, текст рождался тяжело, каждое слово — как камень, который нужно было аккуратно положить на поверхность без трещин: "Я пойму, если ты не поверишь мне, но, пожалуйста, Энджел… Ты был единственным, с кем я была тогда. Тем, кто оставил во мне не просто воспоминания, а часть себя. Этот ребёнок — твой, только твой" Энджел понятия не имел, через что на самом деле проходила Грета. Он не знал о давлении отца, холодности матери и о том, как ей приходилось каждый день скрывать растущую беременность. Для него всё это было чуждо, словно происходило в другой жизни, и он даже не пытался вникнуть. Для него Грета — просто одна из многих, кто цеплялся за него. Его мысли были заняты только тем, как избавиться от неё, от её постоянного присутствия, которое казалось тенью на каждом его шаге. Он раздражённо пролистывал её сообщения, чувствуя усталость и злость. «Что тебе ещё нужно?» — думал он, сжимая телефон так, что пальцы побелели. Особенно его бесило, что она пришла на вечер Валентино. Там всё должно быть идеально, каждый шаг контролируемый. А она, словно вызывая, появилась и разрушила его систему контроля. Он сидел, сжимая телефон, раздражённый и бессильный одновременно. Хотел уйти, забыться, но напоминания о ней не давали покоя, преследовали, не оставляя ни минуты тишины. Пальцы дрожали, но он быстро начал печатать, выплёскивая всю злость и раздражение, которую сдерживал всю ночь: "Чёрт возьми, какого хрена ты не предохранялась?!" — начал он сразу, без всякой подготовки. "Ты вообще понимаешь, что делаешь?! Я пахал всю ночь, работал как идиот, не спал, не ел нормально, а ты присылаешь мне это сообщение?!" "Я не какой-то там «хороший папочка» для твоего ребёнка!" — пальцы стучали по экрану с бешеной скоростью. — "Я не твой спаситель, не тот, кто будет сидеть и трястись, пока ты решаешь, что делать с этим… дерьмом!" "Если хочешь что-то делать — делай. Аборт, планирование, что угодно, но не пиши мне сюда! Не тащи эту проблему в мою жизнь!" "Я не собираюсь быть твоей совестью, твоим героем и точно не буду кормить эту ситуацию вниманием. Решай сама, но убери это из моей головы." Энджел на секунду остановился, тяжело вздохнул, пальцы дрожали от напряжения, но всё же нажал «отправить». Чувство облегчения и ярости смешалось, словно огонь с ледяной водой. Теперь всё зависело от неё, но в его сознании на секунду воцарилась тишина: он сделал всё, что считал нужным, чтобы дистанцироваться, пусть даже словами, которые выжгли бы любую связь.